Жанр: Любовные романы
Стремглав к обрыву
...сообщить родителям не по телефону.
О Боже, родители! Я о них совсем забыла. — А обязательно им сообщать?
Она вздохнула:
— Руфь, прилягте и отдохните. Сейчас не стоит продолжать
разговор. — Она помогла мне встать со стула и перебраться на диван,
куда я без возражений легла. — Я соберу ваши вещи. Собственно говоря,
все вещи, и наши тоже. Дети не смогут здесь оставаться. А за Уолтером пошлю
машину, когда он все тут закончит. Или приедет автобусом.
— Мне очень жаль, что мы причинили вам столько беспокойства, —
промямлила я ей вслед.
Она обернулась и хотела что-то сказать, но передумала и молча вышла из
комнаты.
Не помню, что происходило потом. Придя в себя, я обнаружила, что сижу на
заднем сиденье в машине Штаммов и смотрю в окно. На церковь Св. Марка.
—
Нет! — сказала я.
Три головы повернулись ко мне. У Бориса лицо совсем белое, у Лотты красное,
опухшее и некрасивое.
— К сожалению, это правда, Руфь, — сказала Хелен.
Дело не в том, миссис Штамм, что я заснула и забыла, а теперь
вспомнила и не хочу поверить. Я не забыла — и не забуду никогда. Но дело в
том, что мне теперь с этим жить. Я с завистью посмотрела на опухшее от слез лицо Лотты.
Может, если бы я удивилась, хотя бы на миг, я тоже смогла бы
заплакать. — Я хотела сказать: нет, я не могу туда идти.
— Придется — рано или поздно.
— В кризисной ситуации все почему-то говорят штампами.
— В кризисной ситуации не до стилистических тонкостей.
— Верно, верно, — ответила я, откинулась на сиденье и закрыла
глаза.
— Руфь?
Я открыла глаза.
— Пойти с вами?
— Да.
Она вышла из машины. Я открыла дверцу, она помогла мне выбраться, потом
вернулась к багажнику и достала оттуда мой саквояж. Я внезапно рассвирепела,
увидев через стекло Лотту, которая сжалась в комочек и опять плакала.
— Чего ты так убиваешься? Это же не твой брат! Миссис Штамм ждала меня
на ступеньках дома с саквояжем в руке. Я открыла дверь, и мы начали
подниматься по лестнице. Дойдя до середины, я заметила, что иду на цыпочках.
— О Господи! Папа! — прошептала я, когда мы добрались до нашей
площадки. — Который час?
— Половина пятого.
— Тогда все в порядке. Он еще дома.
Она кивнула.
— Он поможет мне, — объяснила я. — Сказать маме. Не
представляю, что с ней будет.
Я открыла дверь своим ключом. Мамы в кухне не было. Отец сидел за столом и
крутил ручку приемника.
— Ха! — воскликнул он. — На день раньше. Не вынесла!
Я помотала головой и прошла вперед, чтобы миссис Штамм могла войти в кухню.
— Папа, познакомься, это миссис Штамм. Он встал и подошел к нам со
словами:
— Здравствуйте, очень приятно, — нимало не смутившись оттого, что
минуту назад оскорбил ее.
— Мне тоже, — ответила она, протягивая ему руку, — и очень
жаль, что при столь печальных обстоятельствах.
— Что? — Он посмотрел на меня. — Каких таких обстоятельствах?
Я попыталась ответить и не смогла. Даже ему. А матери?
— Где твой брат?
— Мистер Кософф, — сказала Хелен, — присядьте, прошу вас.
— Где Мартин? — повторил он, не обращая на нее внимания.
— Папа, сядь, пожалуйста.
— Прекрати! — рявкнул он. — Мне все это не нравится. Чужие
люди являются в мой дом и приказывают мне сесть. Я не желаю садиться. Я хочу
знать, где твой брат.
— Он умер.
Все-таки я это сказала. Но слишком прямо. Слишком быстро. Надо было
подготовить его, рассказать про несчастный случай, а я растерялась оттого,
что он на меня закричал. Отец никогда не повышал на меня голос. Бушевал,
придя домой после родительского собрания, если меня там недостаточно
хвалили; громко ругал продавца, если я приносила из магазина
какую-то
дрянь
; возмущался подружкой, которая, по его мнению, втянула меня в
неприятности. Но никогда не кричал на меня — до сих пор. А ведь он еще
ничего не знал.
В комнате повисла мертвая тишина. Мертвая, как Мартин. Отец уставился на
меня. Молча ждал объяснений.
— Он катался на лыжах, папа. Несчастный случай. По глупости — никто не
ожидал. У него хорошо получалось, но он хотел еще лучше. Ты же знаешь
Мартина — он хотел съехать с самой высокой вершины. Ему не разрешали, никто
не разрешал, ни инструктор, никто; инструктор сказал, что ни в коем случае
не позволит, но он все равно поехал, когда никто не видел.
Ни слова.
— Папа!
Молчание. Я сделала шаг и протянула к нему руку. Он оттолкнул меня с такой
силой, что я отлетела на несколько шагов и ударилась головой о цементный
край душевой кабинки. Не веря себе, уставилась на него.
— Мистер Кософф...
— Молчать! — сказал он, не отрывая от меня взгляда.
— Я понимаю ваши чувства, мистер Кософф, но все же...
— Вон отсюда!
— Мне уйти, Руфь?
— Руфь тогда будет здесь командовать, когда сама будет платить за
квартиру.
— Я подожду на улице, Руфь. Если ваши родственники захотят узнать какие-
то формальные процедуры...
— Вон!!!
Она вышла из кухни. Раздался звук ее шагов на площадке. От удара болела
голова, но эта была чужая боль. Внизу со скрипом открылась и захлопнулась
дверь, а он так и не отрывал взгляда от моего лица.
Папа, папа, Мартин был таким, каким был, и то, что он... что с ним
произошло, можно как-то объяснить. Но что произошло с нами — почему ты так
на меня смотришь? — Где мама? — В мертвой тишине вопрос прозвучал резко.
— Какая тебе разница?
— Я...
— Тебе же плевать, плевать! На нее, на Мартина, на всех нас. На всех,
кроме собственной персоны!
— Папочка, папа, не надо. Пожалуйста, перестань. Ты не понимаешь, что
говоришь.
— Это я-то не понимаю?
— Папа, я пойду. Пройдусь немного и скоро вернусь. Отпусти меня...
Он плюнул на пол, как будто мне в лицо. Стало трудно дышать, я словно
окаменела и не могла пошевелиться.
— Что ты сделал? — спросила я шепотом.
— Это я что сделал? Сама убила брата, а теперь спрашиваешь, что я
сделал?
Мне казалось, все это происходит с кем-то другим, а я только наблюдаю со
стороны.
— Ты с ума сошел, — сказала я. — Как ты мог подумать...
— А тут и думать нечего. — Он перестал кричать, потому что я
перестала говорить шепотом. — Разве не ты потащила его туда? А кто
столкнул его с горы, хотя он никогда в жизни не стоял на лыжах?
— Да меня там не было! Были только Штаммы и инструктор. И Мартин не в
первый раз встал на лыжи, и у него все прекрасно получалось, а инструктор не
разрешил ему спускаться с вершины, но он все равно поехал. — Горло
перехватило, но слез не было.
— А ты стояла и смотрела.
— Говорю же тебе —
меня там не было.
— Должна была быть! Ты за него отвечала. Взяла младшего брата с собой,
так надо было за ним смотреть.
— Младший брат! У нас с ним разница меньше года.
— Ну так и что? Раньше тебе это не мешало. Девятнадцать лет командовала
им, как хотела...
— Что-что?
— Что слышишь! — опять закричал отец. — Девятнадцать лет
указывала ему, что делать, и он слушался, слушался даже против воли. А тут
вдруг пальцем не пошевелила, чтобы спасти его от смерти. Почему, интересно
знать? А?
— Давай, объясни мне почему. — Мой голос дрожал.
— А потому что тебе плевать, вот почему! Ты, видно, и не хотела его
остановить. Может, тебе не нравилось, как он себя ведет. Взрослеет. Не
слушает больше старшую сестру, открыв рот. Зато теперь у тебя будет
отдельная комната. На тебя будут больше тратить, да? Тебе же деньги дороже
людей, Руфи, такая уж ты уродилась.
— Ты, — очень медленно и отчетливо произнесла я, — ты...
мерзкий... грязный... подлый старик.
Он бросился ко мне, будто хотел меня задушить.
— Ты-мерзкий-грязный-подлый-старик! — выкрикнула я и пнула его в
пах. От боли он сложился пополам, отлетел к столу и упал.
— Шлюха! — прорычал он сквозь стиснутые зубы.
— Ты превратил его жизнь в такой кошмар, что он не мог жить в этом
доме! Не мог сюда вернуться! Ты что, старый дурак, не понимаешь, он же
специально это сделал?! Конечно, не надо было его брать с собой. Надо было
сообразить: он поживет по-человечески и не сможет вернуться и снова терпеть
твои штучки.
Это из-за тебя он себя убил!
— Врешь! — Он попытался встать, опираясь на стул. Стул с треском развалился. — Врешь!
— Да, убил себя! Специально врезался в дерево. Вокруг было полно места,
и ему пришлось как следует рассчитать, чтобы не промахнуться. Он врезался в
самую середину, вместо лица была кровавая каша. Меня там не было. Мне потом
рассказали. Все, кто видел, подтвердят. Миссис Штамм до сих пор не может
опомниться, какое безумие, ехать с горы и покончить с собой.
Врезаться в дерево, разбить голову — обнять ствол и остаться висеть на нем.
Он тяжело оперся о стол и обессиленно выдохнул:
— Убирайся из моего дома!
— Из твоего дома! — в истерике крикнула я. — Из этой вонючей
дыры! С радостью! Нашел чем пугать! Почему у тебя самого не хватает духу
уехать отсюда? Что ты будешь делать, когда этот паршивый дом снесут и
придется ковылять после работы через весь город?
Я наклонилась за саквояжем. Отец схватил меня за руку. Размахнувшись, я
ударила его саквояжем по голове. Он потерял сознание и рухнул на пол. Я
выскочила из квартиры и начала спускаться по лестнице. Руки дрожали. Если бы
я споткнулась, то вряд ли бы смогла ухватиться за перила. Но я благополучно
добралась до первого этажа и остановилась на площадке, чтобы отдышаться и
хоть немного успокоиться.
Потом вышла на улицу и тщательно закрыла за собой дверь. Обернулась и в
последний раз посмотрела на наш дом, чтобы запомнить его во всем безобразии.
Направилась к машине, стоявшей у обочины. Пройдя несколько шагов, подвернула
ногу и упала, больно ударившись плечом о тротуар; саквояж спас от удара
голову.
Глава 4
Помню звук удара и ощущение грубой ткани на щеке, когда голова стукнулась о
саквояж. Потом я потеряла сознание и, очнувшись, услышала голос Хелен Штамм.
Я открыла глаза и с трудом села. Было больно смотреть, я сощурилась, но это
мало помогло. Мимо проходила женщина; я видела подол ее черного платья,
грубые чулки, палец с огромной мозолью, торчащий из рваной черной туфли. На
лицо я не взглянула — даже когда она остановилась и уставилась на меня. Мне
не пришло в голову, что я с ней, возможно, знакома. Я не могла сообразить,
где нахожусь.
Хелен Штамм помогла мне подняться. Я хотела наклониться за саквояжем, но она
сама подняла его. Открыла дверцу машины. Садясь в нее, я встретилась
взглядом с той женщиной в черном платье. Она не отвела глаз и продолжала без
тени смущения смотреть на меня. Нахальство нищих. Я села на заднее сиденье,
и Хелен Штамм захлопнула дверцу. Борис спал впереди, прислонившись к плечу
Лотты. Лотта, словно окаменела, даже не повернула головы, когда мать села
рядом с ней и включила зажигание. Мы проехали мимо дома Теи, и я по привычке
поискала ее глазами.
Надо позвонить Tee, сразу после...
Сразу после чего? Я сжала виски, боль немного утихла, но я так и не
закончила мысль. Долго искала слово, которое подсказало бы мне, что надо
сделать, прежде чем позвонить Tee. Даже обернулась и посмотрела на ее дом,
но ничего не придумала.
Надо где-то устроиться... да-да, устроиться. Но где и как? Куда меня везут?
Я чуть не попросила остановить машину, хотела зайти к Tee, но вовремя
поняла, что, если ее не окажется дома, мне ведь некуда деться.
Мы повернули и выехали на Третью авеню. Куда мы все-таки едем?
Дэвид! Я испугалась — впервые с того момента, как увидела ненависть на лице отца.
Резко наклонилась к переднему сиденью, словно преодолевая сопротивление —
чье?
Как известить Дэвида? Можно позвонить. А если его нет дома? Или
ответит она? Повесить трубку и позвонить позже, идиотка. Но звонок тоже
денег стоит. Я чуть не рассмеялась вслух. Какие глупости лезут в голову. Чего только не
придумаешь!
Мама! Как сказать маме? Меня охватила паника. Я почувствовала себя насильно оторванной — от чего, от
кого? От дома? От родных? От друзей? Но я смогу видеться с теми, с кем
захочу. Кроме матери, которой могут запретить встречаться со мной. Тяжело,
но не смертельно. Я любила ее, но давно не искала у нее ни помощи, ни
утешения. Да и какой совет она могла дать? Что-нибудь вроде
женщина должна
терпеть
. Может, так и положено добропорядочной еврейской жене. Она
убеждена, что никто не мешает нам жить так, как мы хотим. Не умеет смотреть
на всех нас беспристрастно. Готова одобрить любые наши поступки, даже самые
недостойные. Где уж тут ждать от нее утешения.
Слепая вера не для меня. Я взглянула на затылок Хелен Штамм и вздрогнула. Забилась в угол сиденья,
свернулась в комочек. Меня начало знобить.
Вдруг стало жарко, во рту пересохло, но дрожь не унималась. Я подтянула к
себе саквояж. Долго не могла открыть замок: тряслись руки. Сумка лежала
сверху. Я достала сигареты и спички, хотела закурить, но спичка никак не
зажигалась. После нескольких безуспешных попыток я поняла, что курить не
хочу, и бросила сигарету на пол. Высыпала содержимое сумки рядом с собой на
сиденье, кошелек, помада, футляр с зубной щеткой, щетка для волос, кое-что
из одежды. Нет банковской книжки! В панике я искала ее, потом вспомнила, что
она в другом отделении. Надо расстегнуть молнию. Она не расстегивалась, и я
так сильно дернула, что оторвала ее. Вытащила книжку и проверила последнюю
запись: тысяча двести семьдесят долларов двадцать семь центов. Перелистнула
несколько страниц назад. Тысяча тридцать три доллара сорок два цента в
сентябре, после лета у Штаммов; восемьсот шестьдесят восемь долларов
двенадцать центов в конце июня, перед тем как я с ними уехала; дальше сумма
равномерно уменьшалась на пять центов каждый месяц, пока не достигла пяти
долларов — первоначального вклада, сделанного пятнадцатого июня сорок
шестого года, через полчаса после того, как я получила свою первую зарплату.
Я устроилась на лето продавщицей в большой магазин. Казалось, буквы тоже
дрожат — кружилась голова. Кружилась и раскалывалась от боли, книжка дрожала
в руках, все перепуталось, и я вдруг решила, что смотрю не на первую запись
— на последнюю.
— Произошла ошибка, — сказала я чужим, металлическим
голосом, — пожалуйста, отвезите меня в банк.
Машина не двигалась с места. Я посмотрела вокруг. Мотор не работал. Хелен
Штамм смотрела на меня.
— Пожалуйста, — сквозь слезы попросила я ее, — отвезите меня
в банк, пока он не закрылся. С моим счетом что-то не в порядке.
— Уже поздно, Руфь, — ответила она очень спокойно, и я поняла, что
она не представляет себе, какая ужасная произошла ошибка. — Мы позвоним
им завтра утром.
— Утром, — сказала я, прижимая к себе книжку, — они отдадут
мои деньги кому-нибудь другому. — Я заплакала. — Может, уже
отдали.
— Позвольте мне взглянуть, Руфь. — Она протянула руку, и я
неохотно отдала ей книжку.
— Не вижу никаких ошибок, — сказала она. — По-моему, все в
порядке.
— Боже мой, посмотрите. Вот сюда. Тут написано, что у меня на счету
всего пять долларов.
— Нет. Ничего подобного. Тут написано, что на двадцать второе декабря
пятидесятого года у вас тысяча двести семьдесят долларов и двадцать семь
центов. Это последняя запись.
Я выхватила у нее книжку, чтобы убедиться. В самом деле. Я рассмеялась.
— Вы правы. Не знаю, что на меня нашло. — Я снова рассмеялась.
— Шок и переутомление, — поставила она диагноз.
Еще смешнее — говорить
шок
про чековую книжку. Я так смеялась, что
закололо под ложечкой и по лицу потекли слезы. Потом вдруг мне снова стало
холодно, и я заплакала. И положила голову на выброшенную из сумки одежду.
— Руфь, вы сможете дойти до квартиры?
Я хотела ответить, но рыдания сотрясали все тело. Хлопнула дверца, надо мной
раздался голос Хелен, и она взяла меня за руку:
— Давайте, Руфь. Попробуйте встать. Я помогу вам.
— Не-е-е-е-т, — простонала я, пытаясь высвободиться.
Она отпустила меня. Потом кто-то вытащил саквояж и сумку у меня из-под
головы, я почувствовала, что касаюсь щекой прохладной обивки сиденья и
громко плачу. Кто-то что-то говорил, обращаясь непонятно к кому. Меня
завернули во что-то теплое, и я еще долго не могла согреться.
Проснувшись, я увидела, что лежу на кровати. Наверное, у Штаммов, в комнате
для гостей. Комната очень красивая. Почти такая же большая, как та, которую
я занимала в их загородном доме, с бледно-желтыми обоями, серым ковром на
полу и серыми бархатными шторами. Я полежала еще немного, встала,
потянулась. Все тело ломило, мне хотелось вымыться, поесть и в туалет.
Покачиваясь, я вышла из комнаты и побрела по коридору. Вокруг ни души. Я
добралась до библиотеки, постучала и вошла. Хелен Штамм сидела на кожаной
кушетке, откинув на спинку голову, с сигарой и руке. Рядом с ней на кушетке
лежала книга. В комнате было сильно накурено. Увидев меня, она подняла
голову.
— Здравствуйте, Руфь. Не слышала, как вы вошли.
— Здравствуйте.
Мне было неловко. Колени дрожали, я прислонилась к двери, чтобы не упасть.
Она подошла ко мне. Прокуренная насквозь; от одежды невыносимо пахнет
табаком. Меня затошнило.
— Вы нашли свои вещи в комнате для гостей? — спросила она. —
Я посоветовала бы вам принять горячую ванну, переодеться и поесть — именно в
такой последовательности.
— Боюсь, я причиняю...
— Глупости.
Она вывела меня в коридор и проводила до комнаты. Мой саквояж стоял на
обтянутом оливковой кожей кресле у окна; с ручки кресла свешивался розовый
купальный халат, скорее всего Лоттин. Я присела на кресло. Миссис Штамм
пошла в ванную, и через минуту я услышала шум льющейся воды.
— Я не могла вспомнить, был ли у вас с собой халат. Это Лоттин. Я давно
отложила его с вещами, которые, возможно, вам подойдут. К столу можно выйти
в нем, переодеваться необязательно. Вы наверняка умираете с голоду. Если бы
еда сейчас могла вам доставить удовольствие, я предложила бы сначала поесть.
Я буду в столовой или библиотеке. — Она быстро вышла, чтобы я не успела
ее поблагодарить.
Раздевшись, я бросила одежду на пол. Выглядела она так, будто ее носили, не
снимая, лет сто. Вода в ванне показалась мне слишком горячей, но я осторожно
вступила в нее и начала медленно садиться, задерживая дыхание, пока тело не
привыкло. Наконец я вытянулась, откинулась назад и прикрыла глаза. Через
минуту, почувствовав, что засыпаю, села, тщательно вымылась, потом включила
воду и вымыла под краном голову. Надела халат и открыла саквояж, чтобы
достать щетку. Все вещи, которые я обычно держала в сумке, включая
банковскую книжку, были кое-как засунуты в саквояж вместе с одеждой. Я долго
не могла понять, почему книжка так смялась. Потом посмотрела на последнюю
запись и все вспомнила. Убрала книжку на место, закрыла саквояж, расчесала
мокрые волосы щеткой и пошла в столовую, пересилив желание схватить вещи в
охапку и навсегда убежать из этого дома.
Хелен Штамм пила кофе и читала газету за большим столом. Я села рядом, взяла
предложенную сигарету. Она налила себе и мне кофе, а через минуту Фернет
внесла яичницу с ветчиной и свежие булочки. Я набросилась на еду,
благодарная Хелен Штамм за то, что она углубилась в чтение и не пытается
занять меня разговором. Остановилась, лишь когда булочки кончились. И, к
своему удивлению, зевнула. Она опустила газету и улыбнулась мне:
— Не выспались?
— Похоже. Хотя должна была — столько спала... Она пожала плечами:
— Должна, не должна. В такой ситуации это не имеет значения.
Мы молчали, пока Фернет убирала посуду. Я еще раз зевнула.
— Поспите еще, Руфь. Совершенно необязательно из вежливости сидеть со
мной.
— Мне кажется... — Надо было что-то сказать, поблагодарить за
гостеприимство и заверить... Но, по совести, я не могла заверить их, что
скоро избавлю их от своего присутствия. Я не имела ни малейшего
представления, что делать дальше. — Мне бы не хотелось злоупотреблять
нашим гостеприимством.
— Ерунда. Сейчас вам негде жить, и вы не причиняете нам ни малейшего
неудобства. Не уверена, что вы сможете или захотите вернуться домой...
— Нет, — не задумываясь, ответила я, — ни за что. Никогда.
— Что ж, во всяком случае вы можете жить здесь сколько понадобится. Я
бы даже не возражала, если бы вы остались у нас до окончания университета.
Я была потрясена. Она проявляла обо мне необыкновенную заботу, но не ее
доброта так удивила меня. Мне стало ужасно стыдно из-за своего прежнего
отношения к ней. И еще из-за того, что я и сейчас не испытывала к ней
симпатии и в ее присутствии чувствовала себя скованно, хотя от прежней
ненависти не осталось и следа. Я покраснела и принялась тщательно собирать
хлебные крошки со скатерти.
— Я не...
Что — не? Не знаешь, что сказать? Пожалуй, но не это главное. Я не
понимаю. — Я не... мне трудно понять вашу... то, что вы так добры ко мне, ведь
я... — Я решила, что лучше не продолжать.
— Все очень просто, — ответила она, и я увидела, что она
улыбается. — Во-первых, есть простое человеческое сочувствие, вполне
естественное после случившегося. Ну, а во-вторых, мы помогаем людям, исходя
из нашего к ним отношения, а не из того, как они относятся к нам. Согласны?
Я не могла взглянуть на нее и продолжала собирать крошки. Казалось, я не
спала несколько дней.
— Идите, Руфь. Вы же вот-вот заснете. Я встала:
— Мне бы хотелось чем-нибудь...
— Пусть это вас не волнует, — прервала она меня. И добавила, видя,
что я стою в нерешительности: — Вот что, Руфь. Если мое гостеприимство
кажется вам слишком большим благодеянием, скажите себе:
Она делает это,
чтобы расположить меня к себе на тот случай, если мои родители возбудят дело
о причастности Штаммов к гибели Мартина и на суде я буду выступать
свидетелем обвинения
.
Я уставилась на нее в полной растерянности. Так не шутят, но ведь и всерьез
такого не говорят. Да нет, конечно, это шутка.
— Вы шутите?
— Ох, — отмахнулась она, — какое это имеет значение? В самом
деле — какое? — И быстро вышла из комнаты.
Я вернулась к себе, неслышно ступая по зеленому ковру в коридоре. Сняла
халат, забралась под одеяло... и не смогла вспомнить, о чем спрашивала я,
что ответила она.
Я проснулась и опять захотела есть. Умылась, вышла в столовую, ожидая
увидеть там Хелен Штамм, но встретилась с ее мужем. Возле его тарелки стояла
большая бутылка виски. Он встал, подошел ко мне, взял мои ладони в свои,
крепко сжал. На нем до сих пор был тот же лыжный костюм, что вчера. Он не
успел побриться, и оказалось, что борода у него не седая. Глаза ввалились и
покраснели, вид у него был измученный. У меня задрожали губы, слезы
навернулись на глаза и похолодели ладони.
— Руфь, не знаю, что вам сказать в утешение.
Я кивнула.
Фернет принесла сэндвичи. Слегка смутившись, мы отошли друг от друга и сели
за стол. Он попросил ее принести второй стакан и еще льда и, когда она
вернулась, налил мне виски. Я взяла сэндвич. Он доел свой, взял еще один и
заметил:
— Невероятно, целый день хочу есть.
— Я тоже.
Мы поели и потом молча сидели за столом, потягивая виски. Наконец он сказал:
— Март... тело вашего брата в похоронном бюро. Я поблагодарила.
— Мы уже обо всем договорились с условием, что ваши родители могут
внести изменения, если захотят. Бюро с ними свяжется.
— Я вам очень признательна, — ответила я,
...Закладка в соц.сетях
