Жанр: Любовные романы
Стремглав к обрыву
...м я вообще не
могла разговаривать.
Когда я проснулась после той сумасшедшей ночи, его уже не было, хотя я точно
помнила, что мы уснули вместе. Измученная, вся в синяках, в воскресенье я
почти не вставала с постели. И боялась, что никогда больше его не увижу.
Разве люди возвращаются к тем, кого они так ненавидят?
Для меня физическая близость с Дэвидом была лишь частью моей любви к нему.
Но я ошибалась, полагая, что и он тоже не смог бы любить мое тело, если бы
изменил отношение ко мне самой. Если бы перестал считать меня особенной,
видеть во мне личность. Достаточно интересную, чтобы победы в спорах со мной
льстили бы его самолюбию; достаточно тонкую, чтобы закрывать глаза на его
недостатки. Голый секс, без внутреннего, духовного единения, — забава
для глупцов. Или для умных мужчин и недогадливых женщин.
Я дорого заплатила за свою наивность. После той ночи он приходил ко мне так
же часто, как прежде, но мы почти не разговаривали. Занимались любовью или
шли в кино, или наоборот. Поздоровавшись, он спрашивал, какие у меня планы,
чего бы мне хотелось; иногда выполнял мои желания, иногда нет — в
зависимости от настроения. Реже дразнил меня и стал более вежливым и
предупредительным. Но вместо того, чтобы радоваться этой перемене, я
чувствовала себя уязвленной. Каждый раз, когда он подавал мне пальто, брал у
меня сумку, прикрывал окно и потеплее укутывал меня одеялом, мне казалось,
что, наверное, он проявляет такую исключительную заботу о моем теле лишь
потому, что моя душа совершенно перестала его интересовать.
Однажды вечером он пришел, когда я читала Ницше для экзамена по немецкой
литературе. Была середина недели, я его не ждала и очень обрадовалась. Я
сидела на кровати полураздетая, откинувшись на подушки, читала и делала
выписки.
— Привет, — сказал он, положив свои книги на тумбочку.
— Привет.
Он снял пиджак, подошел к кровати. Усталый, хотя Пасхальные каникулы только
что закончились. Я смотрела на его лицо и думала, что ничего теперь не знаю
о его жизни. Не знаю, чем он занят. Почему так устает. Он тоже смотрел на
меня, потом перевел взгляд на книгу у меня на коленях.
— Готовлюсь к экзамену, — объяснила я.
— Да? — спросил он, и я поняла, что он смотрит не на книгу, а на
мои голые ноги.
— У тебя усталый вид. Хочешь кофе?
— Только что пил, спасибо.
Он считал естественным по дороге ко мне перехватить чашечку кофе. Может, это
и правильно.
— У тебя трудная неделя? — спросила я.
— Нормальная, — ответил он. Положил руку мне на бедро и принялся
легонько поглаживать его через тонкую ткань сорочки.
— Ладно, не хочешь говорить, не надо, — сказала я. — Ты
пришел очень кстати. Расскажешь мне о Ницше.
— Ну да, за этим и шел. — Будто мне на самом деле прекрасно
известно, зачем он здесь. Но, увы, до этой минуты я действительно не знала —
или не решалась признаться в этом себе самой.
Ему же нужно от меня только одно. Я чувствовала на своем бедре его сильную нетерпеливую руку и по
сардоническому выражению лица видела, что он читает мои мысли.
Ему плевать, если мы вообще больше не будем разговаривать. Ему
нужно только одно. — Удобная квартира, — заметила я. — Всегда можно заскочить
после занятий и быстренько поиметь удовольствие.
— А ты разве не для этого ее сняла?
Его рука по-хозяйски поползла вверх. Будто слова были сами по себе, а все
остальное само по себе. И вдруг я с досадой почувствовала, что мое тело
отвечает на его ласку.
— Отчасти, — покраснев, ответила я. — Но ты как-то нехорошо
это сказал.
— Все, умолкаю. — Он наклонился и стал целовать меня в шею, в ухо.
— Ты, по-моему, и не собирался со мной разговаривать. — Я с
удивлением заметила, что мой голос прерывается, а руки обнимают его и
притягивают поближе.
Он ушел, а я еще долго лежала и думала, чем же это все кончится. Он как
будто специально изгонял из наших отношений все, кроме постели. Сначала мне
казалось, что это — естественный и неизбежный результат нашей ссоры. Мы оба
еще сердились друг на друга и чувствовали себя неловко, и только в постели
неловкость исчезала. Но потом я испугалась. Чем лучше я понимала, что
происходит, тем меньше радости доставляла мне близость с ним. А радость,
когда она была, лишь усиливала тревогу. Меня всегда немного смущала
физиологическая реакция, которую вызывал во мне Дэвид; теперь же, осознав
свою беспомощность перед собственными инстинктами, я впала в панику. Я сама
себя презирала за то, что не могу ему отказать. Мне казалось, что, если я
сейчас сумею удержать Дэвида, постепенно все наладится, будет как прежде, а
может, и лучше. Но я не заблуждалась на свой счет: я знала, что не порву с
ним, даже если никаких перемен к лучшему не произойдет. Я не могла порвать с
Дэвидом, так же как не могла отказаться от своей мечты разбогатеть. Дэвид и
богатство — в этом мне виделась цель жизни. И виделась слишком давно.
Мать продолжала мне звонить, но встретились мы только в мае. Она позвонила в
пятницу и попросила пойти с ней к врачу. Ей не хотелось идти одной, а Берта
Ландау слегла с радикулитом. Я думала отказаться, спросить, почему бы ей не
сходить с отцом или с кем-нибудь из подруг. Сейчас я благодарю Бога за то,
что согласилась, хотя толку от меня было немного.
Мы встретились у входа в клинику, а потом долго сидели в очереди в
обшарпанной маленькой приемной; она болтала с женщинами, с которыми, должно
быть, познакомилась за время беременности. Большинство из них были совсем
молоденькие, но я с удивлением увидела двух пуэрториканок, больше похожих на
бабушек. Они быстро говорили друг с другом по-испански и не обращали
никакого внимания на окружающих.
Ждать пришлось больше часа. В приемной было душно, а я не успела пообедать,
меня тошнило и сильно болела голова. Сигарета не помогла, я уже собиралась
извиниться и выйти на улицу, но тут медсестра вызвала мать. Врач был на вид
совсем молоденький и какой-то
ненастоящий
; он безо всякого смущения и,
кажется, с искренним интересом задавал матери вопросы, смысла которых я в то
время не понимала. Кровавые выделения, моча, шевелится ли ребенок в утробе.
Нет, не шевелится. Когда мы выходили из кабинета, он ободряюще похлопал мать
по спине, а меня попросил задержаться.
— Вы ее дочь?
Я кивнула, стараясь не отводить глаз. Мне казалось, он рассматривает меня
как под микроскопом; но я могла и ошибаться, приписывая ему собственные
малоприятные ощущения от ситуации в целом.
— Вы помогаете ей по дому?
— Я живу отдельно.
Он в нерешительности смотрел на меня.
— В чем дело? — спросила я.
— Ей противопоказан любой физический труд. Понимаете, любой. Я каждый
раз говорю одно и то же, но с женщинами...
— Что-то не в порядке?
— И еще как. Она в неважной физической форме. Вполне может потерять
ребенка, если не побережется. Почти наверняка не доносит.
Я изумленно уставилась на него, и он, наверное, подумал, что я притворяюсь.
— Что вас так удивляет? — спросил он неприязненно. — Вы же
слышали наш разговор.
— Не с-с-совсем, — ответила я, заикаясь от смущения. — То
есть, конечно, слышала, но я... не особенно разбираюсь в... — сделав
неопределенный жест в сторону смотровой, — во всем этом, —
виновато закончила я, злясь на него за то, что он поставил меня в дурацкое
положение.
— Пойдите и запишитесь на вечерние занятия и прослушайте курс
биологии, — язвительно посоветовал он.
А вы пойдите к черту! Но я этого не сказала. Вышла из кабинета, пересекла приемную и оказалась у
двери, где ждала мать. Мы вместе спустились по лестнице и вышли на улицу.
— Что он сказал, Руфи? Наверное, наговорил всякой чепухи?
— Сказал, что ты слишком много работаешь.
— Он славный мальчик, но что он понимает? Сам еще ребенок.
— Он врач и знает, что говорит. Давай, зайдем в кафе. Угощу тебя кофе с
пирожными.
— Мне надо следить за весом.
Я посмотрела на нее. В коричневой юбке и широкой черной блузе, которая была
ей велика, она казалась тоньше, чем раньше, и только живот слегка выдавался
вперед.
— Могу поспорить, врач тебе этого не говорил.
— Я и сама знаю. Спроси кого хочешь; при беременности главное — не
слишком набирать вес.
— Ничего, — сказала я, подталкивая ее к кафе, — пусть это
будет на моей совести.
Мы заказали кофе и пирожные, и она начала рассказывать о том, какая
прекрасная женщина Берта Ландау и как много работает отец, а она тут, как
школьница, днем сидит в кафе... В конце концов мне удалось перевести
разговор на домашние дела. Она уверяла, что не берется ни за какую тяжелую
работу, но лгала не слишком убедительно. Я взяла с нее слово, что она наймет
какую-нибудь женщину, которая будет приходить раз в неделю и делать всю
тяжелую работу по дому. Сказала, что сама буду за это платить; она
забеспокоилась, по средствам ли это мне, но я ответила, что зарабатываю
достаточно, а вот если она никого не найдет, мне придется приходить самой, а
время для меня дороже денег. Она наконец согласилась, но я не слишком ей
верила. Она была из тех женщин, что не могут спокойно видеть соринку на
полу, — им надо обязательно наклониться и поднять ее; судя по всему,
беременность мало ее изменила. Прощаясь, я заставила ее пообещать, что в
ближайшие дни она позвонит мне и сообщит, наняла она кого-нибудь или нет.
Дома я попыталась заниматься, но не могла сосредоточиться и в конце концов
пошла в кино с Ритой и посмотрела какой-то дурацкий фильм. На следующий
день, в субботу, когда мы с Ритой завтракали вдвоем, она то и дело
вспоминала какой-нибудь особенно глупый эпизод и от души смеялась, но к
этому времени фильм совершенно выветрился у меня из головы и я плохо
понимала, что ее так веселит. Я чуть было не стала расспрашивать ее о
некоторых аспектах беременности — хотела наконец кое-что уяснить, но вовремя
сообразила, как это может быть воспринято.
По дороге к Штаммам я решила посоветоваться с отцом Бориса. Разумеется,
миссис Штамм дала бы более разумный и дельный совет, но мне все еще трудно
было говорить с ней откровенно, к тому же в последнее время я редко
заставала ее дома. Ее мужу, наоборот, все больше нравилось проводить время с
Борисом и со мной; он часто оставался в комнате, пока мы занимались, и почти
всегда присоединялся к нам во время прогулок. Я решила, что попрошу его
уделить мне несколько минут после урока, но, как выяснилось, в этом даже не
было необходимости — Бориса не оказалось дома. Уолтер Штамм сам открыл мне
дверь и попросил пройти в библиотеку. Сел за стол и объяснил мне, что они с
женой разъехались и скоро оформят развод. Жена с дочерью сняли другую
квартиру — так захотела Хелен. Но он надеется, эти перемены не помешают мне
продолжать занятия с Борисом, которые так необходимы мальчику.
— Безусловно, — ответила я.
Какое мне до всего этого
дело? Какое отношение ко мне имеет их развод? — Борису сейчас придется нелегко, — сказал его отец. Я кивнула.
— Буду вам очень признателен, если вы сможете уделять ему больше
времени.
— Конечно. Сделаю все, что в моих силах. — И подумала, не много ли
на себя беру.
— Должен признаться, — немного смущенно, но с намерением
договорить до конца, — если бы не вы, ему было бы гораздо труднее
перенести эту историю.
— Я рада. Думаю, вы сами знаете, как я к нему отношусь.
Глава 6
Я не любила Уолтера — на этот счет я не обманывалась с самого начала; моя
ошибка — довольно типичная для молодых девиц — заключалась в том, что я
надеялась со временем полюбить его. После того как Хелен уехала, мы много
времени проводили вместе, и мне это было приятно. Он изменился, повеселел и
даже как будто помолодел. Предельно сдержанный прежде, теперь он словно
раскрепостился, освободившись от давления Хелен. Охотно говорил со мной обо
всем на свете. Меня это поразило — и доставило большое удовольствие, потому
что он оказался интересным собеседником — к тому же моим единственным
собеседником в то время. Воспоминания, жизненные наблюдения, изящные шутки,
самые неожиданные сведения — с той самой субботы, когда он сообщил мне о
предстоящем разводе, — они вырывались из него сплошным бурлящим
потоком, иссякшим, как только мы поженились.
Каждую субботу я приходила к ним все раньше и задерживалась все дольше, так
что иногда мне приходилось бежать бегом, чтобы не опоздать на свидание с
Дэвидом. Когда потеплело, мы с Борисом много гуляли, и Уолтер присоединялся
к нам. (К концу весны он, к нашему удивлению, получил права и стал вывозить
нас на прогулки в машине, которая до тех пор стояла в гараже.) Я обнаружила,
что он из тех, кто за свою жизнь накапливает огромное количество самой
разнообразной информации и никогда ничего не забывает. Он рассказывал нам о
статуях в Центральном парке и о том, по каким европейским образцам построена
та или иная церковь в Нью-Йорке. Показывал старые кирпичные дома, которые
когда-то принадлежали разным знаменитостям, и с сожалением сообщал, какие из
этих домов пойдут на снос. Мне всегда казалось, что в Нью-Йорке какая-то
часть города красива, какая-то безобразна, и не приходило в голову, что есть
районы и богатые, и красивые, или богатые, но безобразные, или красивые, но
неинтересные, или безобразные, но интересные и так далее — до бесконечности.
Уолтер заставил меня по-новому взглянуть на город. Конечно, он не задавался
такой целью, просто всегда рассказывал что-нибудь о Нью-Йорке во время наших
прогулок. В музеях он часами говорил о картинах, скульптурах, прикладном
искусстве и диорамах. Я была потрясена таким обилием информации и в полном
соответствии с распространенным заблуждением приняла его эрудицию за
глубокий ум. Время от времени он и сам удивлялся собственным познаниям.
— Боже мой, — восклицал он в таких случаях, — я и забыл, что
когда-то знал это. Вы возвращаете мне память, Руфь.
Его рассказы не только давали пищу моему уму, но и отвлекали меня от
грустных мыслей. Уже после того как мы поженились, мне стало казаться, что
исторгавшийся из него бесконечный поток сведений — всего лишь защита от
подлинного чувства, что Уолтер не может просто смотреть на статую и
восхищаться ее красотой — вместо этого он спешно призывает на помощь свою
эрудицию. Как и его неизменное
Я люблю тебя, Руфь
, его обширные познания
стали восприниматься мной как некий суррогат, заменяющий ему настоящую
жизнь, настоящие, живые чувства. Но той весной и летом беседы с ним были для
меня как подарок судьбы.
В начале июня Хелен Штамм уехала в Рено, чтобы после официально
зафиксированных шести недель раздельного проживания получить развод. Лотта
окончила школу и отправилась с двумя подружками в Европу. А Уолтер пригласил
меня на озеро — с ним и с Борисом. Я колебалась. Мне было понятно, что я
нравлюсь ему и он может сделать мне предложение. Но поскольку не собиралась
его принимать, то считала, что было бы нечестно привязывать Уолтера к себе,
если я все равно не стану его женой. С другой стороны, открывалась такая
прекрасная возможность уехать из города, из душной конторы Арлу, забыть о
беременности матери. Осенью, а может и раньше, у матери родится ребенок.
Осенью, несмотря ни на что, я досрочно сдам экзамен, получу диплом
учительницы и начну работать в школе. Но мысль о том, что все лето придется
работать у Арлу, а осенью, не отдохнув, окунуться в школьный кошмар,
наполняла меня ужасом. Ад кромешный. Лучше сразу застрелиться.
А тут еще Дэвид.
— Дэвид, — сказала я. — Штаммы разводятся.
— М-мм. — Он лежал на моей кровати с газетой в руках.
— Он — Уолтер Штамм — с Борисом опять едет на озеро. Приглашает меня
пожить там у них летом, как в прошлом году. В этот раз будет один Борис, без
Лотты.
Дэвид посмотрел на меня и ухмыльнулся.
— Чем вызвана столь многозначительная улыбка?
— Сама знаешь.
— Ты, как всегда, самого высокого мнения обо мне. Он пожал плечами.
— Он джентльмен, Дэвид. Не предполагается, что я буду с ним спать. Он
не для этого меня приглашает.
— И когда же отъезд?
Дай мне повод остаться, Дэвид. Если бы я знала, что все у нас
наладится, я бы не поехала. Если бы я могла надеяться, что ты женишься на
мне, ни за что бы не поехала. — Не знаю, — ответила я. — Пока не решила.
Я ничего не решила и в следующие две недели. Пыталась вычислить, охладит ли
его мое двухмесячное отсутствие или наоборот, как пишут в старинных
трактатах о любви, в разлуке он полюбит меня еще сильнее. Я почти склонилась
к последнему, когда он вдруг заявился ко мне утром посреди недели.
Я еще не встала — не хотелось начинать день. В дверь постучали. Думая, что
это Рита, я набросила на плечи одеяло и открыла. На пороге стоял Дэвид. От
радости я не обратила внимания на выражение его лица.
Значит, мне не надо никуда ехать. Это была первая мысль. Мне не надо ехать на озеро, он пришел, потому что
соскучился, может, попросит меня остаться, случилось что-то хорошее, я снова
та, которую он любит, а не просто постоянная подстилка, теперь все будет
хорошо. Неважно, в чем причина, весна ли виновата, или он сам наконец понял,
как все у нас глупо и нелепо. Главное, это наконец случилось.
Но я ошиблась. Дело было не в весне, и не в любви, и не в романтических
глупостях. Он пришел с известием, что умерла моя мать.
Когда отец вернулся с работы, она лежала в кровати и ей было уже совсем
плохо; ее увезли в больницу и через час она умерла. Выкидыш, большая потеря
крови; вероятно, она побоялась встать с кровати и позвать кого-нибудь на
помощь — хотела сохранить ребенка.
— Говорила я ей — поставь телефон, — сказала я Дэвиду и заплакала.
Я стыдилась ее беременности, но, когда она умерла, меня стало преследовать
чувство вины. Бесполезное, бесплодное чувство. Я пыталась урезонить себя,
убедить, что все равно не могла ей помочь. Но все было напрасно.
Я поехала домой. Но прежде спросила Дэвида, правильно ли я делаю, и он
ласково ответил:
Решай сама
. Его нежность лишь усиливала чувство вины:
ведь она была вызвана сочувствием к моей потере.
— Отец обо мне спрашивал? Дэвид покачал головой.
— Он разозлится, если я приду?
— Теперь он вряд ли сможет злиться.
Он хотел меня подготовить, но я не поняла.
Немного успокоившись, я надела черный костюм с белой блузкой, и мы вышли.
Проехали несколько остановок на метро, потом шли пешком: мне надо было
собраться с мыслями. Оказавшись в знакомом районе и даже увидев наш дом, я
ничего не почувствовала. Но, взглянув на узкую лестницу, представила себе,
как моя бедная мать, с огромным тяжелым животом, больная, усталая,
поднимается по ней несколько раз в день, — и снова расплакалась.
Рыдания душили меня, я совсем обессилела от слез, и Дэвид буквально втащил
меня вверх по лестнице. Остановившись возле нашей двери, он постучал. Никто
не ответил. Мы медленно поднялись на следующую площадку, к Ландау. Берта
Ландау открыла дверь. Ее опухшие от слез глаза увидели сначала Дэвида, потом
меня. В первый раз за много лет она посмотрела на меня без ненависти. И
посторонилась.
Весь свет, проникавший в кухню, казалось, падал на белый стол у окна. За
столом молча сидели два старика и держали в зябнущих руках стаканы с горячим
чаем, пытаясь согреться. Один был отец Дэвида. Второй — мой. Они кивнули, и
голова моего отца все продолжала часто-часто кивать. Я не могла оторвать от
него взгляда и не двигалась с места, хотя Дэвид пытался за руку утащить меня
в свою комнату.
Меня поразило даже не то, что отец так страшно постарел, но он стал в два
раза меньше, словно усох. До сих пор не знаю, насколько изменился он,
насколько поменялось мое восприятие, но он выглядел таким тщедушным, что я
чуть не вскрикнула, сообразив наконец, кто передо мной. Он всегда был
невысокого роста, пожалуй, пониже меня, но он никогда не казался мне
маленьким — такой он был крепкий, осанистый, видный, во всем его облике
чувствовались воля, характер. Теперь он стал не просто маленьким — он
превратился в гномика. Усох, скукожился. Крохотный человечек, для которого
окружающий мир слишком велик. Вполне подходящая компания для мужа Берты
Ландау — тот всю жизнь был жалкий и затюканный.
Идя туда, я призывала на помощь всю свою выдержку. Думала, что придется на
время забыть о ссоре с отцом, о своей обиде, чтобы иметь возможность
попрощаться с мамой. Оказалось, и ссора, и обида уже ни для кого ничего не
значат. Старик у стола, сморщенный, высохший, с безразличным видом кивающий
головой, словно воочию увидел смерть и все остальное ему теперь
безразлично, — этот старик не имел ничего общего с моим отцом, не имел
отношения к нашей ссоре.
Я сказала:
— Здравствуй, папа.
Он перестал кивать, и я вошла в кухню. Дэвид вошел за мной и закрыл дверь.
Раздался щелчок, словно ключ повернулся в замке. Мой отец взглянул на
полупустой стакан на столе и осторожно отодвинул его. Я посмотрела на отца
Дэвида. Его глаза задержались на мне и привычно скользнули вниз, к знакомой
и безопасной поверхности стола.
— Ужасное событие, — сказал он.
На мгновение мне показалось, что это сон. Два старика, сосредоточенные и
отрешенные. Два старых шахматиста на скамейке в парке, разыгрывающие
воображаемую партию. Я потрясла головой, отгоняя наваждение.
— Пошли в мою комнату, — сказал Дэвид.
Я с благодарностью последовала за ним. Сняла жакет, села на кровать. Мое
возвращение домой стало не победой, а поражением, связанным даже не со
смертью матери, а с нашей — моей и отца. Я с грустью поняла, что в наших
отношениях уже ничего нельзя изменить. Мы с ним расстались навсегда, но не в
момент безразличия или неприязни, которая приходит и уходит, а в гневе, в
разгар борьбы. Мы как будто оба погибли, сражаясь, и потом, в новой жизни,
не узнали друг друга, потому что от прошлого осталась только злоба.
Я сделала еще одно открытие. Куда бы я ни посмотрела — на улицу, на скат
крыши, на скрипучие ступеньки, накрахмаленные занавески или сверкающий
линолеум в кухне Ландау, — все было мне знакомо, все являлось частью
моей жизни. По-моему, тогда у меня впервые возникло ощущение неразрывной
связи с прошлым. Вернее, понимание, что прошлое связано с настоящим. И
сколько бы я ни пыталась вычеркнуть его из памяти, оно всегда будет
преследовать меня, нежеланное, как надоевший любовник, и неприметное, как
скромная девушка в толпе, но от этого не менее реальное.
— Хочешь выпить? — спросил Дэвид.
Я кивнула. Он пошел в кухню, вернулся с бокалом виски. Я залпом выпила,
виски оказалось хорошим. Непьющие могут себе позволить покупать хорошую
выпивку.
— Он пьет? — спросила я.
— По-моему, нет.
— Запьет.
— Возможно.
Раздался звонок в дверь. Мать Дэвида открыла. Пришла миссис Адлер с первого
этажа. Плача, подошла к отцу. Я их не видела, но услышала, что он плачет
вместе с ней. Дэвид принес нам торт и кофе. Потом пришел дядя Дэниел с женой
Розой. Снова плач и звук отодвигаемых стульев. Стульев не хватило, и Дэвид
унес в кухню свой. Вернулся и сел рядом со мной на кровать. Дэниел и Роза
зашли в комнату поздороваться. Как всегда, были со мной очень ласковы. Я
виновато вспомнила, как мы с отцом смеялись над ними; как я молчала, когда
отец гневно обвинял Дэниела в зазнайстве, хотя давно поняла, что тот
помогает отцу чем может и делает это с такой робостью и смирением, будто и
сам считает, что не имел права добиться успеха, даже самого скромного, даже
добытого тяжким трудом, если его более достойный брат не имеет и этого. Розе
тоже давно все стало ясно, поэтому она относилась к нашей семье сдержанно.
Было в ней что-то от Берты Ландау — ровно столько, чтобы не пропасть в
жизни, — но была и мягкость, напоминающая мне маму. Она сочувственно
шепнула, что понимает, как это ужасно, что только мамина смерть дала мне
возможность снова переступить порог этого дома. Я поцеловал
...Закладка в соц.сетях
