Жанр: Любовные романы
Стремглав к обрыву
...о таким образом. Намеренно или нет, но ему
всегда удавалось сказать что-нибудь приятное Уолтеру и разозлить меня. В
один из первых визитов он похвалил Бориса и изрек что-то о том, какое
счастье иметь детей, особенно если это сыновья. Заметив, что Уолтеру это
приятно, а меня выводит из себя, он возвращался к этой теме всякий раз,
когда приходил в гости.
— На моей родине есть такая пословица, — серьезным тоном говорил
он Уолтеру, —
Живущий достойно питается плодами рук своих, жена его —
плодоносная лоза, дети его — оливковые побеги вокруг его ствола
.
— Прекрасно, — с умилением шептал Уолтер. — И как верно!
— А еще у нас говорили, — рассказывал ему отец в следующий
раз, —
Не дай Бог иметь всего одно дитя и всего одну рубаху
.
Однажды, вскоре после того как Уолтер дал ему денег, отец принялся лицемерно
сокрушаться, что всю жизнь хотел иметь большую семью, но разве может мужчина
настаивать (глубокий вздох), если все муки достаются на долю женщины?
Наверное, именно в тот день я поняла, что отец не только дразнит меня, но
еще и издевается над Уолтером. Он так неприкрыто врал, что в какой-то момент
я даже почувствовала себя его сообщницей, потому что, в отличие от Уолтера,
знала правду, хоть и помалкивала.
В те дни, когда отец приходил к нам, Борис делал вид, что у него уйма
уроков, и с разрешения Уолтера ужинал в своей комнате. Когда же Уолтер не
позволял ему ужинать отдельно, Борис был замкнут, почти не разговаривал за
столом, и я чувствовала, что он не понимает, зачем я участвую в этом фарсе,
после того как отец так ужасно со мной обошелся. Я могла бы ему сказать
только одно: так проще.
Но я не всегда выдерживала до конца. Часто после ужина находила предлог,
чтобы уйти и оставить их вдвоем. Трудный день, устала, хочется подышать
воздухом. Еще что-нибудь. Ночью Уолтер будил меня и не совсем трезвым
голосом объяснял, какой замечательный человек мой отец.
Но в тот вечер я почему-то решила остаться. Может, чувствовала, как хочется
отцу от меня избавиться. Раза два он сказал, что у меня усталый вид; когда я
ответила, что хорошо себя чувствую, подмигнул Уолтеру и отпустил какую-то
шутку о том, что я любопытна, как все женщины, и боюсь что-нибудь упустить.
— Если не возражаете, Уолтер, — отец понял, что я не уйду, —
я бы хотел обсудить с вами одно важное дело.
— Я вас слушаю.
— Руфи, ты никуда не торопишься? — Последняя попытка сплавить
меня.
— Абсолютно никуда, — ответила я.
— Вот, полюбуйтесь. — Пожав плечами, он с улыбкой повернулся к
Уолтеру. — В Литве, если женщина видела, что у ее мужа деловой
разговор...
— Что-то тебе в последнее время Литва покоя не дает, — раздраженно
перебила я. — Помнится, я знать не знала, откуда ты родом, пока нам в
школе не задали сочинение...
— Руфь, — вмешался Уолтер.
— Потому что я видел, что тебе это неинтересно. А зачем я буду говорить
о том, что никому не интересно? — с видом оскорбленного достоинства
ответил отец. — Так вот, Уолтер, я только хотел спросить...
— Деньги! — вдруг осенило меня. — Наверняка будешь просить
денег.
— Руфь, — укоризненно заметил Уолтер, — ты ведешь себя
неприлично.
— Нет-нет, — подняв руку, возразил отец, — все в порядке,
Уолтер. Дочка у меня умница. Видит, как папа смущается — значит, хочет о чем-
то попросить. Я таки не люблю просить, она знает. А что я могу у вас
просить, кроме денег? Нет, мне не нужны подачки. Я вам делаю солидное
предложение. Прошу в долг на хорошее дело. Не прогадаете. И пусть это будет
на бумаге. Если вам не выгодно, так скажите мне сразу, я не обижусь. Или мы
договоримся, или я не продолжаю.
— Разумеется. Продолжайте... Эйб.
Оказалось, что продается дом, в котором находится лавка Дэниела. В нем
пятнадцать квартир, лавка и маленькая закусочная, и все это приносит доход.
В год — двенадцать тысяч. Дом в хорошем состоянии, за него просят пятьдесят
тысяч, но, если поторговаться, могут отдать дешевле. Дело доходное, новый
владелец наверняка обеспечит себя до конца жизни. (Если Уолтер и понял
скрытый намек на то, что в противном случае ему когда-нибудь придется
содержать моего отца, то не подал виду.) Но без одиннадцати тысяч наличными
нечего и думать о покупке. Он показал Уолтеру объявление о продаже. Тот взял
карандаш и принялся что-то задумчиво подсчитывать на полях.
— Что ж, Эйб, — сказал он через несколько минут, — на первый
взгляд неплохо. Но мне бы хотелось, чтобы его посмотрели мои агенты, если не
возражаете.
Отец великодушно ответил, что будет счастлив услышать мнение специалистов.
— Я, пожалуй, пойду прогуляюсь, — резко сказала я, когда они
начали обсуждать детали. Меня эта история страшно разозлила.
— Руфи, — спросил отец, — разве ты не выпьешь с нами за
успех?
— Прекрасная мысль, — отозвался Уолтер. И пошел за вином.
— Как тебе не стыдно, — прошептала я отцу.
— Что-то я тебя не понимаю, Руфи. Такие странные у тебя взгляды —
совсем не понимаю.
Я собиралась уйти, но тут вернулся Уолтер, и я осталась, чтобы не устраивать
сцены.
— Лэхайм, — сказал отец. — И пусть это маленькое дельце
улучшит нашу жизнь.
Я взглянула на Уолтера — не насторожило ли его такое заявление, но он, как
всегда, принял все за чистую монету.
— Лэхайм, — серьезно ответил он, безуспешно пытаясь правильно
произнести гортанное
х
.
— Признаюсь, я не понимаю, почему ты так себя ведешь, — начал он,
когда отец ушел.
— Не сомневаюсь.
— Ты что, не хотела, чтобы я дал твоему отцу денег? Я задумалась.
— Не знаю, Уолтер. Дело не только в деньгах.
— Верно, — согласился он. — Дело еще и в том, чтобы помочь
человеку. И, между прочим, этот человек — твой родной отец.
— Боюсь, я больше не считаю его отцом. Уолтер прищурился:
— Когда-то ты дала мне понять, что с радостью помирилась бы с ним.
Слишком поздно, Уолтер. Когда мы поженились, было уже
поздно. — Ты молода, Руфь, — изрек мой муж, философ и филантроп, — а
в молодости прощать легче.
В отличие от Уолтера, который все больше меня разочаровывал, Борис поражал
меня своими успехами. Я не была настолько тщеславной, чтобы заранее
предполагать, что, как только стану его мачехой, способности мальчика наконец-
то раскроются полностью. Но так и произошло, несмотря на то что его
отношения с отцом заметно ухудшились. Борис всегда неплохо успевал по
математике и естественным наукам, теперь же он стал первым учеником. С
языком дело обстояло хуже, но все-таки достаточно сносно, если учесть, что
он вообще не имел склонности к филологии.
Я была уверена, что оба они очень изменились, я же осталась прежней; скорее
всего я ошибалась. Иначе как объяснить перемену в моих отношениях с Хелен?
Сделавшись второй миссис Штамм, я обнаружила, что больше не боюсь той,
первой. Она всегда хорошо ко мне относилась, но прежде я не могла этого
оценить: мешали страх и неловкость, которые я испытывала в ее присутствии.
Теперь я нуждалась в ней, а чувство вины за прошлое лишь усиливало
удовольствие от нашего общения в настоящем.
Все годы, что длилась эта дружба, она была самым серьезным поводом для
упреков со стороны Уолтера; правда, он выражал свое недовольство весьма
неопределенно, и я всегда могла сделать вид, что не понимаю этого (он
называл
странным
мое желание возобновить отношения с Хелен), но я-то
знала, что он считает меня предательницей и имеет к тому все основания.
Вокруг достаточно интересных людей, если тебе так нужен собеседник
, —
говорил он. Но я нуждалась именно в ее остроумии, потому что так или иначе
оно всегда было направлено против Уолтера. Ее взгляды и даже ее заблуждения
были как бы увеличительным стеклом, сквозь которое я смотрела на жизнь. Мы с
ней никогда не злились друг на друга. О чем бы мы ни говорили, спорили или
приходили к согласию, мы словно переступали через труп Уолтера.
Она сняла квартиру в доме на Вашингтон-сквер. Одна комната предназначалась
для Лотты, которая приезжала на каникулы и изредка на уик-энд. Кроме этой
комнаты, квартира была обставлена в ультрасовременном стиле, и я чувствовала
себя неуютно среди обтянутых черной кожей стульев на металлических ножках,
столов из стекла и хрома, штор с бело-черно-коричневым геометрическим
рисунком. Квартира больше походила на приемную врача или какую-то
футуристическую классную комнату, что вполне соответствовало нашим
отношениям: я приходила к Хелен не как подруга, а скорее как ученица или
пациентка. Нас обеих это устраивало.
Я никогда не отличалась разговорчивостью, а в тот первый год взаимных
притирок
и разочарований мне меньше чем когда-либо хотелось высказывать
свою точку зрения. Хелен же была наставница от Бога. Обмен мнениями, как
таковой, интересовал ее так же мало, как и меня, но она не могла
существовать, не отдавая своих проверенных жизнью знаний менее опытным. Ей
необходимо было общество молодых людей, готовых прощать насмешки и слушать
ее, открыв рот, пока она наголову разбивала очередную заумную теорию или
нападала на какого-нибудь зазнайку. При этом внешнюю сторону она
предпочитала существу спора. В тех редких случаях, например, когда одному из
ее молодых друзей удалось убедительно доказать, что пособия по безработице
невозможно отменить, она не стала отвечать ему по существу и прибегала к
излюбленному обобщению, компенсировав недостаток глубины блеском остроумия:
Не требует доказательств, что главная особенность человека стремление
укусить руку дающего. Лишь софист, или сумасшедший, или выставляющий свою
кандидатуру на выборах — что равносильно первым двум — решится утверждать,
что можно заслужить благодарность малоимущих слоев населения, предоставив им
дармовое пособие
.
Меня успокаивала ее уверенность, убаюкивали ее обобщения. В ту пору жизнь
казалась мне намного сложнее, чем до замужества, но мне не хотелось
постигать эту сложность. Я предпочитала ограничиться простым решением
насущных проблем.
У меня появилась привычка гулять после ужина, возможно потому, что надоело
часами молча сидеть в гостиной с Уолтером. Если я чем-нибудь отрывала его от
чтения, обязательно начинался спор, неизбежно заканчивавшийся пошлой сварой.
Поэтому я сначала бесцельно бродила по комнатам, потом надевала пальто и
объявляла, что иду гулять. Вскоре и эти прогулки сделались яблоком раздора.
— Ты никогда не надеваешь халат по вечерам, словно в любой момент
готова выскочить из дома, — сказал он однажды.
— Не могу найти себе места.
— Это заметно.
— Я всегда была такой. Ты же знаешь, я люблю ходить.
Он не ответил.
— Если хочешь, пойдем вместе. Я буду рада. Иногда вечером мне просто
необходимо немного погулять.
— Я устаю — я, видишь ли, весь день работаю.
Намек на то, что, женившись на мне, он взял на себя определенные
обязательства и теперь вынужден работать вдвое больше.
— Понимаю. Поэтому я и не звала тебя с собой.
Потом, словно меня гнала какая-то сила, я выходила из дома и по Пятой шла к
центру. Представляла себе, что рядом со мной Дэвид. Уолтер куда-то исчез,
может, погиб в авиакатастрофе, а может, его и вовсе никогда не было. Мы с
Дэвидом иногда молчим, иногда беззлобно спорим о пустяках. Между нами нет
ожесточения. Мы наконец научились понимать друг друга. Но как только мы
доходим до 57-й улицы, все кончается. Дэвид исчезает в толпе. Но домой
возвращаться все равно не хотелось. Я останавливала такси и называла шоферу
адрес Хелен.
— Руфь, — взволнованно произнесла она, когда я пришла в один из
вторников в марте, — входи и слушай. Да, конечно, сними пальто. Я
непременно должна тебе это прочесть, — помахав книгой, которую держала
в руке. — Билли доводит меня до бешенства — не желает оценить, упрямец.
Билли был ее новым питомцем. Она подобрала его в канун Нового года на
распродаже в одном из больших универмагов. Он пытался решить свои финансовые
проблемы и стащил шарф, но тут же был уличен в краже Хелен, которая выбирала
пижамы у соседнего прилавка, и продавцом, собиравшимся привлечь к Билли
внимание детектива. Во избежание скандала Хелен предложила заплатить за шарф
(вместе с шестью парами пижам, выбранными ею для себя) и покончить с этим.
Продавец охотно согласился, и через несколько минут она и Билли вышли на
улицу, где она отдала ему шарф, угостила кофе и выяснила, что он в Нью-Йорке
уже неделю, что за пять дней истратил деньги, которых должно было хватить на
месяц, и что последние две ночи провел в парадных. Он устроился в кинотеатр
билетером, но только со следующей недели, и не знает, что ему теперь делать.
Хелен привела его домой и поселила в комнате Лотты, предупредив: ему
придется выкатываться, когда приедет дочь, а так может жить сколько хочет. О
порядке в комнате она не беспокоилась — он оказался аккуратным, как старая
дева, и целыми днями подбирал за Хелен вещи, которые она везде раскидывала.
Ему было девятнадцать лет. Невысокого роста, тоненький, смуглый, с черными
волосами и большими, как у олененка, глазами. Впечатление несколько портили
огромные темные подглазья. Его вполне можно было представить где-нибудь в
итальянском порту, зазывающим иностранцев к своей красотке сестре; на самом
деле шесть поколений его предков были фермерами в штате Мэн.
Хелен бросила мое пальто на стул в прихожей и провела меня в гостиную. У
Билли был выходной, он сидел на диване и вязал свитер. Он его вязал уже
несколько недель и говорил, что для Хелен, но ей свитер был явно велик.
— Привет, — сказал Билли. — У тебя красивая блузка.
— Спасибо.
— Ну, ладно, — вмешалась Хелен, — слушай. — И она
зачитала отрывок из книги какого-то русского писателя, где он рассказывал о
благотворительной школе для крестьян, которую организовал один помещик.
Местные мужики жаловались автору на своих сыновей — мол, никто теперь не
хочет работать на земле, каждый метит в управляющие.
Она захлопнула книгу и торжествующе посмотрела на нас:
— Это написано в России в первой половине прошлого века. Думаете, мир с
тех пор поумнел? Нисколько. Поверь мне, Руфь...
Я внимательно слушала и время от времени в знак согласия кивала головой. У
меня были кое-какие сомнения, но не хотелось их высказывать, не хотелось
задавать вопросов, впрочем, она и не побуждала меня к этому. Немного погодя
я подошла к буфету и смешала себе коктейль. Билли попросил ему тоже налить.
Хелен отказалась от выпивки, объяснив, что это мешает ей думать. Я
улыбнулась: на меня подобное действие оказывала она сама.
— Скажи честно, Билли, тебе все это тоже кажется забавным? —
спросила она, неверно истолковав мою улыбку.
— Знаешь, Хелен, — мечтательно ответил он, — ты похожа на
моего деда.
Она повернулась ко мне с недовольной гримасой:
— Что с вами говорить! Вы оба столько же смыслите в политике...
Я лукаво улыбнулась ей:
— Зато Уолтер в последнее время страшно интересуется политикой. Ходит
на собрания демократов. Заставил своего секретаря размножать листовки в
поддержку Стивенсона.
— Как трогательно.
— Да уж. — Слегка поддразнивая ее: — Знаешь, они с этим
Стивенсоном как с ума посходили. Он и правда редкий тип, не похож на
политика. Ходят слухи...
— Как говаривал один мой знакомый судья,
либералы распустили
слюни
, — зевнув, перебила она.
Когда я вернулась домой, Уолтер читал, лежа в постели. Я заранее решила:
если спросит, скажу, что была у Теи. Ему нравилась Тея, и он не возражал
против наших встреч. Но я не слишком часто этим пользовалась. Тея все еще
много значила для меня, хотя наши отношения словно застыли, и я все больше
замыкалась в себе. Впрочем, Уолтер ни о чем меня не спросил, я не стала
ничего объяснять. Разделась, приняла душ и легла. Засыпая, отметила про
себя, что у него над изголовьем по-прежнему горит свет.
В следующий раз после свадьбы я встретилась с Лоттой и июне. Она приехала в
Нью-Йорк на каникулы после первого года в Вассаре. В начале года она
поставила условие: если Уолтер хочет с ней встречаться, это должно
происходить не у него дома. Конечно, он хотел ее видеть, и они вместе
ужинали где-нибудь в городе. Говоря по совести, Уолтер теперь уделял Лотте
гораздо больше внимания, чем раньше, когда его отеческая забота была
направлена на одного Бориса, а о Лотте заботилась мать. Обычно она звонила и
холодно просила меня позвать Уолтера. Но на этот раз вдруг спросила, можно
ли к нам зайти. И пришла к ужину — хорошенькая, дорого и со вкусом одетая.
Сшитое на заказ летнее платье голубого цвета, туфли из натуральной кожи на
шпильках. Постриглась, и ее прическа походила бы на мою, если бы не прямые
волосы. Ей исполнилось восемнадцать.
Уолтер еще не вернулся. (Я позвонила ему, предупредила, что Лотта придет к
пяти; он ужасно огорчился, что именно сегодня не может уйти из конторы
пораньше. Через пять минут перезвонил, попросил передать Эстер, чтобы она
приготовила на ужин телятину по-пармски — любимое блюдо Лотты.) Борис играл
в парке с приятелями. Я провела Лотту в гостиную.
— Ты, наверное, хочешь пить. Налить тебе лимонаду?
— Джина с тоником, пожалуйста, — без тени улыбки ответила она.
— Извини.
Я наполнила два бокала и подошла к дивану. Она взяла свой и молча кивнула,
явно не имея желания поддерживать беседу.
— Что собираешься делать летом? — Вопрос прозвучал не совсем
естественно: я успела подружиться с Хелен Штамм, но в обществе ее дочери по-
прежнему чувствовала себя неуютно.
— Не знаю. Может, поработаю, если удастся найти что-нибудь приличное.
Скажем, в издательстве или в рекламном агентстве. А работать просто так,
лишь бы время убить — этого мне не надо. Мне и без работы есть чем заняться.
Я кивнула. Она пристально рассматривала свой бокал.
— Мы в этом году хотим пораньше уехать на озеро. Такая жара стоит!.. Мы
с Борисом пробудем там все лето.
Никакой реакции. Загородный дом остался Уолтеру: Хелен заявила, что в ее
возрасте лишняя собственность ей ни к чему. Они договорились, что она будет
пользоваться домом во время лыжного сезона, но оплачивать счета должен
Уолтер.
— Приезжай, если надумаешь.
— Уже надумала, — ответила она чуть быстрее, чем следовало, и даже
немного с вызовом, давая понять, что не нуждается в моем приглашении — как-
никак, это дом ее отца. Но тут же покраснела.
— Вот и отлично. Будем рады.
Она отвела взгляд. Минута прошла в неловком молчании.
— Кое-кто из моих друзей тоже приедет, — объявила она.
— Очень хорошо.
Пробормотав что-то нечленораздельное, она закурила.
Когда пришел Борис, я крикнула ему, что мы в гостиной. Он вернулся потный и
усталый, явно не ожидая увидеть сестру. Я предупреждала его, что она придет
к ужину, но он напрочь забыл об этом.
— Господи, ну и вырос же ты! — воскликнула Лотта. — Иди-ка сюда, дай я тебя поцелую.
Он остолбенел. Ему шел тринадцатый год, по росту он догнал Лотту. Они
одиннадцать лет прожили под одной крышей, и все это время Лотта была к нему
совершенно равнодушна. Из-за разницы в возрасте, из-за того, что брат мало
ее интересовал, а может, она просто неосознанно подражала матери. С тех пор
как Уолтер женился на мне, Лотта и Борис ни разу не встречались. Кроме того,
мальчишки в двенадцать лет вообще терпеть не могут нежностей. Чтобы сгладить
неловкость, я объяснила, что от Бориса теперь не добьешься ласки; он с
благодарностью взглянул на меня, а лицо Лотты словно окаменело. Как будто,
если бы не я, Борис тут же забрался бы к ней на колени. Я повернулась и
вышла из комнаты. Борис тут же пошел за мной, чем разозлил Лотту еще
сильнее.
— Ты куда? — шепотом спросила я его в прихожей. Он пожал плечами:
— А вы?
— В кухню, надо проверить, как дела с ужином. Хочешь кока-колы?
Он кивнул.
— Сейчас принесу.
— Я сам, — ответил он. И тут появился Уолтер.
— Привет, — сказала я с облегчением. — Лотта уже здесь. В
гостиной.
— Все в порядке? — с тревогой спросил он.
— По-моему, да. Сделать тебе мартини?
— Будь добра. А Лотте что-нибудь предложила?
— Да, Уолтер, — медленно и отчетливо сказала я. — Я
предложила Лотте джину с тоником, как она и просила. — Я знала, что ей
все слышно, но его тон вывел меня из терпения, я не могла больше
сдерживаться. — Кроме того, я очень вежливо побеседовала с ней, уверила
ее, что мы будем рады видеть ее летом на озере. И я не понимаю, почему она
теперь сидит там с таким видом, будто я ее смертельно оскорбила, но вам с
ней, без сомнения, удастся выяснить причину...
Он не дослушал. Рванулся в гостиную, словно ожидал увидеть там что-то
ужасное.
— Ты забыл прихватить аптечку для оказания первой помощи! —
крикнула я ему вслед.
Из гостиной донеслось воркование. Я взглянула на Бориса. Почти одного со
мной роста. Через год перерастет.
— Пойду прогуляюсь. — Я повернулась и пошла к двери. Он догнал
меня у лифта.
— Тебе бы лучше вернуться, милый. Отец и так будет сердиться.
— А с вами нельзя?
— Можно. — Хотя следовало бы твердо запретить. — Но, пожалуй,
лучше не надо.
Двери лифта открылись, я вошла. Он последовал за мной.
На следующей неделе мы уехали на озеро. А еще недели через две, лежа на
причале с журналом в руках, я услышала чьи-то шаги — и села. Ко мне
приближался незнакомый мужчина. Вокруг никого не было — Борис с приятелем
катался на катере где-то далеко.
— Привет, — сказал мужчина.
Я кивнула. Он был недурен собой, но страшно грязен: белая рубашка и
солдатские брюки были какие-то замызганные, изжеванные, из драных кроссовок
торчали пальцы, лицо покрывала многодневная седая щетина, хотя редеющие
волосы на голове были еще темные.
— Я ищу владения Штаммов, — протянул он и присел в нескольких
шагах от меня, небрежно оглядев меня с головы до ног.
— Считайте, что нашли.
— В самом деле? — Он перестал разглядывать мои ноги и
осмотрелся. — Миленько. — Уставился на мое лицо.
Поборов раздражение и любопытство, я не ответила.
— Где малышка?
— Малышка? — удивилась я. — Какая еще малышка?
— Их что, здесь много?
— Послушайте, — начала я сердито, но он жестом остановил меня.
— Ладно-ладно, мир. Приношу свои извинения. Безоговорочно капитулирую.
Не злитесь. Лотта. Мне нужна Лотта. Я ее... э-э-э... друг. Звать Том Краузе.
Я вспомнила, что Лотта говорила о каких-то друзьях, которые могут приехать,
и, не сводя с него глаз, размышляла, как ей удалось подцепить эту
потасканную личность на изумрудных холмах Вассара. Он протянул мне руку. Я
сделала вид, что не замечаю ее.
— К сожалению, Лотта в Нью-Йорке. Она обещала приехать, но не могу
сказать, когда именно.
Ничуть не смутившись, он кивнул и дружелюбно пояснил:
— Я не собирался сюда так рано. Думал, в конце июля.
Я не ответила.
— Ноги затекли, — сообщил он. — Вы не свернете мне шею, если
я их тут ненадолго вытяну?
— Ни за какие блага я не дотронулась бы до вашей шеи голыми руками.
Он присвистнул, растянулся на досках и опустил ноги в воду — прямо в
кроссовках.
— Девственная природа, озеро, загородный особняк и прекрасная девушка,
готовая разорвать меня на части.
Я встала, подобрала журнал и полотенце, перешагнула через него и пошла к
дому.
— Эй, кто же вы? С кем я разговаривал?
— Меня зовут Руфь Штамм, — ответила я, не повернув головы.
— Ру
...Закладка в соц.сетях
