Жанр: Любовные романы
Стремглав к обрыву
...фь Штамм, Руфь Штамм... Кузина? Сестра? Мисс Руфь, эй! — Он
крикнул так громко, что я против воли обернулась. Довольная ухмылка. —
Неужели мамочка Руфь? Не может быть!
— Я жена отца Лотты, если именно это вас интересует, — сухо
ответила я, призвав на помощь всю гордость своих двадцати двух лет, чтобы
отплатить ему за нахальство и скрыть от себя, как я польщена. Снова
повернулась к нему спиной и через лужайку направилась к дому.
Вечером я позвонила Уолтеру и попросила его передать Лотте, что приезжал ее
друг Том Краузе. Она приехала с отцом в пятницу. Ей приготовили комнату, я
даже попросила миссис Банион постелить свежее белье. Но Лотта робко, как
всегда в присутствии отца, осведомилась, нельзя ли ей пожить в коттедже.
Уолтеру это не понравилось: он испугался, что я выживаю его дочь из дома.
Она объяснила, что после университетской суеты и шума хочется покоя и
уединения. Уолтер согласился: ему не пришло в голову, что уединение грозит
ей меньше всего. Я хотела помочь ей привести домик в порядок, но она
отказалась с таким возмущением, словно я пыталась грубо вмешаться в ее
личную жизнь. Она пропадала в коттедже до обеда, мы даже сели за стол на
полчаса позже. Сразу после обеда снова ушла к себе.
— Что скажешь об этом ее друге? — спросил Уолтер, как только она
ушла. — Похоже, он ей нравится.
— Я говорила с ним всего несколько минут.
— Но у тебя же наверняка сложилось какое-то впечатление, —
настаивал Уолтер, который в последнее время неоднократно упрекал меня за то,
что я слишком доверяю первому впечатлению. — Твое первое впечатление,
как правило, бывает верным.
Я пожала плечами:
— Мне он не понравился.
— Вот как? Это почему же?
— Не будем об этом, Уолтер. Если у Лотты с ним серьезные отношения, она
наверняка вас познакомит. Может, даже завтра. Сам тогда и суди.
— Что значит
серьезные отношения
? У тебя это прозвучало как-то
зловеще.
— Извини, — не выдержав, раздраженно ответила я. — Он на
добрых десять лет старше меня и, похоже, все эти десять лет менял женщин
чаще, чем белье. Буду рада, если ты окажешься менее придирчивым.
Уолтер побледнел, и я пожалела о своей вспышке.
— А ты не ошиблась?
— Может, и ошиблась. Или дала волю своему воображению. Ты же знаешь —
со мной это бывает.
— Он из хорошей семьи. Отец профессор. Лотта слушала его лекции,
кажется, по социологии. Мать психолог или что-то в этом роде. Ведет колонку
в каком-то журнале. По-моему, о браке и семье. Дядя — судья Краузе —
известный либерал. — Уолтер тогда активно поддерживал демократов, и это
была одна из его расхожих характеристик. — У судьи поместье в
Уилксборо. Там, вероятно, юноша...
Он запнулся, вспомнив, что Краузе далеко не юноша. Ждал, что я возражу или
как-то поддержу разговор, но мне не хотелось, и мы некоторое время сидели
молча, пока Борис не пришел узнать, готовы ли мы идти купаться.
Обрадовавшись, что можно уйти, я быстро переоделась и спустилась к воде. Мы
немного поплавали и подумывали, не взять ли лодку, когда я увидела на
лужайке возле дома Лотту и Краузе.
— Ну что, покатаемся? Борис кивнул.
— Тогда пошли.
Мы дошли до края причала и забрались в лодку. Сидя на корме, я специально
направляла лодку так, чтобы ее не было видно со стороны дома; мне не
хотелось, чтобы Лотта думала, будто я ее избегаю. Мы еще немного покружили
по озеру и направились к причалу, потому что солнце зашло за тучи и в мокрых
купальниках стало холодно.
Целая компания в купальных костюмах дружески беседовала на лужайке. Пронюхав
о приезде Лотты, явилась Нина Лойб. Они с матерью приехали на озеро раньше
нас, потому что Нина была на восьмом месяце. Прошлой осенью она поступила в
колледж и нашла там комнату, хотя до дома было двадцать пять минут езды, а
ко дню рождения ей подарили машину. В начале ноября она с кем-то переспала,
в Рождественские каникулы быстренько выскочила замуж и в январе получила
академический отпуск на год. Я знала эту историю, потому что до приезда
Лотты мать и дочь посвятили меня во все подробности, хотя я их ни о чем не
спрашивала. Они изливали душу по очереди, и каждая просила ее не выдавать.
(
Мамуля хотела, чтобы я сделала аборт, но папуля сказал, что тогда
разведется с ней и женится на мне.
Только, ради всего святого, не говорите мамуле
. —
Пусть все думают,
что у моей дочери родился самый большой в истории человечества семимесячный
ребенок
).
— А вот и наши беглецы, — тоном радушного хозяина произнес Уолтер.
— Прости, я не знала, что у нас гости. Здравствуй, Нина, добрый день,
мистер Краузе.
Он выглядел приличнее, чем в прошлый раз. Побрился, отмылся в озере,
расстался со своим грязным тряпьем, и оказалось, что у него неплохая фигура.
— Приготовить тебе коктейль, дорогая? — спросил Уолтер так нежно и
заботливо, как давно уже не говорил со мной. Он был в прекрасном настроении.
— Спасибо, не беспокойся. Сначала переоденусь.
Лотта не удостоила меня взглядом. Впрочем, она не сводила глаз с Краузе,
словно во всем мире для нее существовал только он. Смотрела на него так же,
как полтора года назад на Мартина, — с неприкрытым обожанием. Похоже,
оно приносило ей больше радости, чем способен был дать сам предмет.
Я пошла к дому, а Краузе продолжил прерванный разговор:
— Верно, существует тенденция рассматривать Калифорнию как совершенно
другую страну. На самом деле это не так. Калифорния — та же Америка, только
все там доведено до идиотизма. Глупость, комплексы разные, полный разрыв с
традицией. Для них Европа — это Восточное побережье. Они так же неустанно
болтают о Нью-Йорке, как жители Нью-Йорка о Европе, только в Нью-Йорке
Европой восхищаются, а в Калифорнии Нью-Йорк ненавидят...
Сама того не желая, я остановилась послушать, но вдруг поняла, что стою ко
всем спиной, и пошла в дом. Поднялась наверх, сняла купальник и, чтобы
согреться, натянула черные шерстяные брюки и красный свитер с длинными
рукавами. Причесалась и зачем-то впервые за много дней подкрасила губы.
Спустилась в кухню, смешала себе коктейль, вышла на крыльцо, но не
испытывала ни малейшего желания присоединяться к остальным. Я чувствовала
себя среди них чужой: что-то похожее случалось со мной и прежде, но в те
времена причина была всегда одна и та же — бедность.
За Ниной приехал
бедняжка Ирвин
— приятный широкоплечий молодой человек в
роговых очках. Казалось, он до сих пор не понимает, как же это с ним такое
произошло. Нина неуклюже поднялась, изобразила величественное презрение к
мужу, зевнула ему в лицо, неохотно попрощалась со всеми, бросила призывную,
хотя и не слишком уместную улыбку Краузе и царственной поступью направилась
к машине чуть впереди
бедняжки Ирвина
. Я скрылась в кухне, куда вскоре
пришел Уолтер и сообщил, что молодой Краузе, конечно, останется к ужину.
— Даже не помню, когда встречал такого интересного собеседника.
Я что-то пробормотала в ответ.
— Надеюсь, ты изменила о нем мнение? — У него заплетался язык, и я
поняла, что он крепко выпил.
— Сегодня он выглядит получше, — признала я.
Уолтер достал из холодильника вино и направился с ним в столовую.
— Будь добр, разожги камин, — крикнула я ему вслед.
— Конечно, дорогая.
Они успели переодеться и сидели на крыльце, когда я объявила, что ужин
готов. Лотта надела синие джинсы и толстый черный свитер с высоким воротом,
вероятно решив, что в столь зрелом возрасте уже не носят ни голубое, ни
розовое, ни хвостик на затылке. Но ее лицо оставалось по-детски круглым и
трогательно-веснушчатым; она напомнила мне куклу, которую отец во время
войны выиграл для меня в лотерею. У куклы были соломенного цвета кудри,
пустые голубые глаза и губки бантиком, а военная форма придавала ей ужасно
нелепый вид. Лотта бросила на меня мимолетный взгляд и опять уставилась на
Краузе, словно желая еще раз подчеркнуть, что в его присутствии я ее
нисколько не интересую. Зато я интересовала Краузе, и он ясно дал это
понять, разглядывая меня тайком от Лотты и Уолтера.
Мы выпили три бутылки вина, потом принялись за бренди. Уолтер отключился
около десяти, пытаясь объяснить, какие шансы у Стивенсона на предстоящем
съезде демократов. За ужином он развеселился и ударился в воспоминания о
том, как в годы его юности демократы победили на выборах в Йорквиле. После
ужина, сообразив наконец, что здорово накачался, он попробовал взять себя в
руки и завел серьезный разговор о политике. Вскоре Борис ушел спать, а через
некоторое время и Уолтер тяжело поднялся, пожелал всем спокойной ночи и
удалился. Голова Лотты склонилась на плечо Краузе.
— Отваливаются, как насосавшиеся пиявки, да, Мамочка? — спросил
он.
Лотта, не выдержав, улыбнулась и с трудом открыла глаза, чтобы посмотреть,
как я реагирую на прозвище. Она явно ни о чем не подозревала. Я пошла мыть
посуду. Скоро в кухне появился Краузе, держа в руке полный бокал. Лотта,
должно быть, уснула.
— Наконец-то мы одни, — заявил он, подтащив стул к раковине и не
сводя с меня глаз.
Я не обращала на него внимания и с удовольствием дрызгалась в теплой воде.
— Поговори со мной, — потребовал он.
— Что-то не хочется.
— Расскажи мне о своей жизни, о своих надеждах и разочарованиях.
Короче, как тебе удалось стать таким крепким орешком в столь нежном
возрасте.
— Пошел к черту.
— При чем тут черт?
— А при чем тут я? Оставь меня в покое.
— Не могу — ты меня околдовала.
— Слушай, ты большой нахал, — резко сказала я. — Не говоря о
том, что я замужем, мой муж, между прочим, отец твоей подружки, и ты у него
в гостях.
— Я так и знал! Любая порядочная девушка в твоем возрасте умерла бы от
возмущения, а тебе хоть бы что. Подозреваю, что, если бы я тебе нравился, мы
бы давно уже резвились где-нибудь на сеновале и плевала бы ты и на мою
подружку, и на ее отца, и на его дом, и на все остальное в придачу.
Я разозлилась, но вдруг поняла, что это правда и он даже постарался более
или менее пристойно ее преподнести. Справившись со смущением, я продолжала
мыть посуду уже без прежнего озлобления.
— Если ты понял, что противен мне, чего липнешь?
— Натура такая, жажду нравиться. Особенно женщинам. Женщины — моя
слабость.
— Что ты говоришь? Никогда бы не подумала.
Он пожал плечами:
— Мужчине не приходится быть слишком разборчивым. Малышка гонялась за
мной, будто на мне свет клином сошелся. Что поделаешь, ей нужен жеребец. С
возрастом это пройдет.
— Ничего не поделаешь, — пробормотала я. — Я, по крайней
мере, не собираюсь в это вмешиваться. Не моя забота.
— Вот и ладненько. За это надо выпить. Налить тебе, Мамочка?
Я не ответила.
— Обещаю не считать это знаком особого расположения ко мне, —
продолжал он, и я почувствовала себя полной дурой. — Ты меня
ненавидишь. Сейчас запишу это на манжете, чтобы не забыть ненароком.
— Давай, пиши.
Он принес мой бокал и ждал, пока я домою посуду.
— О чем бы нам поговорить, Мамочка? — спросил он, когда я села за
стол напротив него.
— Говори о чем хочешь.
— Боюсь тебя утомить.
— Предпочитаю утомляться от чужой болтовни, а не от собственной.
— Так-так, с чего бы начать? Как я дошел до жизни такой — это в двадцать-
то восемь лет?..
— Ты выглядишь старше.
— ...Перед вами автор неоконченной книги о Дэниеле Вебстере, окончить
которую представляется все менее возможным, как бы ни стремился к этому
автор, ставший объектом матримониальных намерений симпатичной
восемнадцатилетней наследницы...
— Что ты мелешь?
— О, у малышки большие планы. Ей так хочется меня захомутать, что она
готова узаконить наши отношения.
— Ты не посмеешь. — Я тут же поняла, как нелепо это звучит.
— Черт меня знает, — вздохнул он, — я ведь не совсем
равнодушен к малышке. И к ее денежкам. Не говоря уж о ее прелестной мачехе,
к которой я совсем не равнодушен.
— Слушай, смени пластинку.
— Да я только хотел...
— Знаю, чего ты хотел. Давай о чем-нибудь другом. Расскажи-ка мне о
своей жизни. — Я мило улыбнулась. — О своих надеждах и
разочарованиях. Почему ты насквозь прогнил в столь нежном возрасте.
— Один-ноль в твою пользу, малышка, — скривился он.
— Ты запутался. Я не Малышка, я Мамочка.
— Ну да. — Он отъехал со стулом к стене и закинул руки за
голову. — Ладно. В истории наше спасение. Итак. Я родился в Миннесоте,
вырос в Сан-Диего и Лос-Анджелесе, переехал на Восток, когда мой папаша
получил наконец место в Вассаре. Это было в сорок втором, тогда же мне
исполнилось восемнадцать и я на три года стал солдатом дяди Сэма. Моя
почтенная матушка не сразу поехала с отцом и еще два года жила в Лос-
Анджелесе. Старушка
С уважением, Сара
почему-то боялась, что на Востоке не
найдется охотников на то дерьмо, которым она зарабатывала на жизнь.
— С уважением, Сара? Он коротко рассмеялся:
— Я понял, в чем твоя беда, Мамочка. Ты не читаешь дамских журналов.
Черт, а еще хочешь стать настоящей леди. Сара ведет отдел советов для дам.
Учит их воспитывать детей.
— Ну да?
— Зря удивляешься. Хотя, конечно, трудно поверить, глядя на ее
отпрыска. А ведь влезла она в это дело из-за нас. Честное слово. Она еще в
Миннесоте поняла, что она плохая мать и никудышная хозяйка. И пошла работать
в немецкую газету, принялась поучать всех остальных хаусфрау, как правильно
вести хозяйство и воспитывать детей.
Муттер Хенне
. То есть Матушка
Наседка. Можешь себе представить, что это за бодяга.
Либе Муттер Хенне!
Киндер всю жизнь спал в одна комната, а теперь девочки надо отдельная, и они
говорит, чтоб мальчишки убирался в другая; но тогда поросята ночевать на
улице, а там холодно, и от этого получаться плохой колбаса
.
Милые мамаши!
Возьмите несколько фруктовых корзин по числу киндер. Накройте каждую куском
красивой клеенки, лучше разного цвета, и напишите на ней имя киндера.
Объясните, что теперь у каждого есть маленькая отдельная комнатка, где можно
спрятать от других самые ценные вещи. И пусть никто не сует носик в чужую
корзинку — каждый должен знать, что у него есть право на частную жизнь. Это
так важно для правильного развития личности! Ваша любящая Матушка Наседка.
Когда мы переехали в Сан-Диего, она перекинулась на английский и стала
писать для разных газетенок Южной Калифорнии —
С уважением, Сара
.
Поумнела. Перестала рыться в отцовских книгах по социологии и целиком
положилась на свой жизненный опыт.
Дорогая Мать-одиночка! Пусть бабушка
убирается туда, откуда приехала, если не хочет смотреть за детьми
, и тому
подобное. — Он подтащил стул к столу и отхлебнул из бокала: — О чем это
я? Да, так вот, после учебки три года прослужил в разведке. О причинах
умолчу: все равно не поймешь. В сорок пятом демобилизовался с благодарностью
от командования, чем несказанно удивил Сару и остальных придурков; пару лет
бездельничал, болтался по стране, чем никого не удивил; осенью сорок
седьмого поступил в Йелль, в пятидесятом окончил... тебе еще не надоело?
Я пожала плечами.
— Ты неподражаема. Истинная женщина. Всю жизнь такую искал.
— Я устала. Мне что, восхищаться твоими россказнями и умолять, чтоб не
закрывал рот до утра?
— Ну нет, это не твое амплуа. Я не хочу, чтобы ради меня ты выходила из
роли. Оставайся самой собой — милой и ласковой.
Я выключила воду, вытерла руки и вышла из дома на лужайку. Вдохнула холодный
свежий воздух. Услышала, что он вышел следом, и пошла по лужайке к дороге.
Дойдя до нее, направилась вниз, туда, где дорога огибала озеро. Через минуту
он меня догнал.
— Я чувствую себя дантистом, который вбурился в зуб и думает, что
пациенту не больно, а тот вдруг выпрыгивает из кресла.
— Ты мало похож на дантиста, — ответила я и в темноте улыбнулась
своим воспоминаниям.
Руфь: Я замерзла, как мороженое в холодильнике. Дэвид: Точно, даже позеленела, как фисташковое. Руфь: Я чувствую себя старой развалиной. Дэвид: Ну что ты! Для своего возраста ты неплохо
сохранилась. Руфь: Моя жизнь — просто кино. Дэвид: М-да... на кинозвезду ты вроде не тянешь. — Сам знаю. От меня не пахнет эфиром.
Мы молча шли по дороге. Ярко светила луна, и в ее свете ровная гладь озера
была еще красивее, чем днем. Спать уже не хотелось. Краузе не мог долго
молчать.
— Давно ли вы замужем, миссис Штамм?
— Месяцев семь-восемь. С конца октября.
— А-а! Ну тогда все понятно, — негромко заметил он.
— Что тебе понятно? Лучше прикусил бы свой поганый язык! — сказала
я и сама на себя разозлилась. Как я могла забыть, что в конце октября
Хэллоуин!
— Я не хотел никого обидеть.
— Ну да, просто пошутил.
— По крайней мере, не тебя.
— Если это намек на моего мужа, обойдусь без твоей помощи. Если
понадобится — обижу сама.
— Зачем мне его обижать? Но что делать? Жена у него больно аппетитная.
Он славный малый, не дурак. Меня принял намного лучше, чем заслуживаю.
Простоват немножко, но с мужчинами это бывает. Опять же это не повод для
упрека. Если подумать головой.
— А ты только этим и занимаешься.
— Нет. Всего раз в неделю.
Мы приближались к дому Лойбов. На крыльце никого не было, но я предпочла не
рисковать и повернула назад.
— Эй, в чем дело?
— Ни в чем. Домой хочу. Холодно.
Он обнял меня и стал легонько растирать плечо, согревая. Я понимала, что
должна отстраниться, но было так приятно. К тому же я в самом деле замерзла.
— Ты все лето будешь здесь? — спросил он.
— Наверно.
— Не надоест?
— Нет. Мне здесь нравится.
— Нравится уезжать от... — После многозначительной паузы: —...из
города?
— Не только. Я ведь не просто убегаю оттуда сюда. Я люблю этот дом и
все, что вокруг. Здесь я в первый раз увидела траву не на газонах.
— А воспоминания не мешают?
— Какие воспоминания? — искренне удивилась я.
— Ну, о братишке. Лотта мне рассказала.
— Но... я стараюсь не думать о том, что это произошло здесь. —
Я вообще стараюсь не думать. — Зимой дом выглядит
иначе. Осенью экономка вешает зимние шторы, снимает летние чехлы с мебели,
расстилает в спальнях ковры. Вокруг тоже все по-другому. Озеро замерзает,
его почти не видно. Деревья в снегу, а когда снега нет, сквозь ветки виден
поселок. Самое обычное место — таких море в Новой Англии.
— Понятно. Если по-другому — легче все забыть.
— Зимой я здесь не бываю.
— А летом совсем просто не вспоминать.
— Мне нечего здесь делать зимой, — начала объяснять я. — Я не
катаюсь на лыжах. Никогда не каталась, даже до того случая, чтоб ты знал.
— Не волнуйся так, я тебе верю.
— Я и не волнуюсь. — Почувствовав, что говорю слишком возбужденно,
я неестественно рассмеялась в темноте. — Значит, Лотта назвала его моим
братишкой? Ему было девятнадцать, мне двадцать. Ей, наверное, хотелось бы
считать меня старухой.
— Ее можно понять. Ты составляешь ей конкуренцию. Хорошенькой молодой
девушке трудно с этим примириться.
— Я ей не соперница, — ответила я и покраснела, почувствовав его
руку на своем плече и вспомнив, что подкрасила губы, хотя давным-давно этого
не делала. Хорошо, что было темно и он не заметил. — И вообще, какой
смысл ей убеждать себя, что я безобразная старуха?
— Никакого.
— Ну так я не намерена превращаться в старуху только потому, что она
этого хочет.
— Нам всем случается иногда обманывать себя и не замечать того, что нам
замечать не хочется.
Намек был слишком явный. Что я могла ответить? Что мертвых не вернешь? Он бы
нащупал еще что-нибудь, о чем я предпочитала забыть. Я не хотела пускать его
в мое прошлое. Мы дошли до развилки, откуда к нашему дому вела дорожка. Я
отстранилась и с усмешкой заметила:
— С уважением, Сара.
Он тяжело вздохнул:
— Ты невыносима. Следовало бы тебя возненавидеть.
— Может, уже, только не подозреваешь об этом?
— Да нет, честное слово. — Он помолчал. — Не веришь. Как мне
тебя убедить? Какую принести жертву? Хочешь, исчезну до конца лета? И
избавлю тебя от малышки? Идет?
— Лотта мешает мне значительно меньше, чем я ей, — ответила я,
боясь признаться, что мне не так уж противно его общество.
— Все равно мало радости каждый день видеть девчонку, которая считает,
что ты злая колдунья, которая охмурила ее простодушного папочку.
В доме было тихо, в гостиной — ни звука.
— Все это глупости, — сказала я.
— Ну почему же? Только прикажи!..
— По-моему, ты переигрываешь.
— Тем не менее это правда.
— К чему такое благородство? — В слабом свете, падавшем из окна, я
с трудом различала его лицо.
— Благородство?
— Я хотела сказать, самопожертвование. Предположим, ты уберешься
отсюда, а на чьей шее будешь сидеть до конца лета? Думаешь поселиться с
Лоттой в городской квартире? Не выйдет: прислуга не уходит домой ночевать и
провести ее будет довольно трудно. Даже Уолтер... — Я хотела язвительно
добавить, что даже Уолтер не настолько слеп, чтобы пригласить его пожить у
нас. Но замолчала, заметив его улыбку.
— Я понимаю, что гостеприимство твоего мужа не безгранично, —
вежливо, но не скрывая жадного блеска в глазах, ответил он, будто хотел
пленить меня своей откровенностью. — Честное слово, я больше
рассчитывал на твое.
Я прищурилась, чтобы в темноте разглядеть выражение его лица. Сначала я
подумала, что неправильно его поняла; убедившись, что это не так,
разозлилась. Будто не подкрашивала ради него губы, не позволяла ему обнять
себя за плечи, не говорила себе:
А он ничего, хоть и не Дэвид
— и не
прикидывала, каков он в постели.
Сейчас трудно поверить, что я в самом деле чувствовала себя оскорбленной.
Дрожала от праведного гнева. Самоуверенно считала, что осознанно вышла замуж
за Уолтера, и наивно убеждала себя, что все учла и предусмотрела.
Высокомерно признавала, что могу изменить мужу, и возмущалась нахальством
Краузе, предположившего, что сделаю это ради него. Теперь мне трудно
описывать ту ситуацию, не привнося в нее хотя бы крупицу юмора, которого,
увы, не было и в помине. Хотя бы один смешок, вырвавшийся из поджатых губ.
Или насмешливый внутренний голос, который бы вовремя напомнил, что я слишком
быстро все забываю. Или совесть, этот неугомонный сверчок, проскрипела бы
над ухом, что я чересчур задираю нос; ведь всего два года назад я была нищей
девчонкой, которая по утрам бегала в общий туалет.
Я сказала Краузе:
— Я тебя презираю. Хочешь верь — хочешь нет, — и гордо
прошествовала к дому.
Поднялась в свою комнату, надела пижаму, легла в постель, подоткнула со всех
сторон одеяло и принялась себя отчитывать. Не за тщеславие, которое породило
во мне уверенность, будто он недостоин одержать надо мной победу. Не за
грубость, с которой дала ему понять, что он в моих глазах полнейшее
ничтожество. Нет. Я упрекала себя за то, что была с ним слишком дружелюбна,
и он, чего доброго, возомнит, что не так уж мне противен. (По сути, упрек
ему же.) За то, что вышла замуж за человека, который уделяет мне мало
внимания, и мне приходится искать внимания на стороне. (Упрек Уолтеру.) За
свою мягкотелость, из-за которой Лотта и ее приятели позволяют себе
относиться ко мне свысока. (Упрек Лотте.)
А потом долго плакала — бедная, всеми обиженная жертва.
Лотта и Краузе поженились в конце августа в Теннеси, по пути в Мехико, с
благословения Уолте
...Закладка в соц.сетях
