Жанр: Любовные романы
Стремглав к обрыву
...Я благодарно улыбнулась. Он пошел за шампанским.
Если опьянею, наговорю лишнего. Глупости. Что я такого могу
сказать? А вот что: Уолтер, я тебя ненавижу
. Чушь. И неправда к тому же.
Зачем мне врать? Никогда я так не скажу. — Я обязательно приду посмотреть на малыша, — пообещала я Сельме и
Джерри, одиноко стоявшим в углу. — Скажи еще раз, как его зовут. Я
опять забыла. Просто ужас.
Сельма как-то странно посмотрела на меня:
— Грегори Мартин.
Мартин. Пять месяцев назад, когда от них пришла открытка, я не обратила на
это внимания. Сейчас повторила за ней: Грегори Мартин.
Она энергично кивнула:
— Грегори — в честь моего отца. Он умер два года назад. Мартин — в
честь твоего брата, пусть земля им будет пухом.
Я заплакала.
— В чем дело? Ты что, не получила открытку?
— Получила. Но не... в общем, мне не пришло в голову...
— Не плачь, а то все подумают, что тебя насильно выдают замуж.
— Не могу...
— Сознайся — ты ничего не ела.
— Не в этом дело.
Уолтер, увлеченный беседой с одним из своих друзей, сунул мне в руку бокал
шампанского и исчез.
— Пойду принесу тебе что-нибудь поесть, — объявила Сельма,
неодобрительно глядя на бокал. — Джерри, займи ее чем-нибудь, покажи
фотографии. Я скоро.
Джерри вынул бумажник, и я уставилась на фотографии Грегори Мартина
Вайнштока — прелестного пятимесячного толстяка с глазами-щелочками. Наполнив
тарелку едой, Сельма вернулась к нам и увела меня в спальню; там я умылась и
попыталась съесть что-нибудь из деликатесов, горой лежавших на тарелке, пока
она звонила домой, чтобы удостовериться, что все в порядке. Она повесила
трубку, и кусок омара упал с вилки мне на платье.
— По-моему, ты совсем готова, — заметила она, вытирая пятно
салфеткой.
— По-моему, я совсем готова, — послушно согласилась я. Она потерла
пятно мокрой губкой, оно поблекло, но не исчезло.
— Принеси из кухни пятновыводитель, — посоветовала я.
— Ну да, чтобы все узнали, что ты заляпала свадебное платье.
— Сельма, — зевнула я, — я так рада, что ты здесь.
Я допила шампанское и осторожно поставила бокал на ночной столик.
— Очень хорошая свадьба, — вежливо сказала она. Я сонно
улыбнулась:
— Немного скучно, а так ничего, да?
— Я этого не сказала. Замечательная свадьба.
— Замечательная, — кивнула я. — Жених с невестой слегка
подкачали, а так все прекрасно. — Слова вырвались против моей воли.
Она с ужасом уставилась на меня. Я пошла на попятный:
— Не огорчайся, дорогуша. В конце концов, у всех свои недостатки. Я
только это имела в виду. Совершенных людей нет. — Я прислонилась к
спинке кровати.
— Надо вернуться к гостям, — сказала она.
— Я устала.
— Отдохни, а через полчасика я тебя разбужу.
— Я не хочу спать. Посиди со мной.
Она присела на кушетку, я растянулась на кровати и спросила, борясь со сном:
— Презираешь меня?
— Не говори глупостей.
— Я только хотела... хотела... Наоборот, я не хотела... случайно
сказала правду.
— Оставь правду в покое. Тебя совсем развезло. Спи.
— Правда, — пробормотала я, — такая странная штука.
— Да уж, известное дело.
— Взять, к примеру, эту свадьбу...
— Руфи, — сказала Сельма, — давай-ка, спи. Кому сейчас нужна
эта чертова правда?
Уолтер простил меня за то, что я проспала до конца свадьбы. В его прощении
не было ни намека на терпение мученика, которое позже стало мне ненавистно.
Он считал, что я слишком долго извиняюсь, но я-то, в отличие от него,
прекрасно понимала, из-за чего допилась до полного беспамятства.
Потом мы на две недели отправились на Бермуды. Уолтер хотел на пару месяцев
уехать в Европу, но я считала, что лучше не оставлять Бориса надолго, и
Уолтер с благодарностью принял мою готовность пожертвовать путешествием ради
его сына.
Это был классический медовый месяц, как его принято не без иронии
изображать. Попав из холодной зимы в новую для меня атмосферу тепла и чисто
физического наслаждения жизнью; избавившись от проблем и необходимости
навязывать что-то друг другу; вдалеке от людей, с которыми у нас были
связаны неприятные воспоминания, мы оказались нежными, хотя и не слишком
страстными любовниками. Я была благодарна ему за все, что он мне дал; он
гордился тем, что сумел подарить мне праздник. Те две недели доставили мне
больше удовольствия, чем роскошная, но обыденная жизнь в Нью-Йорке.
Когда мне хочется возродить в памяти те чувства, которые я испытывала во
время нашей первой совместной поездки, я мысленно возвращаюсь не к ней самой
(потому что потом мы не раз ездили на Бермуды и те первые впечатления с
годами изрядно померкли), а вспоминаю сон, который часто видела в детстве. Я
иду по школьному коридору и вдруг вижу дверь, не похожую на другие: она почему-
то обтянута красным бархатом. Открываю — и оказываюсь в роскошной спальне.
Стены обиты тонкой бледно-голубой тканью, на полу ковер из белого меха. У
туалетного столика дама в голубом шелковом халате расчесывает длинные, до
пояса, белокурые волосы. Она очень похожа на мисс Холман, мою
воспитательницу в детском саду, только еще красивее. Рядом с дамой стоит
мужчина в смокинге и с обожанием смотрит на нее. Его лицо мне знакомо по
рекламным объявлениям школы танцев, которых полно в автобусах. Не замечая
моего присутствия, красавец-брюнет не сводит с мисс Холман влюбленных глаз.
Я невыразимо счастлива.
Мы вернулись в воскресенье вечером. Попросили швейцара позвонить наверх и
думали, что нас встретит Борис. Но дверь открыла Эстер, горничная, которую
Уолтер нанял незадолго до свадьбы. Оказалось, Борис ушел в кино.
Уолтер нахмурился:
— Он ведь знал, что мы приезжаем сегодня?
— Да, мистер Штамм, он знает. — Она настороженно взглянула на
меня. В доме появилась хозяйка, и ей, наверное, теперь придется туго.
Впрочем, она еще не уверена, что останется.
— Как дела, Эстер?
— Все в порядке, мэм. Борис не доставлял никаких хлопот. Несмотря на
свой юный возраст — всего девятнадцать лет, — она умела ухаживать за
детьми. В семье после нее было одиннадцать, не считая двух старших братьев.
Уолтер попросил Эстер приготовить чай, и мы прошли в спальню — единственную
комнату, где были сделаны изменения. Стол Уолтера переехал в смежную
комнату, где больше десяти лет была спальня Хелен. Ее туалетный столик
перенесли сюда. Как и комод Уолтера, он был красного дерева с инкрустацией.
Их делали по заказу и по чертежам отца Уолтера, а тот без сожаления оставил
их, как и большинство своих вещей, начав новую жизнь в Калифорнии; ему было
не жаль расставаться ни с мебелью, которой они с женой пользовались больше
сорока лет, ни с городом, в котором прожили всю жизнь, ни с сыном, которого
вырастили. Мы купили две кровати, а старую кровать Уолтера подарили дружку
Эстер — огромному негру, который, зайдя с приятелем забрать подарок,
небрежно взвалил матрац на плечо, дружески ухмыльнулся мне и спросил:
Клопов нет, хозяйка?
Обои в спальне были золотистого цвета с белым
геометрическим рисунком. Белые шторы и покрывала, золотистый ковер. Кушетка
— любимое место отдыха матери Уолтера. Он взял из квартиры родителей только
ее и платяные шкафы. Кушетка была обита бордовым бархатом, расшитым тонкой
золотой нитью; когда года два назад ткань протерлась, Уолтер отдал ее
отреставрировать, чтобы не менять обивку.
Перед чаем я переоделась в клетчатый купальный халат, подаренный мне
Уолтером за несколько недель до свадьбы; тогда он каждый день что-нибудь мне
дарил — как правило, одежду: ведь у невесты должен быть приличный гардероб.
Вкус у него был безупречный, поэтому я была разочарована, когда вскоре после
свадьбы он перестал дарить мне одежду и украшения, а начал заваливать меня
такими полезными вещами, как электроприборы для кухни, поваренные книги и
подписки на прогрессивные еженедельники.
Когда мы сидели за столом, вернулся Борис, послушно поцеловал нас обоих, сел
на пол возле кушетки и принялся за кекс и молоко, которые принесла ему
Эстер.
— Ну, — начала я, — расскажи, чем ты тут занимался. Мне
кажется, мы не виделись целую вечность.
Он пожал плечами:
— Да так, ничем.
— Это не ответ, — вмешался Уолтер. Борис взглянул на отца.
— Ничего страшного, — тут же замяла я. — Я подожду. Захочет —
сам расскажет.
На следующий день позвонил директор школы и спросил, почему Борис уже две
недели не появляется на занятиях. Он звонил нам несколько раз и никого не
застал, из чего следует, что Борис не болен. Но разве не само собой
разумеется, что, увозя ребенка посреди учебного года, родители должны
предупреждать администрацию школы?
Я сумела сдержаться — сработала давно укоренившаяся антипатия к любым
начальникам. Попросила не вешать трубку, взяла сигарету, удобно устроилась
на кушетке и продолжила разговор:
— Позвольте представиться. Меня зовут Руфь Штамм, я мачеха Бориса.
— Рад познакомиться, — ответил приятный мужской голос, обладатель
которого, по-видимому, привык к подобным сообщениям. — Мистер Штамм в
начале семестра говорил, что они с женой разводятся. Жаль, мы не знали о
новом браке. Вы же понимаете, как дети реагируют на такие перемены.
— Разумеется.
— Позвольте спросить, когда...
— Две недели назад. Мы только что вернулись из свадебного путешествия,
и я, признаться, думала зайти в школу и поговорить с вами. Узнать, не нужна
ли Борису какая-нибудь помощь.
Мы договорились о встрече, и директор повесил трубку. Он не спросил, ездил
ли Борис с нами. Я опустила трубку на рычаг.
Мисс Мак-Манн, ваши уроки не прошли даром. Я мысленно усмехнулась. В каком классе она учила Мартина, в четвертом или в
Пятом? Нет, в пятом была мисс Кригер. Я училась в шестом и без зазрения
совести писала от имени родителей записки учительнице Мартина, старательно
имитируя мамин неуверенный почерк и для большей убедительности допуская одну-
другую ошибку. Я до дыр зачитывала медицинский справочник Теиных родителей,
отыскивая в нем невероятные, но быстротечные болезни. Но когда одна из моих
ученых находок вызвала подозрение, я решила доверяться собственной
изобретательности.
Уважаемая мисс Мак-Манн, сегодня Мартин не придет в школу. Он
уронил на ногу молочный бидон, и я поведу его к врачу. С уважением, Роза
Кософф. Я на мгновение заколебалась. Обманывают ли учителей в частных школах? Или
там все по-другому? Что скажет Уолтер?
Не говори ему. Я начала убеждать себя, что это глупо. Зачем обманывать Уолтера?
Это не ответ, Борис! Обыкновенная фраза, но в голосе Уолтера, когда он произнес это, мне
послышались нотки, которых я раньше не замечала. Обвинение безо всякого к
тому повода. Борис тоже это почувствовал. Посмотрел на отца, будто он
понимает — хотя еще не до конца — все что происходит.
В половине четвертого я ждала Бориса в библиотеке. Села за стол и вспомнила
о Хелен Штамм. Быстро встала и вспомнила Тею в день похорон Мартина. Чтобы
не думать о них, принялась ходить по комнате — и вспомнила о Дэвиде. В конце
концов вышла из библиотеки, побродила по квартире и устроилась в кухне, где
Эстер разбирала чистое белье. Спросила ее о каких-то хозяйственных делах.
Она вежливо ответила, но разговор не поддержала.
В этот момент пришел Борис. Мы оба немного смутились, вернее, смутился он, а
я не знала, как ему помочь. Хотела поцеловать — он отстранился. Эстер
поставила перед ним шоколадный торт и молоко; я спросила, может, он поест в
спальне, пока я там разберу кое-какие вещи.
— Лучше здесь, — сказал он, уткнувшись в тарелку.
— Ну пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить.
Он взял стакан и тарелку, пошел за мной по коридору; по дороге я подумала,
что он будет увереннее себя чувствовать в своей комнате, так сказать, на
своей территории. Спросила его, он кивнул. В комнате он сел за стол, я — в
обитую коричневой кожей качалку.
— Звонил мистер Фармер по поводу твоих прогулов.
Он в первый раз посмотрел на меня — глаза были полны слез.
— Я понимаю, почему ты это сделал. Конечно, я не могу знать наверняка,
но понимаю, что ты расстроился. В этом нет ничего удивительного.
Сдерживаясь из последних сил, он не опускал глаз.
— Где ты проводил столько времени? В кино?
— В основном.
Я достала сигареты из кармана халата, закурила. В комнате не было
пепельницы. Он протянул мне тарелку с надкушенным куском торта.
— Не хочешь есть?
— Нет.
Я взяла тарелку и поставила на колени. Что еще сказать? Ругать глупо, он и
сам знает, что поступил плохо. Наказывать еще глупее: в любом случае это не
повторится. Семестр только начался, и с моей помощью он легко догонит класс.
Не так уж много он прогулял. Даже хорошо, что мне придется больше с ним
заниматься. Я еще не страдала от бессмысленности и бесполезности своего
существования, но уже начала задумываться, что же я буду делать на
протяжении всей оставшейся жизни.
— Пойдешь завтра в школу?
— Да.
— Постарайся узнать, что ты пропустил, и начнем догонять. Он кивнул. Я
потушила сигарету о тарелку с тортом, встала.
— Мне придется сказать твоему отцу. Думаю, он все поймет. Борис отвел
глаза. Как и я, он теперь не был уверен, как отнесется к его проступку отец.
Я подошла к нему, поцеловала в макушку и вышла из комнаты. Отнесла тарелку в
кухню, выбросила торт в ведро. Эстер не было. Я заглянула в шкафы, осмотрела
посуду: белый свадебный сервиз родителей Уолтера; белый сервиз, которым он и
Хелен, а теперь он и я пользовались каждый день; тяжелые хрустальные фужеры;
бокалы для коктейля; высокие изящные стаканы для виски со льдом и много чего
еще.
Я достала из холодильника апельсин и пошла в спальню, на ходу очищая его.
Начало пятого. Посмотрела на свой халат и чуть не рассмеялась. Раньше я
проводила целый день в халате, только когда болела. То есть почти никогда. В
нашей семье все простуды, аденоиды и аппендициты достались Мартину. Я доела
апельсин и ополоснула липкие руки. Подумала, чем же сейчас занимается Борис.
Посмотрела в окно. Ясный день. Листьев на деревьях почти не осталось, но
трава еще кое-где зеленеет. Мне захотелось пройтись по дорожкам парка. На
детской площадке малыши в зимних комбинезонах бегали, качались на качелях,
копались в песочнице. Вокруг площадки на скамейках сидели няньки в черных
зимних пальто с меховыми воротниками. И еще несколько отставших от моды
мамаш, которые до сих пор считали, что материнство не ограничивается
рождением ребенка с последующей передачей его на воспитание какой-нибудь
незнакомой одинокой женщине. Кто бы они ни были, я восхищалась их
способностью просиживать в парке бесконечные дни, недели, месяцы, наблюдая
за детьми, изредка перекидываясь незначащими фразами, иногда погрузившись в
вязание или вышивание. Вокруг них раскинулся огромный парк, а они почти не
двигались с места. Я надела брюки и свитер и постучала в дверь Бориса.
— Хочу прогуляться в парке. Пойдешь?
— Сейчас.
— Где наш мяч?
— В шкафу, в прихожей. Я возьму.
Он открыл дверь. Уже в джинсах и свитере. Мы взяли мяч, вышли из дома,
пересекли улицу и оказались в парке. Мы не разговаривали. Пройдя немного,
увидели удобную ровную полянку. Сначала просто перебрасывали мячик, потом
нашли палки и сделали из них биты. Через полчаса пришлось прекратить игру:
стемнело и мы не видели мяч. Было около пяти.
— Пойдем, угощу тебя кока-колой. Все равно отца еще нет дома.
Довольные, мы выпили по стаканчику колы на Мэдисон-авеню и пошли домой.
Оказалось, Уолтер уже вернулся и сидел в гостиной без пиджака и галстука, с
бокалом мартини в руке. Он казался очень красивым в светло-коричневом
кашемировом джемпере, который я купила ему, когда ходила за ночными
сорочками для приданого. (
Дорогая, — сказал он тогда, — тебе
совсем необязательно заботиться о моем гардеробе
.)
Я села рядом с ним:
— Прости, я не думала, что ты вернешься так рано.
— Хотел сделать сюрприз, — ответил он немного обиженно. —
Выпьешь что-нибудь?
— Да, то же, что и ты.
— Уолтер, — сказала я, когда он принес мне мартини, —
оказывается, Борис переживает гораздо сильнее, чем мы думали.
(
Может, сам скажешь ему?
— шепнула я Борису в прихожей. —
Нет, вы,
пожалуйста!
— попросил он и быстро ушел в свою комнату.)
— В самом деле?
— Звонил мистер Фармер. Борис прогуливал уроки.
— Прогуливал? — нахмурился Уолтер. — Это на него не похоже.
— Я знаю.
— Долго?
— С тех пор, как мы уехали. То есть со дня свадьбы.
Он взглянул на меня с таким ужасом, будто я сообщила ему, что его сын
зарубил человека топором.
— Это не смертельно. По-моему, не стоит из-за этого так уж
огорчаться, — быстро заметила я.
— Не стоит? Вот как?
— Разумеется, если бы он прогуливал безо всякой причины, я бы тоже
забеспокоилась. Но он ведь переживал. Думал, места себе не находил. Такое
ведь не каждый день случается. Это событие в определенном смысле изменило
его жизнь.
— Если я правильно понял, — начал он, медленно и тщательно
подбирая слова и притворяясь, что сохраняет объективность, — ты
считаешь, моя женитьба достаточное основание для того, чтобы мой сын две
недели не появлялся в школе?
Я впервые почувствовала к нему неприязнь. К его упрямству, к его
непоколебимой уверенности в своей правоте, к тону, которым он произнес
мой
сын
, к его упорному нежеланию понимать сына, едва исчезла необходимость
защищать его от придирок матери. Тогда, на заре нашего брака, я наивно
ужаснулась этой захлестнувшей меня волне неприязни. И попыталась преодолеть
ее, не выдавая себя.
— Нет, Уолтер, это недостаточное основание. И все же понять Бориса не
так уж трудно.
— Да? Может, ты мне объяснишь?
— Все очень просто. В жизни Бориса произошел перелом. Кроме того, мне
кажется, он был в меня слегка влюблен...
— Что-что? — Он так резко поднялся, что расплескал мартини, и
гневно заметил: — Позволь тебе напомнить, Руфь, ты говоришь о
двенадцатилетнем мальчике.
Один-ноль в вашу пользу, Хелен. — Уолтер, мы только вчера вернулись домой и уже ссоримся. Мой призыв —
не к чувствам, а к соблюдению приличий — возымел действие.
— Я серьезно поговорила с Борисом. И он понял, как огорчил нас его
поступок. Он дал слово больше так не поступать. Даже если я не права, давай
забудем об этом и простим его. И меня прости, что расстроила тебя. Наверно,
все дело в моей неопытности. — Я ласково улыбнулась ему: — У меня ведь
и правда нет опыта. Я не была замужем, и у меня не было детей.
Он неохотно сел. Уступил против воли. Не стал спорить, но и не махнул рукой
великодушно. Не сказал, что я права, не рассмеялся, не обратил все в шутку,
но и не заставлял меня признать, что я ошибаюсь. Он сделал вид, что готов
пойти навстречу и прекратить спор, но до конца дня держался натянуто.
Думаю, он не говорил с Борисом о прогулах. Молча затаил обиду. (На
протяжении нескольких месяцев я именно этим пыталась объяснить его
охлаждение к сыну.) Мне он тоже не напоминал об этом случае. Но каждый раз,
наткнувшись на нас с Борисом, когда мы мирно сидели рядышком на диване с
учебниками в руках, всем своим видом будто спрашивал, какие еще сомнительные
идеи бродят у меня в голове.
Он ни разу не поднял на меня руку, поддавшись безотчетной ярости; но и ни
разу не сжал меня в объятиях от избытка нежных чувств.
В день выборов пятьдесят второго года я вошла в кабину для
голосования, чтобы отдать свой голос за кандидата от республиканской партии.
На мне был черный твидовый костюм и черный кашемировый свитер. В левой руке
я держала сумочку и французские лайковые перчатки. И тут, почти дотянувшись
до рукоятки на планке для голосования, я вдруг ощутила податливую мягкость
кожи и ласковое тепло ткани на вытянутой руке. Рука замерла в воздухе, на
минуту я словно застыла в нерешительности. Потом к горлу подступил
беззвучный смех. Я стояла в кабине, трясясь от непреодолимого смеха, пока
разные воспоминания детства проплывали у меня перед глазами. Мать, плачущая
ясным весенним утром, когда по радио сообщили о смерти Рузвельта. Отец,
злобно высмеивающий усы какого-то политического деятеля-республиканца, будто
именно его усы были виноваты во всех наших бедах. Что за чушь ты несешь о
хороших и плохих республиканцах? — набросился он как-то на
Дэниела. — Все они одним миром мазаны!
Отец Джерри Гликмана, любитель
научной фантастики, накануне очередных выборов пугающий нас ужасами, которые
ждут Нью-Йорк, если он, не дай Бог, попадет в руки республиканцев. За жилье
будут драть сотню в месяц, просто так!
— И яростно рубанул воздух ребром
ладони — жест, напоминающий падение ножа гильотины. За дверью кабины раздалось шарканье — кто-то нетерпеливо
переступал с ноги на ногу. Сквозь слезы я не сразу нашла демократическую
планку и потянула рукоятку. Опустив голову, вышла из кабины, прошла через
все здание и оказалась на 96-й улице. Тогда я впервые в жизни показалась себе нелепой. Мне было почти
двадцать два, и я была замужем целый год. Невероятно, что мне удалось прожить с Уолтером целый год и не научиться
смотреть на себя с определенной долей юмора. Мне нисколько не казались
смешными те глупые выпады и бессмысленные обвинения, которыми мы ежедневно
изводили друг друга.
Я презирала Уолтера за то, что в утренней газете он прежде всего читал
извещения о смерти, изучая некрологи, как биржевик — результаты торгов. Но
мне казалось естественным, что я сама прежде всего просматривала биржевые
отчеты.
Не помню, когда он в первый раз притворно ласково заметил, увидев, с каким
аппетитом мы с Борисом уплетаем обед:
Вы этак скоро слопаете меня самого и
оставите без крыши над головой
. По-моему, это было еще до того, как я
впервые сама заполнила нашу налоговую квитанцию и выяснила, что его
совокупный доход — жалованье президента компании, проценты от прибыли
различных синдикатов и корпораций, которые эта компания контролировала, и
дивиденды от множества акций — составляет свыше ста тысяч в год. На этом
фоне его опасения остаться без гроша вызывали у меня глубокое отвращение. А
вот то, что сама я всю жизнь стремилась откладывать, копить, едва
устроившись на работу, открыла собственный счет в банке и теперь тайком от
него все время увеличиваю сумму, — это мне казалось абсолютно
нормальным.
Когда чистота и порядок в доме сделались предметом наших ссор? Хелен однажды
намекнула на его страсть к порядку, но мне не могло прийти в голову, что,
имея прислугу, он будет ходить по квартире с недовольно поджатыми губами и
убирать на место перчатки, которые я оставила в прихожей, или свитер,
брошенный на спинку стула. Какое-то время я старалась быть аккуратной, но он
воспринял это как издевку. И я, как обиженный ребенок, нарочно стала
разбрасывать вещи там, где они могли попасться ему на глаза.
Я почувствовала себя преданной, заметив, что Уолтер симпатизирует моему
отцу, а отец притворяется, что души не чает в Уолтере. Теперь-то мне понятно
почему: я восприняла их дружбу как заговор против себя. И все-таки как я не
сумела оценить всего комизма ситуации, когда однажды вечером отец пришел
занять у Уолтера немного денег — и получил в подарок целых одиннадцать
тысяч?
Вскоре после свадьбы отец стал иногда захаживать к нам, как он выражался,
посидеть и поболтать
. До того вечера я не могла понять зачем. У нас с ним
не осталось друг к другу никаких чувств: ненависть умерла, любовь уже не
могла возродиться. Я бы предпочла вообще не иметь с ним дела; роль святоши,
которую он теперь усвоил, еще сильнее отравляла мою больную память. Каждую
неделю он регулярно посещал синагогу — его послушать, так он всю жизнь
проводил субботнее утро именн
...Закладка в соц.сетях
