Жанр: Любовные романы
Как соблазнить призрака
...;— чуть слышно пробормотала
мама, будто разговаривала сама с собой. Потом обернулась, вручила Томми
поднос с кофейными чашками, и оба вернулись к ролям обаятельной хозяйки и
любезного гостя.
Рождественским утром мама подала на завтрак пиалы с горячим шоколадом, от
которого валил пар, и бриоши, а потом отвела нас в промерзшую теплицу, где
росла елка. Почему именно там — знала только мама.
Томми вручил родителям по большой коробке в красной бумаге, разрисованной
довольно распутными Санта-Клаусиками, и я затаила дыхание.
Но я зря беспокоилась. Подарок Томми произвел фурор, гораздо больший, чем
моя кулинарная книга для мамы и компакт-диски для папы. Томми подарил им
сабо. Ярко-красные блестящие сабо. Пусть себе разгуливают по дому, грохоча
по каменным полам.
— Ли сказала, что у вас в доме очень холодные каменные полы, —
объяснил он. — А в сабо вы можете надевать столько носков, сколько
захотите. Благодаря высокой подошве ноги будут в тепле.
Он был прав. И верно, подумала я, все деревенские жители носят сабо. Разумно
и заботливо. Родители явно остались довольны.
— На обед civet de marcassin, — радостно объявила мама. Я открыла
рот, приготовившись объяснить Томми, что у нас будет не традиционная
индейка, а вепрь, но он уже сиял от восторга:
— Здорово. Офигенно. Не могу дождаться. Разрешите мне помочь вам на
кухне еще раз.
— Я ухожу часа на два, — сказал папа.
В Рождество? Я ждала, что мама взорвется, но не дождалась.
— Не забудь, что я пригласила семейство де ля Фалез. Ну, из замка.
Около шести, — напомнила она ему.
Он вернулся только к пяти, пропустив обед. Любопытно, но мама даже не
упомянула об этом. Я поняла намек и тоже ничего не сказала по этому поводу.
С де ля Фалезами родители, кажется, продвинулись до стадии имен. И слава
богу, потому что я понятия не имела, как представлять французского графа.
Теперь это были Анри и Коко. Анри великолепно говорил по-английски, но Коко,
графиня явно не первая, и наверняка моложе детей Анри, не знала ни слова. Да
уж, нелегкая выдалась задачка. Мамин французский был совершенно
невразумителен. Насколько я знала, Томми тоже ни в зуб ногой. Забавно, я
ничего не могла сказать про папу, мои же познания застряли на школьном
уровне. И тем не менее хлопанье пробок от шампанского всегда спасает
положение — оно умеет развязывать языки.
Успешно проболтав с Анри — по-английски — минут пятнадцать, я услышала, что
приехал новый гость. Еще один француз. Он стоял где-то позади меня и
разговаривал с Коко. Я повернула голову, но никого не увидела.
В этот миг рядом с Анри появилась мама с миской кешью.
— Ты нам не говорила, — заявила она мне. Не говорила что?
Подошел Томми и зачерпнул пригоршню орешков.
— Vous n'avez pas d'accent. Du tout! Incroyable! — похвалил Анри Томми.
Я уже собиралась перевести, как вдруг до меня дошло, что он сказал.
— Merci. On m'a deja dit. Aucune id?e pourquoi? J'ai — comme on dit en anglais — хороший слух.
Томми говорил по-французски. Не просто говорил, но с великолепным
произношением. И бегло.
— Но я думала, что ты никогда не был во Франции? — пролепетала я.
— Не был.
— Тогда откуда?..
— По радио. Несколько месяцев назад слушал уроки французского. Я
работал механиком, и диктор — учительница — научила меня кое-чему и сказала,
что я — талант. Давала мне уроки. Беда в том, что разговаривал я только с
ней. И больше ни с кем. Я понятия не имел, получится ли с другими
французами. Разговор с Коко — эксперимент, но он удался, не правда ли, Коко?
— Comment? — Коко смутилась.
— J'ai dit qu'on a bien parl? ensemble — en Fran?ais.
— Tr?s bien. — Она хихикнула, и я вдруг подумала, что Томми уже хватит
с ней говорить.
И все же, вечером, ютясь с Томми в тесной lit bateau, я была вынуждена
признать, что знание французского делает его чуточку сексуальнее.
Французский и количество выпитого шампанского.
— Котик... — Это ласковое прозвище я не произносила месяцами.
— М-м-м? — Он почти спал.
— Не могу передать, как меня поразил твой французский. Из-за него
Рождество получилось просто чудесным.
— Спасибо.
— Ну, так о чем ты разговаривал с графиней Коко у меня за спиной?
— Она спрашивала о твоем доме.
— Моем доме? В Лондоне?
— Ну, о доме твоих родителей.
— Не напоминай. И зачем, скажи на милость?
— Они подумывают его купить. Они с графом. Налоговые эмигранты.
— Томми, ты с ума сошел? Ты уверен, что понял правильно? Твой
французский...
— Я понял правильно. И удивился не меньше твоего. Я переспросил
несколько раз.
— О боже, надо сказать маме с папой.
— Скорее всего, ты обнаружишь, что они уже знают, — сказал Томми,
зарываясь лицом в мои волосы.
ГЛАВА 9
Томми оказался прав.
Утром, пока он нежился в постели, лелея похмелье, я на кухне приперла маму к
стенке.
— Откуда ты это узнала, скажи на милость? — ошеломленно спросила
она.
— La comptesse сказала Томми вчера вечером. Это правда? Почему они
хотят купить наш дом?
— Они хотят переехать в Лондон, как все эти французы, о которых говорил
твой отец.
— А с какой стати они взяли, что он продается?
— Все очень просто. — Она повернулась ко мне. — Мы им
сказали.
Теперь настал мой черед удивляться.
— Не волнуйся. Это еще не скоро. Они его даже не видели. Скорее всего,
поедут туда в следующем месяце или около того. Вот почему я хочу, чтобы ты
держала меня в курсе ремонта. Пусть дом будет как новенький, когда они его
увидят. А еще я хочу, чтобы ты выселила квартирантку из летнего домика.
Итак, они собираются продать дом. Я давно знала, что бесплатно жить в одном
из самых фешенебельных районов центра Лондона — слишком хорошо, а значит,
долго продолжаться не может. Что же теперь делать? Надеяться, что Сельма
Уокер заработает мне кучу денег и я смогу купить собственный дом?
Мама, казалось, читала мои мысли.
— Признаюсь, это одна из причин, почему мы просили Томми приехать с
тобой. Мы хотели узнать его получше. Теперь ведь ты переедешь к нему, да?
Сколько лет вы уже вместе? Восемь?
— Мам, ты все неправильно поняла. Я не собираюсь жить с Томми. Я даже
не уверена, что нас можно назвать парой.
Ну вот, зачем я это сказала? Я подождала, когда она спросит меня, почему, но
она лишь грустно на меня посмотрела и сказала:
— И ты туда же?
— О чем ты?
— Я неспроста пригласила тебя на Рождество. Мне нужно тебе кое-что
сказать. У твоего отца любовница. Уже давно. Одна из этих жалких разведенных
parisienne, которым вздумалось похоронить себя в сельской глубинке. Одному
богу известно, где они познакомились, но он хочет жениться на ней. Хочет,
чтобы я согласилась на развод, и ему нужно продать дом в Лондоне, чтобы
заплатить мне отступные. Де ля Фалезы подвернулись как раз вовремя.
— Ты что, мамочка. — Меня переполнило сочувствие. Подумать только,
она вынуждена начинать новую жизнь, а ведь ей далеко за шестьдесят! Я
подошла, чтобы обнять ее.
Она почти разрешила это сделать. Я положила руку ей на затылок и погладила
волосы, ожидая, что почувствую, как она дрожит, но мама резко отдернула
голову.
— Все нормально, — сказала она и отошла от меня.
Все та же история. Каждый раз, когда я хотела показать ей свою любовь, она
отмахивалась от меня. Когда я была маленькой, мама всегда говорила, что я
испорчу ей прическу или макияж. Сейчас она даже не потрудилась найти
предлог. Не то чтобы она давала понять:
Держись подальше, я не из этих
обидчивых сентиментальных людей
. Она изо всех сил старалась создать маску
тепла и гостеприимства. Бог свидетель, Томми попался на удочку. Но это лишь
видимость. У нее всегда были сложности с близкими отношениями. Я вдруг
представила сексуальную жизнь родителей. Неужели она дергалась каждый раз,
когда мой отец к ней прикасался? Неудивительно, что он искал любви на
стороне.
Мне стало стыдно, что я так подумала о маме, и я сразу отогнала эти мысли.
— Ничего не нормально, — настаивала я. — Это ужасно. Никто не
будет винить тебя в том, что тебе плохо. Это понятно.
— Мне не плохо. Я держу себя в руках.
В этом-то все и дело. Если бы только она периодически срывалась и выходила
из себя, как все люди!
— А почему вы не можете продать этот дом вместо лондонского? —
Этот практический вопрос мог помочь ей разоткровенничаться.
— Потому что за дом в Лондоне мы получим примерно в четыре раза
больше, — сказала мама, и я поняла, что она имеет в виду. —
Разумеется, если мы не продадим его де ля Фалезам, мне придется вернуться в
Англию и жить с тобой, пока его не купит кто-то еще. Мне больше некуда идти.
— Но ты живешь здесь, мам. Во Франции. Почему ты не можешь остаться в
этом доме? Ты ведь все здесь обустроила.
— Потому, что твой отец хочет жить здесь с Жозиан, а я хочу уехать как
можно дальше. Говорю тебе, Ли, я с радостью отсюда уеду. Здесь преисподняя.
Я с нетерпением жду, когда начну новую жизнь, если хочешь знать.
— Это правильно, мама. Это здоровое отношение к делу. Какая она, эта
Жозиан?
— Вторая Коко де ля Фалез. Моложе, чем сама молодость, и
бесчувственная. — Я услышала горечь в ее голосе, но ничего не
сказала. — Но все не так уж плохо. Я уже говорила, что с нетерпением
жду новой жизни. Правда. Знаешь, в нашем разрыве виноват не только твой
отец. Едва мы приехали сюда и ему стало нечего делать, я поняла, какую
ошибку совершила. Кроме него, мне было не с кем поговорить. Ты, может, этого
и не замечаешь, Ли, но твой папа — скучный человек. И как я прожила с ним
столько лет! Ему нечего сказать. Он вызывает тебя на разговор, и ты
считаешь, что он невероятно обаятелен. А он просто тебя дурачит. Заставляет
думать, будто он ко всему прочему еще и интересный собеседник. Я помню нашу
первую встречу. Он был самым красивым мужчиной на свете. Вот опасность с
красивыми мужчинами. Никогда не заглядываешь глубже, пока не становится
слишком поздно. Эд — великий слушатель, потому что ничего другого ему не
остается. Ему самому нечего сказать. Прости, милая. — Она повернулась
ко мне, и на один прекрасный миг я подумала, что она вот-вот меня обнимет.
Но она не шелохнулась.
— Мне не следует так о нем говорить. В конце концов, он — твой отец. Но
предупреждаю: я намерена получить от него как можно больше. Если они
продадут дом Жозиан за хорошие деньги, тогда он, наверное, сможет выкупить
мою долю в Ноттинг-Хилл. Дом принадлежит нам обоим.
Томми я рассказала об этом лишь вечером, когда мы легли в постель. Мама,
наверное, сейчас в соседней комнате, говорит отцу, что я все знаю. А потом
меня осенило: хотя родители находятся на грани развода, они спят вместе. Или
они вынуждены это делать, потому что мы с Томми заняли гостевую спальню?
Может, они спят раздельно месяцами? Неужели, как только мама посадит нас на
поезд, отец перенесет свои вещи обратно в эту комнату? Удивительно, что мы с
отцом в одной упряжке. Мы оба делаем вид, что все хорошо, он — с моей
матерью, а я — с Томми. Но мать хотя бы знает о Жозиан.
— Кто бы мог подумать, что твой отец закрутит роман на стороне? —
произнес Томми. — За такими тихонями нужен глаз да глаз.
— Это многое объясняет, — сказала я. — Как только мы
приехали, я сразу заметила, что ее что-то беспокоит. А он был необычно
восторженным, и я не могла понять, почему.
— Он красивый, — ответил Томми. — Он следит за собой.
— Он всегда за собой следил. Это он умеет лучше всего. — Я
понимала, что говорю немного ожесточенно. — Он довольно самовлюбленный
человек. И очень эгоистичный.
— Ли, мне надо тебе кое-что сказать, — Томми вдруг совсем
проснулся. — Ты говоришь так, словно не очень-то любишь отца. — Он
с тревогой взглянул на меня. Будто испугался, не сболтнул ли чего-то
лишнего.
Как ни странно, я ответила сразу:
— Может, ты и прав, хотя я смотрю на папу и думаю — что в нем можно не
любить? У меня нет к нему неприязни. Я рада его видеть. Мы с ним мало
общались. Признаться, я не часто о нем вспоминаю, когда его нет рядом.
— Ты будто говоришь о чужом человеке.
— Наверное, так оно и есть. Так же и с мамой. Я никогда не воспринимала
родителей как родителей. Скорее как знакомую пожилую пару. Время от времени
я езжу к ним в гости, а они любезно одолжили мне свой дом.
— Жутковато, — пробормотал Томми. Мои откровения явно поразили
его.
— Разве? Раньше я никогда об этом не говорила. Когда я была маленькой,
мы были похожи на троих взрослых, живущих вместе. Только меня не оставляли
одну. А в остальном они вели себя так, словно меня не существует.
— Я и понятия не имел, что ты была так несчастна в детстве, —
Томми неуклюже сгреб меня в объятия. — Я еще столько о тебе не знаю.
— Не так уж я была несчастна. Просто я научилась быть самодостаточной.
Ни в чем не зависеть от родителей. Мне было хорошо в своей комнате с
книжками. И у меня была куча друзей. Сказать откровенно, я всегда
чувствовала, что мама не видела большой разницы между мной и моими друзьями.
Она одинаково относилась ко всем нам. Много развлечений и вкусной еды, но
что касается подлинных чувств, мы для нее были вроде беженцев с другой
планеты. То есть никем.
— И как она воспринимает, что муж ее бросил?
— Ты хочешь сказать, поймет ли она наконец, что больше всего на свете
ей нужно плечо, на котором можно поплакать? Думаю, она давно это знает, но
признает ли — дело другое. Господи, ну почему это случилось именно сейчас?
Ну вот, кажется, началось. Я знала, что рано или поздно это произойдет.
Родители научили меня не показывать эмоций в их присутствии, так что я
сохраняла видимость спокойствия в разговоре с мамой и весь оставшийся день.
Но теперь я начинала сдавать. Родители расходятся. До сих пор мне удавалось
обманывать себя, будто мы — семья. Я представила, как родителей подняла чья-
то огромная рука и бросила в разные стороны. Мама приземлилась ко мне на
руки, а папа — на руки эффектной незнакомки, которая повернулась на каблуках
и унесла его прочь. Как ребенок, я фантазировала о будущем родителей и
упрямо отказывалась взглянуть реальности в лицо. Жозиан, наверное, милая
женщина, которая стала бы относиться ко мне точно так же, как тридцать с
небольшим лет относилась ко мне мама.
— Понимаешь, Томми... Понимаешь...
— Понимаю что? Ты себя накручиваешь.
— Ты понимаешь, почему я не хочу выходить замуж? Родители были женаты
почти сорок лет. Какой в браке смысл, если после стольких лет его может
разрушить какой-то роман?
— Думаешь, лучше бы они были женаты полтора года, а потом
разошлись? — спросил Томми. Разумно. — Они наверняка были
счастливы. По крайней мере, лет двадцать, а на такой срок твой отец с Жозиан
вряд ли могут рассчитывать. Кроме того, ты вовсе не поэтому не хочешь
выходить замуж.
— Нет? — Я захлюпала носом и вытащила из-под валика смятую
салфетку. — А почему?
— Ты просто боишься. Ты воспринимаешь замужество как ловушку. Я знаю.
Ты думаешь, что вся твоя жизнь изменится, если ты разделишь ее с другим
человеком. И не сможешь делать ничего, что для тебя важно.
— А это все ерунда?
— Полнейшая. Я знаю, кто ты. Ты — невротичная белая медведица с
территориальными претензиями, которой нужна свобода. Я дам ее тебе.
— Мне нравится моя нынешняя свобода. Почему тебе обязательно надо жить
со мной под одной крышей?
— Потому что я люблю тебя и хочу знать о тебе все. Хочу знать, что ты
делаешь в одиночестве. Хочу знать все твои капризы. Хочу слышать, о чем ты
разговариваешь сама с собой. Я хочу узнать тебя вдоль и поперек, а потом я
дам тебе свободу, которой ты так жаждешь.
— Вот видишь, — сказала я, хотя в глубине души была тронута его
словами. — Ты сведешь меня с ума еще до свадьбы. Будешь давить на меня,
душить, а потом, судя по всему, заскучаешь и бросишь.
— Не брошу. Обещаю.
— Спорим, так говорят все мужчины. А замуж выходят женщины, которые им
верят.
— А такие циничные, пресытившиеся существа, как ты, на это не ведутся,
да?
Это оказалось последней каплей. Хлынули слезы. Томми знал, что делал. Он уже
изучил меня вдоль и поперек. Вот что я никак не могу заставить его понять.
Ему не надо переезжать в мой дом, чтобы узнать меня лучше. Он знал все о
моих тревогах и все-таки ждал, когда я перестану сопротивляться. Поэтому его
так трудно бросить. Найду ли я другого мужчину, который поймет меня так, как
понимает Томми?
Его присутствие сейчас, когда предстояло пережить развод родителей, значило
для меня очень многое. У Томми было одно преимущество: я знала, что всегда
могу на него положиться. Иногда это преданное собачье качество раздражало, а
иногда напоминало, почему он мне нужен.
Когда настало время прощаться, отец казался очень грустным.
— Я свяжусь с тобой, когда мы приедем в Лондон, — прошептал он мне
на ухо.
Мы
— это, судя по всему, они с Жозиан. — Я думал приехать
раньше и рассказать тебе о Жозиан, но твоя мать настояла, чтобы я остался.
Она хотела, чтобы мы встретили Рождество все вместе, и по правде сказать, я
рад, что так оно и вышло. Не волнуйся. Все образуется.
На языке вертелись вопросы, вроде:
Давно ли это у вас? Ты счастлив?
Но им
придется подождать, пока он не приедет в Лондон. Если вообще приедет.
Мы с Томми прибыли в Лондон около восьми вечера, в канун Нового года. Мы
стали гораздо ближе, чем до отъезда. Я намеренно загоняла мысли о Баззе в
дальний уголок сознания: из-за неожиданного поворота событий на Рождество я
совсем запуталась в своих чувствах к нему. Я знала, что, если продолжу с ним
встречаться, все только усложнится. Да и потрясение от развода родителей
усилило чувство вины перед Томми.
Но едва мы приземлились в Лондоне, как узы, соединявшие нас во Франции,
порвались. Каждого из нас пригласили на несколько вечеринок. Это в который
раз подчеркнуло, что у нас мало общих друзей. Вернее, вообще нет. В
аэропорту мы сели на экспресс до Паддингтона и по дороге поспорили. Я
наотрез отказалась тащиться к Ловеласу Уоткинсу невесть куда и встречать
Новый год в компании пьяных болельщиков
Челси
. Меня приглашали старые
приятели, которые прозвали Томми Радиозанудой. Решив, что их снисхождение
Томми ни к чему, я даже не стала звать его с собой. Он обиделся. Когда мы
прибыли на вокзал, он уже вовсю дулся и сидел, отвернувшись от меня. Я
вскочила, схватила чемоданы и завопила, чтобы подержали двери. Томми не
шелохнулся.
— Томми! — заорала я. — Помоги же мне! Я не могу тащить все
вещи одна.
— Мои оставь. — Он пристально смотрел на меня. — Я не выхожу.
Я еду к Ловеласу без тебя.
Ох, Томми, подумала я, волоча чемоданы к стоянке такси у платформы номер
один, ну почему с нами всегда происходит такое?
Когда такси свернуло с Лэдброук-гроув на мою улицу, было около шести утра.
Небо странно освещено, заметила я. Какое-то розовое зарево, или мне
померещилось?
— Как погода? — крикнула я таксисту. — Сегодня было солнечно?
— Нет, милочка, весь день шел дождь.
— Но на улице так светло.
— Да, вы правы, — согласился он. — Но не везде. Только вон
там. — Он мотнул головой в сторону моего дома. — Кто-то развел
костер у себя в саду. Кажется, огонь слегка разошелся.
Он свернул за угол на Бленхейм-кресчент, и такси резко остановилось. На
дороге перед моим домом стояли три пожарные машины с включенными мигалками.
Брандспойты ползли по переулку за дом, а вокруг собралась толпа любопытных.
Я выскочила из машины и взбежала по ступеням к парадному входу. Не знаю, что
я собиралась делать, попав в дом. Наверное, хотела вытащить из огня все, что
смогу. Перепрыгивая через две ступеньки и подтягиваясь на перилах, я мчалась
по лестнице на верхний этаж, где находился мой кабинет. Кинувшись к шкафу, я
схватила ноутбук и маленькую деревянную шкатулку с дисками.
Выпрямившись, я выглянула в окно. В саду было светло. И тут меня осенило.
Когда я сломя голову неслась по лестнице, то не заметила в доме признаков
пожара. Горел не особняк, а летний домик. Я стояла и завороженно смотрела на
взметающиеся в небо языки пламени. Похоже на костер, который соорудили на
Пятое ноября О'Мэлли. Пожарные, кажется, побеждали, но теперь это уже
неважно, огонь сделал свое дело. Домик, при виде которого лицо Анжелы
светилось от радости, скоро превратится в груду почерневших деревянных
обломков и покрытых пеплом камней.
— Анжела!
Я бросила ноутбук и вылетела из комнаты. Прямиком в объятия гиганта, который
только что поднялся по лестнице.
— Подождите, мисс. — Он протянул ко мне руки, и я в ужасе начала
отбиваться. Бесполезно. Он поднял меня в воздух и поставил на пол уже в
кабинете.
— Я детектив сержант Ричард Кросс, — сообщил он. — Вам нельзя
здесь находиться. Нам придется вывести вас из дома.
— Нет, можно. Я — Натали Бартоломью. Я тут живу. Это мой дом. Мне надо
взять вещи.
— Нет, нельзя, — настаивал он. — Вам придется оставить все
здесь и пойти со мной. Сейчас же.
— Но дом ведь не горит. Пожар-то в летнем домике. Сами посмотрите.
— Мне это известно, мисс. — Я понимала, что он изо всех сил
старается быть со мной терпеливым. — Но нам надо вывести вас из дома
прежде, чем вы уничтожите улики.
— Улики? Вы говорите так, будто здесь совершено преступление.
Он ничего не сказал, просто взял меня под руку и потащил к лестнице. Держал
он меня не больно, но крепко — я сразу сообразила, что выбора у меня нет.
Придется покинуть дом, хочу я того или нет.
Из окон на лестничной площадке я увидела, что полиция уже оцепляет заднюю
часть дома желтой лентой. Мы стали спускаться.
— Что с Анжелой? — Я обернулась и заглянула сержанту в
лицо. — Она была в летнем домике? Она успела выбраться?
Он на секунду остановился.
— Она? — И покрутил пальцем, приказывая мне отвернуться и
спускаться дальше.
— Да. Анжела. Моя квартирантка. Она живет в летнем домике. То есть
жила.
— Нет, — сказал он.
— Вы имеете в виду, что ее не было в домике или что она не успела
выбраться? — нетерпеливо уточнила я.
Но он не ответил, а молча подтолкнул меня вниз по лестнице. Войдя в холл, я
увидела, что двое полицейских несут в кухню какое-то оборудование. Тротуар
тоже оцепили желтой лентой, а толпу оттеснили к Портобелло-роуд.
— Сюда, мисс, — сержант Кросс перевел меня через улицу к
полицейской машине.
— Эй, это она. Она должна мне пять фунтов. — Я увидела таксиста,
которого бросила, не расплатившись.
— Где мои сумки? — заорала я на него. — Что вы сделали с
моими сумками?
— Кто это? — спросил сержанта Кросса высокий худощавый мужчина,
стоявший рядом с водителем такси. Они с огромным сержантом напомнили мне
Лорела и Харди. — Эй! Куда вы? — Он кинулся через дорогу и перехватил
полицейских с мотками желтой ленты, которые выходили из переулка. —
Опечатайте вон тот сарай в углу, летний дом и сад. А потом разберитесь со
скорой
. Но главное, перекройте этот переулок и все подъездные дороги. Хотя
если пожарные так и будут топтать улики, можно не утруждаться. Итак, —
заорал он дальше. Для такого стройного человека голос у него оказался
удивительно зычный. — Вы здесь живете? — И он уставился на меня.
— Она проникла в дом прежде, чем я успел ее остановить, сэр. Говорит,
что живет зд
...Закладка в соц.сетях
