Жанр: Любовные романы
Как соблазнить призрака
...жиры
тоже начали потихоньку беситься.
К счастью, примерно через час Томми заснул в поезде, и я смогла почитать. В
баре вокзала
Аустерлиц
у нас возникла небольшая проблемка. Его вдруг
осенило, что во Франции сложно заказать полпинты
Гиннесса
. Он согласился
на бутылку
божоле
и осушил ее так быстро, что я удивилась, как он не начал
клевать носом еще до поезда. Несколько минут я смотрела, как он спит. Он
очень гордился новыми свитерами, которые купил специально для поездки во
Францию. Один из них он надел в дорогу. Я заметила, что к тому времени, как
мы приедем, свитер испачкается и помнется, но Томми настоял на своем. Как ни
странно, я одобрила его выбор. Томми не обращал особого внимания на одежду,
если, конечно, не встречался с матерью, и мне никогда не приходило в голову,
что подобная любезность распространяется и на мою маму. Это был превосходный
свитер. Угольно-серый, с вырезом-лодочкой. Но больше всего меня восхищала
ткань — мягчайший кашемир. Совершенно не в стиле Томми. Обычно он заскакивал
в
Маркс и Спенсер
минут на семь и вылетал оттуда с точной копией вещи,
которая утром разошлась на нем по швам. Однажды я сама стала свидетельницей,
как он разделся до майки прямо в магазине, надел новый свитер, а старый
отдал девушке за кассой, чтобы она его выбросила. Она так поразилась, что не
возражала. Интересно, подумала я, где он купил этот. Так и подмывало
взглянуть на ярлычок, но он мог проснуться, и я устояла.
Мысли неминуемо обратились к Баззу. Я вспомнила взгляд, который он бросил на
меня, когда Сельма спросила о Томми, и меня замутило. В глубине души я
надеялась, что рано или поздно он объявится у меня на пороге и потребует
объяснений, но дни шли, а от него не было ни слуху ни духу. Рождество
приближалось с каждой минутой, и в отчаянии я позвонила. Если ответит
Сельма, я всегда найду благовидный предлог, но автоответчик сообщил, что их
нет дома. Их. Это что-то новенькое. Когда я звонила раньше, автоответчик
просто говорил:
Оставьте сообщение, и я перезвоню
. Имени не называлось, но
звучал ее голос. Теперь приветственное послание изменили. Говорил Базз:
Сейчас нас нет дома...
Нас. Мужа и жены. У меня паранойя, или это
сообщение предназначалось специально для меня? Он нарочно его поменял, чтобы
намекнуть на что-то?
В итоге я дозвонилась, но разговор получился неловким, и я не сказала того,
что намеревалась:
Будет лучше, если мы прекратим физические отношения
.
— Ну, и кто этот Томми? — спросил он, едва мы поздоровались.
— Томми — это просто Томми.
— Твой любовник.
— Ты никогда не говорил мне, что у тебя есть жена.
— Мы уже это проходили. По крайней мере, ты знала о существовании
Сельмы и о том, что у нее со мной некая связь. А сама ни разу не упомянула о
Томми.
Я ничего не сказала. Разговор пошел не совсем так, как я планировала.
— Ты не рассказала ему о...
— Разумеется, нет.
— У тебя вошло в привычку ему изменять?
— Это со мной впервые.
— Давно вы вместе?
— Восемь лет.
— За восемь лет я первый? — недоверчиво уточнил он. Какая ужасная
штука — эта двойственность. Я любила Томми, знала, что пора сказать Баззу,
что больше не хочу его видеть, но... Я смущенно молчала.
— Кстати, правда здорово, что историей Сельмы заинтересовались? —
пролепетала я.
Базз ничего не сказал, и я услышала шелест бумаги.
— Дай телефон своего агента. Кажется, я его куда-то задевал, —
неожиданно рявкнул он, и я подпрыгнула.
— А зачем тебе...
— Нужно, и все. — В его голосе сквозила такая враждебность, что
мне ничего не оставалось, как продиктовать ему номер Женевьевы.
Это было ужасно. Все осталось в подвешенном состоянии. Он резко и небрежно
пожелал мне счастливого Рождества. Я спросила, можно ли позвонить ему из
Франции. Может, к тому времени я наберусь храбрости и объясню то, что хочу.
— Когда ты возвращаешься? — спросил он, ускользая от ответа.
— Тридцать первого декабря.
— Ну, повеселись хорошенько. Пришлось обойтись этим.
Когда я позвонила Женевьеве, якобы пожелать ей счастливого Рождества, она
заговорила о Баззе прежде, чем я успела с ней поздороваться.
— Этот тип наорал на меня, Ли. Буквально наорал. Пришлось даже убрать
трубку от уха. Почему он так недоволен, что мы близки к заключению сделки?
Он должен быть в восторге. Но нет, он довольно ясно дал понять, что книги не
будет. По его словам выходит, что это бессмысленное занятие. Да что с ним
такое?
— Он ведь не может ничего сделать? Не может нам помешать?
— У меня такое чувство, что именно поэтому он так бесится. Деньги
хорошие, издатель для книги — идеальный, и Сельма хочет сотрудничать. Он не
сможет придумать ни одной причины, почему это плохо. И все же он ведет себя
мерзко. Нам остается лишь надеяться, что она поведает убийственную историю,
которая будет стоить затраченных сил и времени. А уж ты об этом
позаботишься, верно, дорогая?
Я бы обошлась без слова
убийственная
. Постоянные требования, чтобы я
представила хороший материал, начали лишать меня мужества. От такого
давления прямо руки опускаются.
Голова Томми лежала у меня на плече. Я взглянула на его спящее лицо и, как
всегда, залюбовалась. У него приятное лицо. Широкое. Открытое. Главное в
Томми — он кажется надежным. Люди доверяют ему.
А главное в Баззе то, что он кажется опасным, и именно поэтому меня к нему
тянет. В его лице сквозит жестокость, бессердечие. Особенно в линии рта.
Сойдя с поезда в Каоре, я поняла, что мама чрезвычайно возбуждена из-за
нашего визита. Она расхаживала по платформе и потирала руки — привычка,
которую она приобрела пять лет назад, когда бросила курить. Она была худая,
словно гончая. Как она умудрилась еще больше похудеть с тех пор, как мы
виделись в последний раз? У нее маленькая голова на длинной шее, а лицо —
сплошные кости: скулы, выдающийся нос, заостренный подбородок. И огромные
глаза. Я всегда думала, что у нее глаза озорного ребенка. В них светится
задор. Как будто она только что напроказничала. Но вы ведь не станете ее
ругать, нет? Потому что если станете, она захихикает и поклянется, что этого
не делала. Я заметила, что волосы у нее очень коротко и хорошо подстрижены,
подчеркивая угловатые черты лица. Но я забеспокоилась: хотя она лихо подняла
воротник куртки, это отнюдь не скрадывало ее сутулости и заметно сгорбленной
спины.
Мама была гибкой и всегда гордилась своей энергичностью. Но что-то в ней
изменилось. Так всегда бывает: после разлуки изменения резко бросаются в
глаза. Она немного сутулилась. Уже не держала голову высоко, как прежде. Я
вдруг поняла с болью в сердце, что она стареет.
Не понимала я другого — в некотором роде они с Томми два сапога пара.
Страстные натуры, которые набрасываются на новые идеи, но никогда не
продумывают их до конца. То, как мама ухватилась за план моего отца
поселиться во Франции — ярчайший тому пример. Незадолго до того, как папа
вышел на пенсию, они отдохнули в Дордони и двинулись дальше — изучить Ло.
Проезжая одно из прекраснейших ущелий вдоль реки, мама внезапно решила, что
здесь они и будут жить. Надо отдать ей должное: она сама, без посторонней
помощи, занималась переездом. Даже брала уроки французского языка в вечерней
школе, чтобы вникнуть в тонкости покупки дома. К несчастью, ее акцент
оказался настолько ужасен, что никто не понимал ни слова. В результате,
вместо того чтобы не спеша подыскать идеальный особняк для пожилой пары,
родители здорово переплатили и в 1989 году купили дом немногим лучше
коровника, а потом потратили несколько лет и небольшое состояние, чтобы
превратить его в пригодный для жилья сарай с двумя спальнями Он стоял на
отшибе, на холме посреди поля. Вид, естественно, открывался великолепный,
зато удобствами их лондонского дома здесь и не пахло.
— А как твои дела, Томми? — спросила мать, запихнув нас в
маленький старый
ситроен
. — Не могу передать, как мы рады, что Ли
привезла тебя. — Голос у нее был высокий и резкий, слишком молодой для
ее возраста. Она скорее чирикала, как птичка, а не разговаривала.
— Это я взволнован, — ответил Томми. — Я никогда не был во
Франции.
— Неужели? — Мама удивилась, как положено. — И ни разу не
высовывал нос через Ла-Манш?
— Ни разу. Не знаю, почему. В Испанию летал, а во Франции не бывал.
— Летал-бывал. Ты — поэт, хотя не знаешь об этом. — Мама
хихикнула.
Я чуть не застонала. Долго они будут болтать о ерунде?
— Как папа?
— Об отце не волнуйся. Он в раю, — последовал странноватый
ответ. — Томми, расскажи, что нового? Ты все еще работаешь в
Би-би-
си
? Чем тебя развлекать? Ты катаешься на велосипеде? Здесь потрясающие
места.
— Мам, сейчас середина зимы, — заметила я.
— Ну, не будем же мы сидеть дома, собирать мозаику и играть в
карты, — возразила она. — Томми первый раз во Франции.
— Как играют в покер по-французски? — спросил Томми.
— О, мы здорово повеселимся! — радостно хихикнула мама.
За них можно не волноваться, поняла я. Я сидела на заднем сиденье — мама
усадила Томми вперед, чтобы он ничего не пропустил, — и слушала их
болтовню. Они с легкостью поддерживали пустую светскую беседу, которая
всегда тяжело мне давалась. Томми просто вернулся к разговору, который начал
с пассажирами в самолете. Он обожает болтать, неважно с кем, и мама у меня
такая же. Я же запросто могла провести рождественские каникулы, не раскрывая
рта.
Мы подъехали к дому, но отца нигде не было видно.
— Черт бы его побрал! — Мама остановилась посреди двора перед
кучей поленьев. — Я же говорила ему позвонить на ферму и попросить
прислать мальчика, чтобы он наколол дров. Чем мы теперь будем топить камин,
интересно?
— Не беспокойтесь, — сказал Томми и начал закатывать рукава. — Я позабочусь об этом.
— Сначала сними свой чудесный новый свитер. — Я взяла у него
сумки. — Я отнесу их наверх.
— Он у тебя ангел! — сказала мама, когда мы вошли в дом.
Но когда через час Томми, шатаясь, поднялся наверх, он больше походил на
умирающего ангела. Он настолько не годился для физических нагрузок, что,
расколов одно полешко — не говоря уж о двадцати, — чуть не задохнулся.
— Я приготовлю тебе ванну, — сказала я ему. — А потом тебе
лучше поспать перед ужином, иначе ты его не переживешь.
— Немного коротковата, — пожаловался он, улегшись на lit bateau —
мини-наполеоновскую кровать в форме лодки, которую по настоянию мамы
поставили в спальню для гостей.
— Она французская, — заметила я. — И с этих пор ты должен
полюбить все французское. Например, грубые льняные простыни, которые
поцарапают нашу нежную кожу, и длинный жесткий валик вместо подушки, такой
твердый, что у нас, наверное, голова заболит. Кстати, как тебе мама?
Я легла рядом с ним и оглядела спальню для гостей. Наверное, ему она
покажется немного странной. На старых каменных стенах нет ни штукатурки, ни
краски: мама решила, что забавно сохранить первоначальный образ коровника.
По всей комнате висят якобы средневековые гобелены из необработанной шерсти,
добытой у местных пастухов. От них исходит довольно необычный запах, и, на
мой взгляд, слишком близко подходить к ним не стоило.
— Она — прелесть, — ответил он, зевая. — А почему ты
спрашиваешь?
— Как ты думаешь, ей нравится жить здесь?
— Понятия не имею, — услужливо сказал Томми. — А ты как
думаешь?
— Я думаю, что ей одиноко. Посмотри, как взволновал ее наш приезд.
Может, она ошиблась, но не хочет этого признавать.
— Ошиблась в чем?
— Что переезд во Францию — хорошая мысль. Как ты, наверное, уже
заметил, дом — просто катастрофа. Некоторых людей бог наградил воображением.
Они смотрят на разрушенный коровник и видят идиллический сельский домик,
который можно из него сделать. Мама не такая. Она видит фотографию чужой
мечты в журнале и воображает, что и ее мечта может осуществиться вот так
запросто. Она всегда стремится быть тем, чем не является. Зря она похоронила
себя в такой глуши. Я приживусь здесь лучше, чем она.
Томми открыл глаза и тревожно взглянул на меня.
— Не волнуйся. Я никуда не переезжаю, — заверила я его. —
Просто грустно видеть, что у мамы ничего не складывается. Даже после
стольких лет она не получает того, что хочет.
— Может, она не знает, чего хочет. Наверное, в этом ее главная беда.
Я посмотрела на Томми. Иногда он попадает в точку, хотя даже не целится.
— Но обо мне такого не скажешь. Наверное, иметь такую дочь, как я, для
нее сущий ад. Сомневаюсь, что ее устраивает хоть что-то во мне. Она мечтала,
чтобы я брала от жизни все. Вроде нее. Сейчас она уже примирилась с тем, что
я всего лишь писательница — это ее слова. И тем не менее она предпочла бы
дочь, с которой можно ходить по магазинам, нянчить внуков, обмениваться
кулинарными рецептами. Кажется, она жалеет, что я стала закулисным автором-
призраком
, а не романисткой. Кропала бы себе бестселлеры, а мою фотографию
печатали бы в газетах.
— Да, я понимаю тебя. Меньше всего ей нужна писательница-затворница, не
подпускающая к себе даже своего мужчину. Никаких обсуждений нарядов подружек
невесты за утренним кофе. Никакого вязания для внуков. Какая ужасная
старость ее ждет!
— Ты — чудовище! — Я легонько пнула его. — Хотя в данный
момент мы совсем рядом.
Это правда. Незаметно наши руки переплелись, и мы упали друг другу в
знакомые объятия. Как приятно. Не так волнительно, как с Баззом, но удобно и
спокойно. На меня нахлынула любовь к Томми.
— Иди сюда.
Он притянул меня к себе, и мы потерлись носами. Это наш ритуал. Томми
придумал его после того, как я произнесла
Речь Белой Медведицы перед Кэт
.
Она исчезла из моей жизни, и я скучала по ней, но глупая гордость не
позволяла мне страдать при Томми. А однажды он крепко обнял меня и заявил:
Если ты собираешься всю оставшуюся жизнь быть бестолковой белой медведицей,
время от времени тебе будет нужен эскимосский поцелуй, чтобы ты чувствовала
себя как дома
. После чего нежно ткнул меня носом, я, не подумав, открыла
рот, и лед растаял.
Как глупо было волноваться о нашем приезде. Томми прекрасно знал, как
осчастливить маму. Это мне придется работать сверхурочно, иначе она не
поймет, что ее старания оценили. Но я попробую. Мы с мамой на разных
страницах — любимое выражение Томми, учитывая, что я писательница. В самом
деле, такое детское чувство юмора присуще им обоим. Иногда я чувствовала,
что мы даже в разных книжках — до такой степени мы не понимали друг друга.
Томми заснул на середине поцелуя. Я посмотрела на его большую голову,
неудобно лежавшую на валике, и мне вспомнился Лабрадор. Почему-то в моей
жизни Томми играл роль домашнего животного. Он верный и доверчивый, ему
периодически разрешается спать в моей постели, и он с нетерпением ждет,
когда ему дадут поесть. Ему не нравится со мной расставаться, и он любит
меня безоговорочно. А я люблю его. Но я загнала его в конуру в самом дальнем
уголке сознания. Я редко ласкала его, мало обращала на него внимания, будто
он — собака.
Но, в отличие от собак, Томми нельзя вывести на прогулку, если тропинка не
ведет прямиком к пабу. Поэтому я воспользовалась случаем и выскользнула из
дома без него. Я помнила свой тайный путь в деревню — вниз по склону холма.
В одном месте из скалы бил ключ, и у подножия образовалась небольшая заводь.
Одна ее часть служила водопоем для скота, а в другой местные прачки
полоскали белье и терли о большие каменные плиты, между делом отпугивая
коров, которые подходили слишком близко. Хотя в конце декабря я не ожидала
увидеть ни тех, ни других.
В деревню я отправилась неспроста. В кармане у меня была пригоршня евро и
клочок бумаги с телефоном Базза.
Дома его не оказалось. Телефон звонил и звонил, пока я не сообразила, что
автоответчик не работает. Теперь с ним не связаться.
Когда я вернулась, Томми уже проснулся и сидел с мамой на кухне. Она
показывала ему, как готовить omelette aux truffes на ужин и заправку для
салата из местного орехового масла. Меня так и подмывало сказать, что он
предпочитает яйцо и картофель фри или бобы с гренками, но воздержалась.
Правда я все-таки вытащила банку огурчиков, которые привезла для папы, как и
все, любившего крестьянскую еду, и лицо Томми просияло.
Отец пришел домой около семи, и я отметила, что мама не поздоровалась с ним
и не спросила, где он был. Он явно изменился, как и мама, но, пожалуй,
выглядел моложе, чем в последнюю нашу встречу. Он всегда был привлекательным
мужчиной, заботился о себе, но сейчас казался особенно энергичным. В отличие
от мамы, он по-прежнему держал спину ровно и с ростом шесть футов три дюйма
был даже выше Томми.
Этот самовлюбленный человек рьяно следил за своей внешностью, но если мама
склонялась к излишествам, то папа всегда одевался идеально. Казалось, он до
сих пор чувствовал себя комфортно в изрядно поношенных, но качественных
вельветовых брюках и шерстяном свитере — они явно не обманули его ожиданий
при покупке. Некогда черные волосы стали совершенно седыми, а лицо испещрили
морщины и глубокие складки, загрубевшие от непогоды. Но глаза остались
прежними — в те же глаза я смотрела ребенком.
В них я смотрела и сейчас. Отец протянул ко мне руки и заключил в медвежьи
объятия.
— Натали, моя любимая дочка! — воскликнул он. Он никогда не
называл меня Ли, а выражение
любимая дочка
— наша старая шутка. Я —
единственный ребенок.
Он повернулся к Томми:
— Хотите выпить? Бутылочку
Гиннесса
, угадал? Я берегу несколько для
особых случаев. Вы заслужили награду за то, что раскололи все эти поленья.
Наблюдая, как он развлекает Томми, я подумала то, что всегда думала об отце:
он — обаятельный незнакомец. У него дар окружать вас вниманием, и вам от
этого хорошо, хотя в итоге вы соображаете, что понятия не имеете, о чем он
думает. Но когда мужчина ведет себя так с собственной дочерью, можно ли
назвать это даром? Мой отец в своем роде такой же одиночка, как и я.
Ужин получился на удивление приятным. Во всяком случае, первая половина:
потом разговор принял довольно трудный оборот. Папа, обычно молчаливый,
вечный слушатель, был необычайно говорлив.
— Где вы живете в Лондоне? — вдруг спросил он Томми. Они уже
истощили тему футбольного клуба
Челси
, сказав о нем все, что только можно.
Я и не знала, что папа болеет за
Челси
. Правда, я подозревала, что он
запросто мог стать болельщиком в начале ужина, чтобы найти общую тему для
разговора с Томми.
— В Ист-Энде, — ответил Томми. — В Боу. Ванесса, какая
вкуснятина. — Он лакомился второй порцией gateau de marrons, который
мама сообразила на скорую руку после нашего приезда. — Вы можете
научить Ли это готовить?
— Я могу научить тебя, Томми. Каштаны жарить несложно. Завтра покажу,
как готовить карамель. Главное, не забыть бренди.
— Как будто я могу забыть бренди, — сказал Томми. — Она
просто чудо, правда, Ли?
— Правда, — согласилась я. И это правда. Кулинария — одна из
немногих стоящих вещей, которыми мама занялась и не бросила. Но больше всего
меня восхищало, что она никогда не устраивала из этого шумихи. Это под силу
каждому — так она говорила.
— Боу — хороший район? Перспективный? — Папа не сводил глаз с
Томми. — За сколько там идут дома?
Спрашивать об этом Томми бессмысленно. Он ничего не понимает в недвижимости.
У него никогда не было своего дома. Квартиру он снимает.
— Как продвигается ремонт дома? — поинтересовалась мама. Я знала,
что рано или поздно она задаст этот вопрос.
— Отлично.
— Какой ремонт? — спросил Томми прежде, чем я успела хорошенько
пнуть его под столом. — А, вы имеете в виду летний домик.
— Летний домик? — переспросила мама.
— Да, замечательный домик. Она нашла квартирантку. Поставила туда
обогреватель и все такое. Очень уютно.
Родители уставились на меня.
— Это правда? Я кивнула.
— Ты должна немедленно выселить ее, — довольно резко заявила мама.
Я взглянула на отца, надеясь на поддержку.
— Какой вы заключили арендный договор с этим человеком?
— Ну, вообще-то никакого. Все по-дружески. Договора об аренде как
такового нет.
— Нет договора! — Мама была потрясена. — А если тебе
понадобится ее выселить? Вдруг у нее уже будут права сквоттера?
— Я не хочу ее выселять.
— Ты, может, и не хочешь, а как же мы? Это наш дом, если ты
запамятовала.
— В нашем районе есть французы? — спросил отец. Странный вопрос. К
чему бы это?
— В Ноттинг-Хилле? Полагаю, есть несколько, — ответила я. —
Правда, я не часто их вижу. Наверное, они предпочитают жить в Южном
Кенсингтоне, рядом с лицеем.
— Твой отец помешался на французских налоговых эмигрантах.
— Каких еще эмигрантах?
— О, их полно. Разве ты не знала? Шестьдесят пять тысяч британцев во
Франции и двести пятьдесят тысяч лягушатников в Соединенном Королевстве.
Французы жаждут собственности в Англии.
— Не называй их лягушатниками, — упрекнула мама.
— Я буду называть их так, как хочу, — возразил папа. — Это
ласковое прозвище. Никто не посмеет обвинить меня в антифранцузских
настроениях.
— Бог свидетель, это правда, — довольно кисло заметила мама.
— Я еще не рассказала о нашем убийстве. — Я знала, что это
привлечет их внимание. — Погибла ведущая детских программ, Астрид
Маккензи, которая жила в конце нашей улицы.
— Кажется, я что-то об этом читала, — вставила мама. — Только
не знала, что она жила на Бленхейм-кресчент, и не поняла, что ее убили.
— Она жила в бывших конюшнях, и считается, что ее убили. Полиция
задержала продавца с рынка.
— Уже отпустила, — перебил Томми. — Пока ты гуляла, я
позвонил в
Би-би-си
. Мне всегда жалко бедолаг, которым приходится работать
на Рождество. Я хотел их поздравить и все такое. Этого малого освободили.
Жена заявила, что его не было дома, но ведь у Астрид его тоже не видели.
— Откуда об этом знают у тебя на работе? — спросила я.
— Мы внимательно следим за расследованием, — объяснил Томми. Я
даже удивилась. — Все-таки я был там, когда это случилось. Да и почти
все, с кем работаю я, когда-то работали с Астрид. Они считают, что рано или
поздно она все равно доигралась бы. Это был только вопрос времени. Слишком
уж она любила всякие грубости.
— Но ведь это поджог, — заметила я. — Кто-то убил ее, устроив
пожар.
— Ну, я слышал, что она была вся в синяках, — возразил Томми.
— Как это убийство отразится на ценах на недвижимость в нашем
районе? — вдруг спросил отец, и его вопрос меня ошарашил.
— Не сейчас, Эд, — ответила мама, чем еще больше меня
удивила. — Давайте выпьем кофе у камина, — продолжила она. —
Ли, помоги мне.
Я прошла за ней на кухню. Она улыбалась и болтала весь ужин, но у меня
возникло странное ощущение, что она чем-то озабочена. Что-то мучило ее.
— Мам, в чем дело?
Она стояла ко мне спиной, но я заметила, как она напряглась.
— Ни в чем, все нормально, — произнесла она таким тоном, что я
сразу поняла: что-то неладно. Но не успела я надавить на нее, как вошел
Томми:
— Твой папа поднялся наверх, чтобы позвонить. Кофе он не будет.
— Вот в чем дело, если хочешь знать,
...Закладка в соц.сетях
