Жанр: Любовные романы
Как соблазнить призрака
... любой миг я
могу потерять и ее. И этот миг уже близок. Я привела дом в полное
запустение, он буквально разваливается на глазах, и довольно скоро настанет
час кошмарного выяснения отношений. Каждый раз, звоня слесарю, плотнику или
мойщику окон, я думаю о шуме, о вторжении в мое драгоценное одиночество, и
вешаю трубку. Особое отвращение вызывают у меня мужчины на стремянках. Они
всегда оставляют их под окнами. Мол, добро пожаловать, заходи кто хочешь.
Любой может подняться, залезть в дом и убить меня, пока я сплю. Или — пока
бодрствую — замыслить убийство.
Я понимаю, что ужасно избалована: огромный особняк, и весь — для меня одной.
Я постоянно упрекаю себя за это и не реже раза в неделю, ложась спать,
обещаю себе, что с утра первым делом займусь домом.
Но никогда не держу слово.
Мне по-прежнему не совсем понятна истинная причина маминого визита. Если,
конечно, она приехала не для того, чтобы терроризировать собственную дочь.
Она металась по дому со списком в руках и размахивала им у меня перед носом.
— Напор воды в душе на последнем этаже. Его нет, Ли. Должны же они что-
то с этим сделать. Что они говорят?
Я молчала. Молчать в таких случаях — самое лучшее. Большинство ее вопросов
все равно риторические.
— Водосточные желоба забиты листьями, ты должна вызвать рабочих — пусть
прочистят. Подоконники снаружи и внутри разваливаются на куски. Они же
крошатся. И я думала, мы договорились, что ты отшлифуешь полы в гостиной.
Ни о чем таком мы не договаривались. В ближайший миллион лет я не собиралась
мириться с шумом и вонью ужасной шлифовальной машины.
— И в ванной для гостей нет затычки в ванне. Ее там никогда не бывает.
В последний приезд я купила шесть штук. Что ты с ними делаешь? Выбрасываешь
из окна, когда спускаешь воду?
Интересно. Потерять шесть затычек для ванной — солидное достижение. Я
открыла рот, собираясь заявить, что Томми — единственный человек, который
пользуется гостевой ванной, — и закрыла. Чего доброго, она еще пожелает
с ним увидеться, а я этого не хочу.
— По крайней мере, ты починила посудомоечную машину. — Я скромно
помалкивала. Посудомоечная машина никогда не ломалась, так что починить ее я
никак не могла. — Зато вода в раковине не сливается. Наверное,
забилось. Куда ты дела вантуз?
Я взглянула на нее. Откуда мне вообще знать, как выглядит этот вантуз. Я бы
не распознала его, даже стукни она меня им по голове.
Но все это пустяки по сравнению с сыростью. Несколько раз я добросовестно
пролистывала
Желтые страницы
в поисках объявлений со словом
гидроизоляция
. Дальше дело не пошло. Правда, здесь у меня оказалось
несравненное преимущество. Я предусмотрительно заперла дверь в подвал и
спрятала ключ. Достаточно открыть дверь, как в нос ударяет сильный запах
сырости. Но сейчас я в безопасности. И все очень просто. Я, хоть убей, не
могла вспомнить, куда положила ключ. Теперь войти в подвал можно, только
высадив дверь.
Когда стало ясно, что единственный пункт, оставшийся в мамином
списке, — сырость, я предприняла решительный шаг и отвлекла ее
внимание, спросив, что они с папой собираются делать на Рождество.
— Вы с Томми приедете к нам во Францию. И на Новый год тоже, если
захотите.
Это не совсем то, о чем я спрашивала. И уж точно не то, что хотела делать на
Рождество. А еще недели две назад я разговаривала с отцом по телефону и
точно помню, как он сказал, что на Рождество приедет в Лондон и с
нетерпением ждет нашей встречи.
— Но папа сказал... — начала я.
— Мне все равно, что сказал твой папа. Я хочу, чтобы ты приехала во
Францию.
— Но...
— Ли, пожалуйста, прошу тебя, только один раз. Приезжай во Францию,
привози Томми, давайте встретим Рождество по-семейному.
Я могла поклясться, что голос у нее срывался, словно она вот-вот
расплачется. Но это так не похоже на маму, что я немедленно выбросила эту
мысль из головы. Правда, она вдруг показалась мне такой несчастной, что я
предложила:
— Я поговорю с Томми.
Я прекрасно знала, что не сделаю этого, но она тут же воспрянула духом:
— Нам будет так весело. А теперь, раз уж я здесь, то собираюсь
пригласить рабочих — пусть все отремонтируют.
— Я сама это сделаю. — Я потянулась к списку. Если я не возьму
дело в свои руки, ближайшие семь дней по всему дому будет разноситься
непрерывный стук.
— Я знаю, как это мешает тебе работать. — Мама отдала мне список.
Я опешила. Обычно моя писанина не слишком ее волновала. — Самое малое,
чем я могу помочь, — это позвонить, куда нужно, но раз ты
уверена... — Она явно сомневалась. — Так или иначе, я вот что
подумала, Ли. Может, стоит подыскать квартиранта в спальню для гостей? Пусть
он — или она — отвечает за содержание дома — за небольшую плату, разумеется.
Тогда тебе не придется ни о чем таком беспокоиться.
Это был единственный разговор, который мне совершенно не хотелось начинать.
Я повернулась к ней спиной, прислонилась к кухонному столу, взяла ручку и
притворилась, будто что-то пишу. Словно вообще не слышала, что она сказала.
Потом я взяла список и приклеила его скотчем к холодильнику.
— Вот, — объявила я. — Теперь я точно про него не забуду. А
сейчас, мама, я приглашаю тебя поужинать. Так ты надолго приехала?
Когда она наконец уехала, список удлинился до конца страницы. Каждый день
мама своим мелким почерком добавляла новые пункты. Будто птичка обмакнула в
чернила коготок и царапала по бумаге. Список напоминал мне каракули на
медицинском рецепте, не поддающиеся расшифровке. Кстати, отличный предлог —
не хуже любого другого. Прости, мам. Не смогла ничего сделать. Никак не
разберу твой почерк.
— Ну, так как она поживает? — Томми закончил вытираться и, стоя на
четвереньках, искал под кроватью носки. — Кстати, напор в душе ужасный.
Тебе надо его починить.
— Томми, — сказала я, выуживая из-под кровати один носок. —
Тебе надо, ты и чини.
Громко топая, я вышла из спальни и поднялась в кабинет. Минут через пять
радио на кухне разразилось воплями кантри-группы
Дикси Чикс
. Какое-то
время я старалась его не замечать. Не понимаю, почему у Томми все должно
работать на полную катушку? Услышав, как захлопнулась парадная дверь — он
вылетел на улицу, по обыкновению опаздывая на работу, — я пошлепала
вниз по лестнице выключать радио. Томми никогда не приходило в голову
сделать это самому.
В полдень доставили
Ивнинг Стандарт
, и перед тем как отправиться к
Женевьеве, я успела прочитать статью.
В ОГНЕ ПОГИБАЕТ АСТРИД МАККЕНЗИ
Подозрительный пожар в Ноттинг-Хилле, сгорел дом телеведущей.
Подозрительный пожар. Я прочитала всю статью. Написано очень аккуратно, одни
предположения и домыслы, никаких конкретных заявлений, отдающих
неприятностями. Но смысл довольно явен. Читайте следующий номер. Вполне
возможно, в нем появится статья о поджоге.
Я заскочила на рынок и остановилась у прилавка Криса. Я хожу к нему три или
четыре раза в неделю — забираю фрукты и овощи. Он — неотъемлемая часть моего
похода по рынку. Я делаю покупки в одних и тех же местах, и только если они
закрываются, ищу новые. Сколько себя помню, мы жили в доме на Бленхейм-
кресчент. Мама часто отправляла меня купить салат-латук, пастернак или еще
что-нибудь. Тогда родители спокойно отпускали маленьких дочерей с
поручениями. Этот прилавок принадлежал семье Криса уже два поколения. Как
только я появлялась, меня радостно встречала его мать. Я — человек привычки,
поэтому продолжала ходить к нему, даже когда она вышла на пенсию. Кроме
того, я ведь знала Криса. Он лет на пять младше меня и по субботам вечно
торчал за прилавком, помогая маме. Я хорошо помню этого дерзкого мальчишку.
Кажется, отца Крис не знал, правда, его это не слишком волновало. На рынке
он орал громче всех, даже когда вырос.
— Читал? — Я показала ему
Стандарт
.
— Меня это не удивляет. Не хотел говорить раньше, ну да ладно. По рынку
ходят слухи, что она влюбилась в бандита. Несколько раз ее здорово избили.
Наверное, у кого-то был на нее зуб.
— Ты хочешь сказать... — Не понравилась мне эта мысль.
— Точно. Как дважды два — четыре. Спорю на два фунта яблок
голден
,
что ее убили.
ГЛАВА 2
Я слишком припозднилась и, вместо того чтобы отправиться к Женевьеве на
автобусе, — кстати, мой любимый транспорт, — была вынуждена ехать
на метро. Естественно, в подземке меня охватывает ужас. Когда шахта лифта
особенно глубокая — на ум сразу приходит Рассел-сквер, если, конечно, его не
отреставрировали с тех пор, как я была там последний раз, — я всегда
спускаюсь по лестнице. Правда, на полпути у меня случается приступ паники, и
я не могу идти дальше. В Ноттинг-Хилл-гейт лифта нет, но когда я сходила с
эскалатора на Центральной линии, то тряслась как осиновый лист. Не
представляю, что бы я делала во время бомбежек!
К тому же я накрутила себя по поводу Астрид. Неужели кто-то устроил поджог?
Что, если они пойдут дальше по Бленхейм-кресчент и ее дом — только начало?
Может, сегодня ночью мой черед? Как ужасно думать, что она умерла в
страданиях, призывая на помощь, но никто ее не услышал.
Зазвонил сотовый, и я подпрыгнула от неожиданности.
— Алло, — прошептала я. Если честно, понятия не имею, зачем мне
вообще мобильник, если я из дома-то обычно не выхожу. И еще я ненавижу, как
все смотрят на тебя, когда ты разговариваешь по телефону на людях.
— Ну, что еще ты разузнала? — Похоже, Томми ел мои бутерброды с
сыром и маринованными огурчиками. У него дурацкая привычка запихивать их в
рот целиком, жевать и говорить одновременно.
— О чем?
— О ней. Об Астрид. Как она заживо поджарилась.
— Господи, что за мерзости ты несешь! — взвизгнула я, и, конечно,
все пассажиры с любопытством уставились на меня.
— Прости. Не расстраивайся. Умоляю, только не расстраивайся. —
Голос Томми смягчился. Да уж, в умении извиняться ему не откажешь.
— Я не расстраиваюсь. — Наглая ложь. — Просто я места себе не
нахожу, Томми. С ней случилось такое, а мы ничего не слышали.
— Наверное, я слишком громко храпел.
— Наверное, — я выдавила смешок. — Увидимся вечером?
— Ты серьезно? — Он не верил в удачу. В последнее время мы редко
проводили вместе две ночи подряд, но оставаться дома одной совсем не
хотелось.
— Позвони после работы. — Я чмокнула в трубку и отключила телефон
прежде, чем он успел вернуться к теме Астрид. Я заставила себя выбросить
Астрид из головы. Я себя в гроб вгоню, если сейчас же не перестану
нервничать.
Интересно, ломала я голову, кто же так взволновал Женевьеву? В основном я
пишу за женщин, и по какой-то таинственной причине они всегда принадлежат
миру искусства или развлечений. Политики или финансовые воротилы мне еще не
попадались, а дамочек с сомнительной репутацией и глупых супермоделей я сама
не беру. У меня свои принципы. Я берусь за все, что может раздобыть для меня
Женевьева, и благодаря этому как-то свожу концы с концами. К счастью, она
достаточно мудра и подбирает людей, с которыми, по ее мнению, у меня может
обнаружиться что-то общее. Конечно, она мечтает, чтобы я заполучила кого-
нибудь вроде королевского дворецкого, и не устает намекать, что я непременно
должна найти себе такую работенку. Интересно, она вообще знает, до какой
степени я затворница? Может, она воображает, будто я каждый вечер хожу на
званые обеды, где прислуживает челядь из Кенсингтонского дворца? Наверное,
представляет она, я вручаю им пальто и говорю:
Когда подадите кофе,
расскажите мне о себе. Только не упустите ни единой детали. И через шесть
недель у нас будет книга
.
Я люблю свою работу. Создание чужой автобиографии означает, что ты
обязательно напишешь об этом человеке что-нибудь хорошее. Раньше я делала
биографические очерки для журналов, но мне совсем не нравилось выставлять
людей напоказ против их воли. Я ходила к ним домой, улыбалась, очаровывала
их, выведывала маленькие секреты и пунктики, а потом разоблачала в печати. И
все только потому, что с точки зрения моего редактора именно это и отличает
хорошую историю от плохой. Даже если человек, к которому меня послали взять
интервью, мне не нравился, я всегда чувствовала угрызения совести. Я
прекрасно осознаю, что настроена куда критичнее большинства людей, но
стараюсь держать свои мысли при себе. Мне никогда не доставляло удовольствия
унижать других на публике.
Получив первый заказ на полноценную автобиографию, я испытала нечто вроде
облегчения: книгу надо было сделать максимально интересной. Времени
оказалось предостаточно, я написала весьма неплохой текст и получила гораздо
больше денег. Но я никогда не стремилась создать великий роман и не тешу
себя иллюзиями, что моя писанина — это искусство. Полагаю, некоторые люди —
моя мама, например — скажут, что я с радостью прячусь за объектами. Может,
они и правы. А почему нет? Мне нравится писать за других, нравится быть автором-
призраком
. В этом есть своя прелесть — уловить голос другого человека и
рассказать его историю как можно увлекательней. Очень часто я думаю, что
отдаю им должное, и мне этого достаточно.
Ну, так кто же будет на этот раз? Я обожаю своего агента, хотя, кроме
профессиональных интересов, у нас нет ничего общего. Общение с Женевьевой
идет мне на пользу. Она не терпит мою хандру и неврозы. Она очень быстрая и
деловитая. Только намекни, и она подыщет хорошую сделку, продаст права на
перевод всему миру через кучу субагентов, проведет переговоры по серийным
продажам, установит гонорар. И все это — с безупречным макияжем, в бледно-
розовых костюмах, сшитых на заказ, и шарфе, разрисованном веточками сирени и
изящно продетом в отворот над верхней пуговицей. Ухоженные ногти, строгая
короткая стрижка, смягченная мелированием, короткие ноги и толстые лодыжки.
Последние два пункта, к счастью, скрадывают крошечные ступни в дорогих
туфлях на высоком каблуке. Женевьева всегда настолько хорошо выглядит, что я
не могу представить, какой она встает по утрам. Рядом с ней я неизменно
чувствую себя настоящей развалиной, хотя ничего такого она не говорит.
Но под этим лоском Женевьева просто огромна. И никуда от этого не деться.
Безупречная одежда и макияж — что-то вроде сладкого камуфляжа, скрывающего
ее могучие габариты. Я не понимаю, почему она такая крупная. Кажется, ест
она немного, а маленькие ноги и руки явно свидетельствуют о том, что объем,
данный ей от природы, существенно меньше. Может, она тайком устраивает
пирушки. Впрочем, что бы она ни делала, это не важно. Я не могу представить
Женевьеву другой. В ней есть что-то уютное, и это страшно привлекает. По-
моему, ей самое место в телевизионных программах, уверяющих, что если ты
толстый — в этом нет ничего плохого. Женевьева настолько комфортно чувствует
себя в этом теле, что подчас и мне хочется набрать фунтов тридцать. Над
воротником двойных подбородков — одно из самых изящных и красивых лиц из
всех, что мне встречались. Черты тонкие, идеальные. Темно-синие глаза,
очаровательный курносый нос и рот, словно бутон розы. А за ее нежную, как у
младенца, кожу я бы душу продала.
У нас с Женевьевой прекрасные отношения. Она верит в меня как в
профессионального писателя и на этой основе может сделать выводы обо всем
остальном, но расспросы о моей личной жизни никогда не заходят дальше
формальностей. Я никогда не раскрывала перед Женевьевой душу, никогда не
взваливала на нее свои проблемы. Правда, о ее личной жизни я тоже почти
ничего не знаю. Это можно счесть отсутствием интереса, но я предпочитаю
думать, что дело в нежелании показаться назойливой, и очень ей благодарна.
Женевьева не навязывается — если бы так поступали все, — но при этом
заботится обо мне. Да, именно так. В рамках профессиональных отношений она с
любовью трясется надо мной и кудахчет о моей карьере, будто наседка.
— Так ты ее знала? — спросила Женевьева, как только я вошла.
— Кого?
— Астрид Маккензи.
— Видела ее на улице, здоровалась. Но близко мы не общались.
— А я видела ее вчера вечером, — торжествующе объявила
Женевьева. — Присаживайся, дорогая.
Я осторожно села — стулья для посетителей кажутся тщедушными. Бог знает, что
случится, если она когда-нибудь решит испытать их своим жутким весом.
Кабинет Женевьевы похож на огромный сервант. В нем царит такой дотошный
порядок, что мне становится неловко. Насколько мне известно, все данные она
хранит на дисках. На столе ни клочка бумаги, ни рукописи. Долгое время я
думала, что здесь нет ни факса, ни картотечных ящиков. Но однажды случайно
открыла одну дверь — искала туалет — и нашла встроенный шкаф, в котором они
обнаружились. И не только они. Вместе с факсом и картотечными ящиками в
шкафу находились: маленькая раковина, холодильник, электрический чайник,
полка с бутылками шампанского, ведерко для льда, несколько стаканов и кружек
и большой флакон
Гуччи Раш
. Кстати, я этот запах терпеть не могу.
Женевьева занимала крошечную комнатушку в самой модной части Ковент-Гарден,
прямо за Лонг-Акр. Конференц-зала нет. Если приходит больше двух человек,
она всегда умудряется провести встречу в кабинете издателя или в ресторане.
Подозреваю, что, если кому-то и удается очутиться по ту сторону двери, она
прикидывается, будто ее кабинет — всего лишь приемная. Наверное, она не
такой литературный агент, как остальные. Женевьева занимается авторами-
призраками
, а люди, как правило, публикуют автобиографии не больше одного
раза. Поэтому вполне возможно, что к ней вхожи только ее клиенты, ее
призраки
. С остальными она встречается в других местах. Она очень ловко
управляется с делами, а поскольку бизнес небольшой, у нее всегда есть
свободное время.
— Избавь же меня от страданий, Женни. Кого ты мне подыскала?
— Сельму Уокер. Сельму Уокер?
И она притащила меня сюда только для того, чтобы поговорить о звезде мыльных
опер? Правда, услышав это имя, я невольно заинтересовалась.
Сельма Уокер означает деньги. Большие деньги.
Эта американская актриса чрезвычайно популярна. В одном из английских
сериалов,
Братство
, она сыграла Салли — наглую американскую невесту одного
из братьев, главных героев этой мыльной оперы. По сюжету он ездил в Нью-Йорк
по делам и привез ее с собой. Для любого, кто готов признать себя достаточно
старым, чтобы помнить
Даллас
, Юингов просто взяли и переместили на север
Англии. Появление Салли и ее крикливого нью-йоркского стиля привело к тому,
что в клетку с голубями пробралась кошка. В роли голубей выступали
приземленные золовки, которые на дух ее не переносили. Публика, однако,
полюбила Салли, и рейтинги взмыли к небесам. Со времен сериала
Династия
,
где играла Джоан Коллинз, еще ни одна стервозная антигероиня так не
захватывала воображение зрителей.
— Как ты с ней познакомилась? — спросила я Женевьеву.
— Вчера вечером я ужинала в
Айви
с актером из
Братства
. Заставила
его встретиться с ней взглядом и подойти. — Меня так и подмывало
спросить Женевьеву, что она там делала с этим актером. Иногда мне хотелось
нарушить правила и поболтать с ней о женском, но взаимное уважение к тайнам
друг друга неизменно брало верх.
— Получается, ты нарочно это подстроила? Женевьева покачала головой:
— Нет, я тут ни при чем. Вот что странно. Она сидела в дальнем углу.
Столы сдвинули, и там собралось человек десять. Она была в самом-самом углу,
мне бы ни за что до нее не добраться. Кроме того, я вовсе не с ней хотела
поговорить. За ее столиком сидел один звукорежиссер. За ним-то я и охотилась
последнее время. Он пустил слух, что хочет написать автобиографию.
Всякие деловые темы. Не твое. — Она улыбнулась, показывая, что вовсе не
опекает меня. — Короче, я подумала, что, если нам удастся напроситься
на выпивку после ужина, я смогу сделать ход. В общем, нас пригласили, и я
села рядом с режиссером. Наверное, я слишком на него давила, потому что
неожиданно Сельма Уокер, которая оказалась совсем близко, вдруг спросила:
Чем именно вы занимаетесь?
Она подслушивала. Ну, после этого песенка
режиссера была спета. Она передвинула стол так, чтобы я очутилась рядом с
ней, и начала меня расспрашивать. Выяснилось, что она хочет издать свою
биографию и подыскивает писателя. Правда, про тебя я рассказать не успела,
потому что она уехала домой. Мол, ей надо поспать перед репетицией. Уходя,
она сказала:
Позвоните мне, хорошо? У Джерри есть мой телефон
. Джерри —
это звукорежиссер.
— Чья песенка спета, — напомнила я.
— Не обязательно. — Женевьева подмигнула, и я рассмеялась. Мне
ужасно нравилось ее умение всегда оставлять за собой право выбора. — Не
успела она уйти, как на соседний стул уселся этот парень. Базз какой-то.
Очень красивый, но тихий. Представился, сказал, что видел, как мы болтали с
Сельмой, и заявил, что он — ее менеджер. Услышав, о чем мы разговаривали, он
просил позвонить ему сегодня утром. Разумеется, я так и сделала. Ты
встречаешься с ним в следующую среду в пять часов, дома у Сельмы. А
главное... Ты не поверишь! Она живет рядом с тобой. Прямо за углом. Ты
знала?
— Как нарочно, — проговорила я. — Ну, и что у нее за история?
Интересная? — Я вдруг поняла, что совсем ничего не знаю о Сельме Уокер.
Кроме того, что она — американка, и снималась в одном из наших самых
популярных сериалов.
— Наверняка, дорогая.
— То есть ты не спросила?
— О таких вещах не принято спрашивать в лоб. — Иногда Женевьева
меня поражает. Она хочет, чтобы я написала чью-то биографию, но понятия не
имеет, интересная она или нет.
— Что же вы с Баком...
— Баззом, дорогая.
— Что же вы с Баззом обсуждали?
— А, разные дела. Рекламу книги, гастроли автора, продажи за рубеж.
Поскольку она — американка, книга должна там хорошо продаваться.
— Не обязательно, — заметила я. — Разве
Братство
продали в
Соединенные Штаты? Чем она занималась до приезда сюда?
— А еще я могу продать ее по частям. И дорого.
— Только если в ней будут смачные сплетни.
— Это уже твоя задача, разве не так, дорогая?
Как знакомо. Я уже проходила через это, когда писала биографические очерки.
Искала грязь. Вот что продается.
— Только если она захочет предать их гласности. — Я снова
превратилась в голос разума. — Это ведь ее автобиография, не забудь. Ей
решать, что туда попадет, а что нет.
— О, с этим у тебя трудностей не возникнет, — уверенно отрезала
Женевьева.
Она исчезла в серванте, чтобы приготовить мне кофе.
— Дай-ка мне лучше адрес, — осторожно сказала я, когда она
вернулась. У меня не так уж много времени на домашнее задание. — Что ты
рассказала обо мне этому менеджеру? Ты отправишь мою работу заранее? Когда я
должна встретиться с Сельмой?
— Я уже отправила. Думаю, он сам назначит время встречи. Ну все,
довольно об этом. Расскажи-ка мне лучше об Астрид Маккензи. Ты видела тело?
Все обгоревшее, да? До вчерашнего вечера я с ней не встречалась. У нее такая
белая кожа. Мысль о том, что она вся почернела и превратилась в пепел,
просто...
— Женевьева, умоляю! — Да что с ними такое? Сначала Томми, а
теперь еще и Женевьева жаждет отвратительных подробностей. Каково бы им
пришлось, живи рядом с пепелищем они? Если бы они знали, что кто-то прячется
там и готовится нанести следующий удар?
Я рассказала о своем утреннем походе к дому Астрид и о том, что сообщил
продавец на рынке.
— А где ты ее вчера видела? — спросила я.
— В
Айви
. Когда разговаривала с Баззом. Астрид спускалась по лестнице
из дамской комнаты — как раз собиралась уходить, — посмотрела прямо на
нас и... словно с ума сошла.
— То есть как это — с ума сошла?
— Как есть. Жуткое зрелище. Она у
...Закладка в соц.сетях
