Жанр: Любовные романы
Семена прошлого
...ыми духами.
Проходил час за часом — я ждала возвращения Барта. Мое воображение рисовало
мне всевозможные ужасы. В ночь, подобную этой, алкоголь в дороге может
оказаться опаснее, чем мышьяк.
Я не могла лежать здесь и ничего не делать. Я вскочила, заботливо прикрыла
одеялом Криса, обвила его тяжелые, сильные руки вокруг подушки, которую
предназначила ему вместо себя — он сейчас же поверил подлогу и обнял подушку
покрепче. Я поцеловала его спящего и пошла в крыло Барта, чтобы ждать его
там.
Было почти пять часов утра, холодного снежного утра, когда я услышала, как
подъехала машина. Я свернулась на белой софе с красно-черными подушками за
спиной и туго завернулась в халат.
Успев чуть подремать, я услышала, наконец, его пьяные, заплетающиеся шаги на
лестнице, потом он шел, натыкаясь на мебель, почти так, как это было в его
детстве.
Он исполнял свои хозяйские обязанности: смотрел, хорошо ли убраны комнаты,
чтобы в противном случае сделать выговор прислуге. Ни одна газета не должна
оставаться на виду, все журналы должны быть сложены в аккуратные стопки. Ни
одна вещь не должна валяться на диване, висеть на наружных вешалках или на
спинке стула.
Наконец, Барт вступил в свою комнату, включив свет. Некоторое время он
раскачивался из стороны в сторону, обретая равновесие, потом заметил меня,
сидящую в сумерках в дальнем углу. Я разожгла камин, и он весело трещал
поленьями. Блики пламени плясали на белых стенах, создавая розово-оранжевую
феерию.
— Мама, какого черта? Разве не сказал я тебе, чтобы ты оставалась в
своем крыле дома?
Но я видела ясно, что он, даже в таком состоянии, рад видеть меня.
Он неуверенно взял курс на кресло, дошел и упал в него, закрыв глаза,
омраченные черными тенями. Я встала, чтобы помассировать ему шею. Пока я
работала руками, он спрятал лицо в ладони и напряг шею, будто ощущал боль.
Затем он вздохнул, откинулся назад и туманным взором посмотрел мне в глаза.
— Не надо было напиваться, — непослушным языком пробормотал он,
вздыхая. Я села возле него.
— Я после этого всегда совершаю глупости, а потом чувствую себя
больным. Глупо, потому что ликер всегда лишь усугубляет мои проблемы. Мама,
почему я такой? Я не могу даже напиться до забытья. Я всегда чересчур
чувствителен. Я случайно подслушал, что Джори мастерит тот чудесный клипер в
подарок мне, и загорелся от радости. Никто еще не проводил месяцы подряд над
подарком для меня... Но клипер оказался сломанным. Джори так старался, он
превозмогал боль, чтобы сделать этот подарок... и в результате он оказался в
мусорном ведре.
Барт говорил так взволнованно, искренне... и я пыталась, всеми силами
пыталась уверить его в своей любви. Не важно, что он был пьян — в эти минуты
он трогал меня своей добротой, своей способностью любить.
— Милый, Джори сделает для тебя еще один, говорила я, не вполне
уверенная, что Джори захочет.
— Нет, мама, я больше не хочу. Что-нибудь случится и с другим. Просто
это какой-то рок навис над моей жизнью. Жизнь всегда забирает у меня то, что
я люблю или хочу. Впереди у меня нет ни счастья, ни любви. Мне никогда не
достичь своего
заветного желания
, как я говорил в детстве. Разве не были
мои тогдашние мечты детскими и глупыми? Не удивительно, что все испытывали
ко мне жалость: так сильно мне хотелось невозможного. Я всегда слишком
сильно и много хочу. Я никогда не могу удовлетвориться. Ты и твой любимый
дарили и давали мне все, чего бы я ни захотел, и даже то, о чем я не просил,
но я никогда не был счастлив. Поэтому я решил никого не любить больше,
ничего не хотеть. Я понял: рождественский бал не принес бы мне удовольствия,
если бы даже гости приехали. Я бы не смог поразить их воображение. А в
результате я был бы обречен на очередной неуспех, как безуспешны были все
вечера, которые вы устраивали для меня.
И все же я заставил себя обмануться и поверить, что если бы этот вечер
удался, то и вся моя жизнь изменилась бы к лучшему. — Ликер развязал
Барту язык, и он говорил со мной так откровенно, как никогда раньше.
— Глупо, правда? — продолжал он. — Все глупо. Синди права,
когда называет меня шутом и идиотом. Я смотрю на себя в зеркало и вижу
красивого мужчину, похожего на моего отца, которого, как ты мне говорила, ты
любила больше других мужчин. Но я вижу, что внутренне я не красив, нет: душа
моя темнее самого греха. Утром я просыпаюсь, вдыхаю свежий утренний воздух,
вижу капли росы, сверкающие на розах, или вижу зимнее солнце, сверкающий
снег и думаю о том, что жизнь, может быть, все же даст мне шанс. Я так
надеюсь, что однажды увижу себя — такого, каким я должен быть, таким, каким
я смогу себя любить. И вот поэтому, уже давно, я решил сделать это Рождество
счастливейшим в нашей жизни. Не только для Джори, который заслуживает этого,
но и для тебя, и для себя. Ты ведь думаешь, что я не люблю Джори, а я люблю
его.
Он опустил голову на руки и тяжело вздохнул:
— Нет, пришло время сознаться, мама. Я иногда ненавижу Джори, да, это
отрицать нельзя. К Синди у меня вообще нет никакой любви. Всю свою жизнь она
только и делала, что отнимала у меня то, что принадлежит мне. А она чужая
нам, чужая. Джори всегда перепадала большая часть твоей любви. Меня никогда
никто не любил сильно. Я так надеялся, что Мелоди отдаст свою любовь мне. А
теперь я понял, что ей просто нужен был кто-то взамен Джори. Любой мужчина,
подходящий по социальному уровню и желающий ее, годился бы для этой роли.
Вот почему я теперь ненавижу и ее, как ненавижу Синди.
Он отнял руки от лица; взгляд его темных глаз был необыкновенно горек. Огонь
камина отражался в них, и от этого они походили на пылающие угли. Алкоголь
делал его дыхание прерывистым. Мое сердце зашлось от горестного сочувствия.
Я встала, обошла его кресло и скользнула руками по его шее.
— Барт, я не спала сегодняшнюю ночь, ждала, когда ты вернешься домой.
Скажи мне, что я могу сделать, чтобы помочь тебе? Никто из семьи не
испытывает к тебе ненависти, поверь. Даже Синди. Ты часто разочаровываешь
нас, но мы не желаем отталкивать тебя.
— Расстанься с Крисом, — сказал он безжизненным голосом, будто
потеряв надежду на то, что я выполню эту просьбу. — Только это докажет
мне, что ты любишь меня. Только когда ты порвешь с ним, тогда я почувствую
себя любимым и смогу любить тебя.
Боль пронзила меня.
— Но он умрет без меня, Барт, — прошептала я. — Я понимаю,
что тебе могут быть неприятны наши отношения. Ты не поймешь, да я и сама не
понимаю, почему он не может без меня, а я без него. Нет этому объяснения,
кроме долгой памяти о том, как мы с ним оба оказались в страшной ситуации,
беспомощные, одинокие. Мы создали себе мир мечты, мы сами себя в него
заперли. И теперь, когда нам обоим уже много лет, мы все еще пребываем в
этом фантастическом мире. Мы не можем друг без друга и без созданного нами
мира. Если мы его лишимся, то погибнем оба.
— Но мама! — страстно бросился ко мне Барт и прижался к моей
груди. — Ведь у тебя буду я!
Он взглянул на меня, обхватив руками:
— Я хочу, чтобы душа твоя очистилась, пока не поздно. То, что вы с
Крисом совершаете — против правил, установленных Господом и обществом.
Отпусти его, мама. Я молю тебя, отпусти его с Богом — пока с кем-нибудь из
нас не случилось ничего ужасного. Отпусти своего брата с его братской
любовью.
Я отодвинулась от него. Отвела назад рукой упавшую на лоб прядь. Я
чувствовала себя поверженной. Это невозможно — то, о чем он просит.
— Ты хочешь убить меня, Барт?
Он закусил нижнюю губу — детская привычка, которая возвращалась к нему,
когда он был взволнован.
— Я не знаю. Иногда мне хочется, чтобы ты умерла. Иногда я ненавижу
тебя больше, чем его. Ты так нежно мне улыбаешься, что кажешься ангелом,
сердце мое готово выпрыгнуть из груди, и мне больше всего тогда хочется,
чтобы ты всегда была такой. Но когда я ложусь спать, то часто во сне меня
преследует какой-то шепот, твердящий, что ты — грешница и заслуживаешь
смерти. Когда же я представляю себе, что ты мертва и лежишь в земле, глаза
мои застилают слезы, а сердце мое разрывается, тело становится тяжелее
свинца, и мне кажется, что со мной все кончено: я одинок, мне страшно. Мама,
может быть, я сумасшедший? Почему я даже не могу любить без Уверенности, что
любовь будет длиться вечно? Почему я не могу забыть о том, что ты совершаешь
грех?
Я так надеялся на Мелоди. Она была прекрасна, но потом стала безобразной и
толстой. Вечно ныла и надоедала мне жалобами на мой дом. Даже Синди оценила,
как я обставил дом, и была благодарна мне. Я возил Мелоди в лучшие
рестораны, в театр и кино, чтобы она и думать забыла о Джори. Но она не
желала. Она вечно твердит о балете и о том, как он много значит для нее. И
только, когда мне это надоело, я понял, что я для нее был просто мужчиной,
замещающим Джори, — на самом деле она не любила меня. Она использовала
меня только для того, чтобы забыть свою потерю. А теперь она вовсе не похожа
на ту девушку, которую я когда-то полюбил. Она хочет жалости, а не любви.
Она просто воспользовалась моей любовью, поэтому теперь я даже не могу
смотреть на нее. Вздохнув, он продолжал так тихо, что я едва слышала:
— Когда я гляжу на эту шалопайку Синди, я думаю, что когда-то ты
выглядела, как она сейчас. И тогда я догадываюсь, почему Крис влюбился в
тебя. За это я еще больше ее ненавижу. Она дразнит меня, ты знаешь это. Ее
вид заставляет меня думать о пороке, о том грехе родственной любви, в
который впали вы с Крисом. Она разгуливает в своей спальне в одном бикини. А
ведь ей хорошо известно, что я проверяю все комнаты перед тем, как лечь
спать. Сегодня, например, на ней была такая прозрачная ночная рубашка, что
она не скрывала практически ничего. Но она даже не смутилась, встретив меня
в таком виде, и позволила себя разглядывать. Джоэл говорит, что она просто
потаскуха.
— Тогда не заходи к ней в комнаты, — сказала я, стараясь сохранить
спокойствие. — Если не хочешь видеть того, что тебе неприятно, старайся
не видеть. А Джоэл — ограниченный, глупый старик. Поколение Синди, Барт, не
привыкло к нашим условностям. Они все ходят полуголые. Но ты совершенно
прав: она не должна демонстрировать всем свое тело. Я поговорю с ней об этом
утром. Ты уверен, что она намеренно выставляла свою наготу?
— А ты сама разве не делала этого намеренно? — мрачно произнес
он. — Запертая на чердаке с Крисом, разве ты не показывала ему
намеренно свое тело?
Что я могла ответить, чтобы он понял? Он никогда бы не понял.
— Мы все хотим прожить жизнь достойно, Барт. Все это было так давно,
что я не хочу даже вспоминать. Я стараюсь забыть. Мне хотелось бы думать,
что Крис — мой муж, и не вспоминать, что он мой брат. Мы не должны были
иметь общих детей. Разве это недостаточное наказание? Ты не находишь, что
стоит нас хоть чуточку пожалеть?
Но Барт покачал головой, и его глаза потемнели.
— Уходи. Ты опять приводишь всякие доводы себе в оправдание. А я снова
чувствую ту гадость, которую ощутил, когда все узнал про вас. Я тогда был
подростком, и мне необходимо было чувствовать себя и мир чистыми и цельными.
Мне и сейчас это необходимо. Именно поэтому я без конца принимаю душ,
бреюсь, приказываю слугам убирать, чистить, пылесосить каждый день. Я все
время стараюсь отчистить ту грязь, которой ты и Крис запачкали мою жизнь — и
не могу!
Даже в объятиях Криса я не могла найти успокоения. Сон не приходил. Наконец,
я задремала. И тут же вскочила, услышав отдаленные крики. Второй раз за ночь
выскочив из постели, я побежала в направлении криков.
По полу длинного коридора ползла Мелоди, а я в растерянности смотрела на
нее. На ней была белая ночная рубашка, снизу, как мне показалось,
отороченная неровными красными полосами. Она ползла и стонала, а мне
чудилось, что я все еще сплю. Длинные волосы ее были всклокочены, на лбу
выступили капли пота, а за ней тянулся по полу кровавый след!
Она безумным взором взглянула на меня и, узнав, простонала:
— Кэти, у меня начались роды...
Она закричала, затем ее глаза медленно-медленно закатились — с ней сделался
обморок.
Я кинулась к Крису, потрясла его за плечо. Он проснулся, потер сонные глаза.
— Мелоди! — прокричала я. — У нее начались роды! А сейчас она
лежит на полу в холле, вся в крови!
— Не волнуйся, — успокоил он меня, выскакивая из постели и надевая
халат. — Первые роды проходят медленно, иногда даже слишком.
Однако у него в глазах было беспокойство, будто он мысленно подсчитывал,
сколько времени уже прошло с начала родов.
— У меня в чемоданчике есть все, что надо, — и он начал собирать
одеяла, чистые простыни, полотенца.
У него все еще был цел тот чемоданчик с медицинским инструментом, который он
получил по окончании медицинского колледжа. Он хранил его все годы, как
святыню.
— Если у нее кровотечение, как ты говоришь, значит, нет времени на то,
чтобы ехать в госпиталь. Теперь все, что требуется от тебя — это вскипятить
воду. Во всех фильмах акушеры требуют кипяченой горячей воды.
— Мы не в кино, Крис! — нетерпеливо закричала я, полагая, что он
просто хочет устранить меня.
Мы почти бегом дошли до Мелоди, и он наклонился над нею.
— Я знаю. Но я был бы рад, если бы ты сделала еще что-нибудь, кроме
того, чтобы бегать здесь и кричать. Отойди, Кэтрин, — уже почти грубо
приказал он.
Он поднял Мелоди, и в его руках она казалась легче перышка, хотя ее живот
возвышался, как гора. Войдя в ее комнату, он уложил Мелоди на кровать,
подсунул под нее подушки и попросил меня принести побольше полотенец и
простыней.
— Двигайся, Кэтрин, двигайся! Положение ребенка говорит о том, что роды
идут. Головка опустилась, и он продвигается вперед. Беги, Кэтрин! Мне надо
простерилизовать некоторые инструменты. Неужели, черт побери, нельзя было
сказать мне, что у нее начались схватки? Пока мы все веселились и радовались
подаркам, у нее уже начались схватки. И она ничего никому не сказала. Что,
черт возьми, происходит со всеми в этом доме? Все, что нужно было — это
предупредить нас!
Еще до того, как он закончил эту тираду, предназначенную больше для себя
самого, чем для меня, я уже летела по коридору, затем вниз по лестнице — на
кухню, чтобы поставить на огонь чайник. И все время с беспокойством думала о
том, что Мелоди, скорее всего, хотела этим наказать себя и нас. А может
быть, она даже желала смерти своему ребенку, чтобы не возвращаться в Нью-
Йорк с мужем-паралитиком и ребенком, по существу, лишенным отца.
Когда глядишь непрерывно на чайник, он никак не закипает. Тысячи ужасных
мыслей пронеслись у меня в мозгу, пока я глядела на воду, ожидая появления
хоть единого пузырька. Что там делает Крис? Может быть, разбудить Джори и
сказать ему? Почему Мелоди так поступила? Может быть, она — человек, схожий
с Бартом, и сама себе придумывает наказание за грехи? После того, как
прошел, как мне показалось, целый час, вода закипела. С парящим чайником в
руках я поднялась по лестнице, потом снова спустилась вниз, пока воды не
стало достаточно.
Крис устроил Мелоди в полусидячем положении, подложив ей под спину подушки.
Ноги ее были широко раздвинуты, под колени тоже были подложены подушки.
Кровь текла из нее. Крис положил вокруг Мелоди полотенца, простыни и все,
что мог собрать, чтобы промокать кровь.
— Я не могу остановить кровотечение, — озабоченно проговорил
он. — Меня пугает мысль, что ребенок может захлебнуться кровью.
Кэти, — кивнул он мне, — надень резиновые перчатки и возьми в моем
чемоданчике щипцы. Будешь извлекать из кипятка и подавать мне инструменты,
когда я тебе скажу.
Я кивнула, страшно испуганная тем, что не вспомню названий инструментов,
потому что много лет прошло с тех пор, как Крис называл мне их.
— Просыпайся, Мелоди, — Крис слегка похлопал ее по Щекам. —
Мне нужна твоя помощь.
— Кэти, намочи тряпку в холодной воде, — обратился он ко
мне. — Положи ей на лоб, чтобы она очнулась и смогла тужиться: надо
поскорее выдавить ребенка наружу.
Действительно, как только я положила ей на лоб холодную тряпку, Мелоди
вернулась в реальность, наполненную болью, и начала яростно отталкивать
Криса, стремясь закрыть свою наготу.
— Не дерись со мной, — по-отцовски ласково проговорил он. —
Твой ребенок почти уже родился, Мелоди. Но ты должна натужиться и дышать
глубоко. Если ты будешь натягивать на себя простыни, я не смогу видеть, что
я делаю.
Все еще вскрикивая, она пыталась теперь следовать приказам Криса. Пот стекал
по ее лицу и смачивал волосы и грудь. Ночная рубашка, задранная до пояса,
вскоре намокла.
— Помоги ей, Кэти, — приказал Крис, манипулируя каким-то
инструментом, как я полагала, щипцами. Я наложила руки на то место, которое
он указал, и стала давить.
— Ну, пожалуйста, милая, — прошептала я умоляюще, когда она
перестала на минуту кричать и могла услышать. Ты должна помочь. Именно
сейчас твой ребенок хочет выйти наружу и борется за свою жизнь.
Ее дикий взгляд, полный боли и страха, не воспринимал реальность.
— Я умираю! — завопила она перед тем, как в решающий момент
закрыть глаза, сделать глубокий вдох и, с моей помощью, поднатужиться
сильнее.
— Ты прекрасно все делаешь, Мелоди, — воодушевлял ее Крис. —
Еще одна потуга, и я смогу увидеть головку ребенка.
Обливаясь потом, держась за мои руки и отчаянно зажмурившись, Мелоди сделала
последнее усилие.
— Молодец! Ты все делаешь прекрасно... Я могу теперь видеть
головку, — бросив на меня гордый взгляд, счастливым тоном заключил
Крис.
В этот момент глаза Мелоди вновь закатились, голова склонилась набок, она
вновь была в обмороке.
— Все в порядке, — успокоил меня Крис, взглянув в лицо
Мелоди. — Она хорошо потрудилась, и теперь я могу сделать свою часть
работы: Она прошла через самое трудное, нам осталось полегче. Я было думал,
что придется накладывать щипцы, но теперь в них нет необходимости.
Уверенными, осторожными движениями рук он вошел в родовой канал и извлек
крошечного ребенка, которого передал мне. Я держала этот красный крошечный
комочек и смотрела на него в немом благоговении: это был сын Джори! Он
морщил личико размером с яблоко, колотил воздух крошечными кулачками, сучил
невероятно маленькими ножками, приготовляясь к первому крику, пока Крис
обрезал пуповину и завязывал ее. Младенец уже захватил мое сердце
всепоглощающей любовью, не успев еще крикнуть. Этот замечательный ребенок,
мой внук, родился от любви моего сына к его жене. Я глядела на него со
слезами восхищения, мое сердце билось от радости за Джори, а Крис в это
время трудился над Мелоди, извлекая из нее то, что, как я полагала, было
плацентой.
Я вновь взглянула на крошечного, худенького, похожего на куклу, ребенка,
который был рожден от синтеза двух сердец и их любви к балету... Возможно,
он даже слышал балетную музыку, когда был зачат. Я прижала младенца к своему
сердцу, думая о том, что это наилучший образ Божий на земле, созданный по
подобию Божьему: красивее, чем дерево, очаровательнее цветка, это — человек.
Как и сын Божий, он рожден почти на Рождество. Мой внук!
— Крис, он такой маленький. Он выживет?
— Без сомнения, — отвлеченным, занятым тоном ответил он, продолжая
хлопотать над Мелоди. Отчего-то он был нахмурен и озабочен. — Почему бы
тебе, Кэти, не взять весы и не взвесить его? Потом, если сможешь, искупай
его в теплой воде. Он почувствует себя много лучше. Используй тот раствор,
что я приготовил, вылей его в голубую миску; промой этим раствором его
глазки, а тем, что в розовой миске — ушки и рот. Здесь где-то должны быть
подгузники и пеленки. Его надо держать в тепле.
— Да, все в ее шкафу, — ответила я на ходу, поспешив в ближайшую
ванную с младенцем на руке, где я налила раствор в миску. — Она уже
давно приготовила все для маленького.
Я была теперь возбуждена, воодушевлена; мне хотелось немедленно пойти к
Джори и показать ему его сына. Я вздохнула, подумав о том, что это будет его
единственное и последнее дитя. Да, шансы его стать еще раз отцом крайне
малы. Какое счастье, что бог даровал ему этого ребенка!
Он был такой хрупкий, с легким белесым пушком на голове, этот мальчик. Его
розовый ротик делал сосательные движения, а глазки пытались приоткрыться,
хотя были еще склеены. Несмотря на то, что он еще был покрыт родовой слизью,
он показался мне таким прекрасным, что я не могла от него глаз оторвать.
Маленький прекрасный человечек. Милый нежный мальчик, рожденный на счастье
моему Джори. Я хотела разглядеть цвет его глаз, но он держал их крепко
закрытыми.
Я так нервничала, как будто у меня не было никогда собственных сыновей. Этот
был явно недоношен и выглядел таким хрупким. Мои оба родились в срок и сразу
же поступили в опытные руки нянек.
— Спеленай его потуже, — напомнил Крис из другой комнаты. — И
обязательно проведи пальцем внутри рта, чтобы там не осталось сгустков крови
и слизи. Новорожденные могут задохнуться, если что-то попадет им в рот.
Отчаянные крики ребенка, вероятно, означали его тоску по знакомому теплу
матери, по жидкой внутриутробной среде. Как только я погрузила его в теплую
воду, он перестал плакать и, казалось, заснул. Но даже во сне его крошечные,
как у куклы, ладошки пытались найти на ощупь мать и ее теплую грудь.
Тут, к своему изумлению, я услышала еще один детский крик!
Быстро обернув ребенка в пушистое полотенце, я поспешила в спальню — и
увидела, что Крис склонился над вторым ребенком!
Крис взглянул на меня недоуменным взглядом:
— Девочка. Белые волосики, голубые глазки. Я лично говорил с ее врачом,
но он ничего не сказал мне о том, что прослушивается двойное сердцебиение.
Иногда так случается, когда один ребенок располагается позади другого, но
все же это странно... — Он переменил тему и продолжал. — Близнецы
обычно меньше весом и размером, чем другие дети, и их малый вес плюс двойное
давление помогает им быстрее появиться на свет, чем единственному ребенку.
Так что Мелоди в этом смысле повезло...
— О... — только и смогла выговорить я, беря свободной рукой
девочку и рассматривая ее. Я тотчас же узнала, кто они! Это Кэрри и Кори,
вновь рожденные на свет.
— Крис, как это чудесно, как неправдоподобно чудесно! — засмеялась
я от счастья, но через секунду умолкла и загрустила при воспоминании о моих
горячо любимых близнецах — сестре и брате. В воображении я все еще видела их
бегающими по двору в Глэдстоуне, играющими среди жалких искусственных цветов
на чердаке.
— Те же близнецы...
Крис взглянул на меня; его резиновые перчатки были в крови.
— Нет, Кэти, — твердо сказал он. — Это не те же близнецы, еще
раз рожденные. Помни это. Тогда первой родилась Кэрри, а теперь — мальчик.
Это не те, обреченные на несчастье, дети. Этих близнецов ждет прекрасное
будущее. И не можешь ли ты перестать просто глазеть и начать что-нибудь
делать? Девочку тоже надо искупать, мальчику подложить подгузники, чтобы он
не успел вымочить все на свете.
Дети были крошечные и скользкие, обращаться с ними было нелегко. И все же я
была невероятно, ошеломляюще счастлива. Несмотря на то, что сказал Крис, я
все равно считала, что эти дети — Кэрри и Кори, рожденные вновь для того,
чтобы прожить жизнь, которую им задолжала судьба, жизнь, которую отняли у
них алчность и эгоизм.
— И не волнуйтесь, — шептала я, целуя каждую красную щечку и
каждую крохотную ладошку. — Ваша бабушка сделает все, чтобы вы были
счастливы. Неважно, что мне придется для этого претерпеть, но я положу все
силы для того, чтобы у вас было все, чего лишены были Кэрри и Кори.
Я взглянула в спальню, где Мелоди только-только готова была очнуться от
обморока.
Подошел Крис и сказал, чтобы я устроила для Мелоди хорошую ванну и помыла ее
губкой с мылом. Он взял у меня близнецов, чтобы хорошенько осмотреть их.
Я вымыла Мелоди и уже одела ее в новую рубашку, когда она окончательно
очнулась и взглянула на меня пустыми, ничего не понимающими глазами.
— Все прошло? — спросила она слабым, бесконечно усталым голосом.
Я взяла
...Поділитися у соцмережах
