Жанр: Любовные романы
Семена прошлого
... игрушку. У нее было все, что может пожелать маленькая девочка, но
если ей случалось в чем-нибудь провиниться, самая любимая ее вещь отбиралась
и передавалась в церковь, которую он посещал. Она плакала и старалась
вымолить прощение у него, но он так же легко от нее отворачивался, как в
другое время легко шел навстречу ее желаниям.
Когда Мал или я пытались выпросить у него утешительные подарки после
наказания, он поворачивался к нам спиной и приказывал нам быть мужчинами, а
не детьми. Мы думали, что ваша мама знает какой-то cnocoб заставить отца
сделать все, что она пожелает. Мы не знали, как приласкаться к нему,
притвориться послушными, чем смягчить его сердце.
Закрыв глаза, я представила мать ребенком, бегающим по этому великолепному,
но недоброму дому, приученную к расточительности и достатку... Поэтому,
когда она вышла замуж за нашего отца, получавшего скромное жалование, ей не
приходило в голову ограничивать свои расходы.
Я сидела с широко раскрытыми глазами, а Джоэл продолжал:
— Коррин и наша мать не любили друг друга. Когда мы подросли, то
поняли, что мать просто завидовала красоте своей дочери и ее умению
очаровывать мужчин. Коррин в самом деле была необыкновенно хороша. Даже мы,
братья, чувствовали силу ее женских чар.
Джоэл сложил на коленях свои худые бледные руки. Его руки были узловаты,
утолщены в суставах, но почему-то все еще казались элегантными то ли потому,
что их движения были грациозны, то ли потому, что они были так бледны.
— Посмотрите на все это великолепие и красоту и представьте семью
измученных людей, каждый из которых мечтал освободиться от цепей, в которых
нас держал Малькольм. Даже наша мать, которая унаследовала состояние своих
родителей, была под строгим контролем.
Мал убегал от банковских дел, которые он ненавидел и которыми его заставлял
заниматься Малькольм, вскакивал на мотоцикл и уносился в горы, где
отсиживался в хижине, которую мы с ним построили. Иногда мы приглашали туда
наших подружек, и все, чем мы там занимались, ни за что не было бы одобрено
нашим отцом, но мы таким образом как бы бросали вызов его абсолютной власти
над нами.
Однажды летним днем случилось ужасное — Мал сорвался в пропасть; спасатели подняли оттуда его тело.
Ему был только двадцать один год, мне было семнадцать. Мне казалось, я сам
наполовину мертв, так пусто и одиноко мне стало без брата. Отец подошел ко
мне после похорон Мала и сказал, что я должен занять место старшего брата в
одном из банков и изучить финансовое дело. С таким же успехом он мог
приказать мне отсечь себе руки и ноги. Я сбежал той же ночью.
Казалось, весь огромный дом ждал, затаив дыхание, тихо-тихо. Даже буря
снаружи тоже как будто затаилась, хотя мельком взглянув в окно, я увидела,
что тяжелые свинцово-серые тучи еще больше вспучились и разбухли. Мы с
Крисом сидели на изящной софе, и я чуть придвинулась к нему. Сидевший
напротив нас в кресле Джоэл замолчал, как бы собирая свои меланхолические
воспоминания, мы не торопили его.
— Куда же вы отправились? — спросил Крис, откинувшись на софе и
скрестив ноги. Его рука дотронулась до моей. — Ведь очень трудно
семнадцатилетнему парню жить самостоятельно...
Джоэл вернулся к действительности, как бы с трудом отыскав себя в
ненавистном мире своего детства.
— Да, было нелегко. Я ведь ничего не умел. Но у меня был музыкальный
талант. Я устроился матросом на грузовое судно, чтобы добраться до Франции.
Первый раз в жизни я заработал мозоли на руках. Потом во Франции я нашел
работу в ночном клубе и зарабатывал несколько франков в неделю. Скоро я
устал от многочасовой работы и двинулся в Швейцарию, решив повидать мир и
никогда не возвращаться домой. Я снова нашел работу музыканта в ночном клубе
при маленькой швейцарской гостинице близ границы с Италией и вскоре стал
ходить в горы с группами лыжников. Я проводил на лыжах почти все свое
свободное время, а летом ходил в пешие экскурсии или ездил на велосипеде.
Однажды друзья пригласили меня принять участие в одном довольно рискованном
предприятии — они хотели совершить скоростной спуск с очень высокой вершины.
Мне тогда было около девятнадцати лет. Четверо других участников спуска шли
спереди, смеялись и подшучивали друг над другом и не заметили, как я
оступился и сорвался вниз головой в глубокую трещину во льду. При падении я
сломал себе ногу. Полтора дня я пролежал там, почти без сознания, пока двое
монахов, проезжавших мимо на ослах, не услышали мои слабые крики. Они сумели
достать меня из расщелины; каким образом, я не помню, так как был в
полубеспамятстве от голода и боли. Я пришел в себя в монастыре и увидел над
собой добрые, улыбающиеся лица. Этот монастырь был в Итальянской части Альп,
а я ни слова не знал по-итальянски. Они учили меня своей латыни, пока не
срослась моя нога. Потом они заметили, что у меня есть некоторые способности
к рисованию, и попросили меня помочь им расписать стены и проиллюстрировать
рукописи религиозного содержания. Иногда я играл на их органе. К тому
времени, когда моя нога зажила настолько, что я смог ходить, я понял, что
мне нравится спокойная монастырская жизнь, занятия живописью, игра на органе
во время утренних и вечерних служб, размеренное чередование молитв и трудов,
монашеское самоотречение. Я остался с ними и в конце концов стал одним из
них. В этом монастыре, высоко в горах, я, наконец, обрел душевный покой.
Джоэл окончил свой рассказ. Он сидел, глядя на Криса, затем перевел свои
выцветшие, но горящие глаза на меня.
Смущенная его проницательным взглядом, я старалась не отводить глаз и не
обнаружить смятения своих чувств. Он мне все-таки чем-то не нравился, хотя и
напоминал отца, которого я очень любила. А поскольку явной причины такой
неприязни не было, я решила, что всему виной мое беспокойство и боязнь того,
что он все знает... Знает, что Крис мой брат, а не муж. Может быть, ему Барт
рассказал о нас? Или он заметил, как Крис похож на Фоксвортов? Конечно, это
были только догадки. Он улыбался мне, старался быть обаятельным, чтобы
завоевать мое доверие. Он понимал, что завоевывать доверие надо именно у
меня, а не у Криса...
— Почему вы вернулись? — спросил Крис.
Джоэл снова постарался наклеить на лицо улыбку.
— Однажды в монастырь наведался американский журналист. Он намеревался
написать статью о том, что заставляет людей в наше время становиться
монахами. Поскольку только я один в монастыре владел английским, меня
попросили побеседовать с ним. Пользуясь случаем, я спросил, не слышал ли он
что-нибудь о Фоксвортах из Виргинии. Он слышал, поскольку Малькольм владел к
тому времени огромным состоянием и так или иначе участвовал в политических
делах. И только тогда я узнал о его смерти, а также и о смерти моей матери.
Когда журналист уехал, я стал все время думать об этом доме и о моей сестре.
Однако проходили год за годом, дни сменялись такими же днями, а календарей
мы там не держали... Но наступил день, когда я понял, что мне очень хочется
домой, хочется увидеть сестру, поговорить с ней. Журналист не упоминал,
вышла ли она замуж. Я так ничего и не знал, пока не вернулся в эти края
почти год тому назад. Я поселился в мотеле и там услышал, что старый дом
Фоксвортов сгорел в рождественскую ночь, что моя сестра была помещена в
психиатрическую лечебницу, услышал и о ее ужасной судьбе. Но только когда
Барт приехал сюда этим летом, я узнал все остальное: как она умерла, как он
стал ее наследником.
Он опустил глаза.
— Барт — замечательный Юноша. Я с удовольствием беседовал с ним. До
того, как он здесь появился, я бывал в этом доме, разговаривал со сторожем.
Он рассказал мне о Барте, о том, как часто он приезжает сюда, как советуется
со строителями и отделочниками, как он одержим желанием сделать новый дом
точной копией старого. Я постарался быть здесь к тому времени, как вновь
появится Барт. Мы встретились, я объяснил ему, кто я — мне показалось, что
он даже обрадовался... Вот и все.
В самом деле? Я посмотрела на него в упор. А может быть, он вернулся в
надежде получить свою часть от оставленного Малькольмом богатства? Не
намеревается ли он оспорить завещание моей матери и забрать себе добрую
часть наследства? А если Джоэл имеет на это право, то Барт должен бы
расстроиться, узнав, что
дядюшка
еще жив.
Я не высказала вслух ни одну из этих мыслей, сдержалась. Джоэл снова надолго
замолчал. Крис поднялся с софы:
— Сегодняшний день уж очень насыщен событиями, жена устала. Будьте
добры, покажите нам комнату, где мы могли бы отдохнуть.
Джоэл сейчас же вскочил, стал извиняться, что он недостаточно гостеприимен, и направился к лестнице.
— Я был бы рад снова увидеть Барта. Он был так любезен, что предложил
мне комнату в доме. Но все эти комнаты слишком напоминают мне прошлое, моих
родителей... Я занял комнату над гаражом, рядом с комнатами для прислуги.
Зазвенел телефон. Джоэл протянул мне трубку:
— Это звонит ваш старший сын из Нью-Йорка, — произнес он скрипучим
голосом. — Если вы хотите оба говорить с ним, пусть один из вас
подойдет к телефону в соседней комнате.
Крис поспешил в другую комнату, пока я здоровалась с Джори. Его счастливый
голос немного развеял мое подавленное настроение и мрачные мысли:
— Мама, папа! Мне удалось отменить несколько выступлений, и мы с Мел
свободны, поэтому вылетаем к вам. Мы оба так устали, что нам просто
необходимо немного отдохнуть. Кроме того, очень хочется взглянуть на дом, о
котором мы столько слышали. Он действительно так похож на прежний?
О, да... Даже слишком похож... Я обрадовалась, что приедут Джори и Мелоди; а
когда появятся Синди и Барт, то вся семья опять будет вместе, под одной
крышей — этого уже давно не было.
— Нет, я, конечно, не думаю совсем отказаться от выступлений, —
весело ответил он на мой вопрос. — Я просто немного устал. Даже все
кости болят. Нам обоим нужен хороший отдых... и у нас есть для вас
новость...
Больше он ничего не сказал.
Разговор был окончен, мы с Крисом улыбнулись друг другу. Джоэл ушел, чтобы
не мешать нашему разговору, а теперь вновь появился, неуверенной поступью
обогнул французский столик, на котором стояла огромная мраморная ваза с
искусной аранжировкой из засушенных растений, и сообщил, что Барт сам
наметил для меня апартаменты. Он взглянул на меня, а затем на Криса и
добавил:
— И для вас, конечно, доктор Шеффилд.
Он, скосив глаза, посмотрел на выражение моего лица и, казалось, остался
доволен тем, что увидел.
Под руку с Крисом я храбро направилась к лестнице, которая повела нас выше,
туда, на верхний этаж, где все начиналось, где зародилась удивительная,
грешная любовь, которая нашла нас в пыльной, затхлой темноте чердака, где
был свален всякий ненужный хлам и старая мебель, на стенах висели бумажные
цветы, а под ногами хрустели разбитые надежды.
ВОСПОМИНАНИЯ
На середине лестницы я остановилась, чтобы осмотеть все еще раз сверху — не
ускользнуло ли что от моего внимания? Когда Джоэл рассказывал о себе и
угощал нас сэндвичами, я все разглядывала, разглядывала... Ведь всей этой
роскошью мне и раньше приходилось любоваться не часто, во всяком случае
реже, чем хотелось бы. Из той комнаты, где мы находились, мне было видно
фойе со множеством зеркал и французской мебелью, старательно сгруппированной
в отдельные островки для того, чтобы у сидящих и беседующих создавалось
ощущение интима. Мраморный, тщательно отполированный пол блестел как стекло.
Я почувствовала непреодолимое желание танцевать, танцевать, кружиться в
танце до упада...
Крис не понимал, почему я медлю, и нетерпеливо тянул меня вверх по лестнице,
пока мы не оказались в большой ротонде, откуда я снова стала любоваться
танцевальным залом-фойе.
— Кэти, ты вся ушла в свои воспоминания? — почему-то сердито
прошептал Крис. — Может, забудем на время о прошлом и пойдем дальше?
Пойдем, я чувствую, что ты очень устала.
Воспоминания... они нахлынули на меня непреодолимо и жестоко. Кори, Кэрри,
Бартоломью Уинслоу — они были здесь, рядом, они шептали, шептали мне что-то.
Я снова оглянулась на Джоэла: он попросил нас не называть его
дядей
. Он
хотел, чтобы этим титулом его величали мои дети.
Он очень походил на Малькольма, только взгляд был мягче, не такой
пронизывающий, как на огромном портрете в натуральную величину, висящем в
охотничьей
комнате. Ведь не все голубые глаза жестоки и бессердечны, я
должна бы это знать лучше других.
Внимательно разглядывая лицо старика, я старалась представить, каким он был
в молодости. У него в молодости были волосы цвета соломы, а лицом он походил
на моего отца и на его сына. Напряжение, наконец, отпустило меня, я
смягчилась и, шагнув к нему, со словами
Добро пожаловать домой, Джоэл!
обняла старика.
Его хилое старое тело осталось холодным и бесчувственным в моих объятиях.
Его щека, к которой я приложилась губами, была сухой. Он отпрянул, как будто
мое прикосновение оскорбило его, а возможно, он просто боялся женщин. Я
резко отдернула руки, сразу же пожалев о своей попытке проявить дружбу и
расположение к нему. Ласки были не приняты у Фоксвортов, разве только между
супругами. В замешательстве я оглянулась на Криса. Его взгляд успокоил меня
— все нормально.
— Жена очень устала, — мягко напомнил Крис. — Мы последнее
время были очень заняты, всякие события: присвоение степени младшему сыну,
гости, вечера, а потом это путешествие...
Джоэл, наконец, нарушил длинное неловкое молчание, в котором мы пребывали,
стоя в ротонде, и заметил, что Барт намеревался нанять прислугу. Он уже
звонил в бюро по найму, однако сказал, что мы можем сами подобрать слуг по
своим симпатиям. Джоэл промямлил это так невнятно, что я не расслышала и
половины из того, что он сказал, тем более, что мой взгляд был устремлен в
северное крыло дома, туда, где находилась последняя комната, в которой нас
когда-то запирали. И она та же самая? Приказал ли Барт поставить там две
двуспальных кровати и такую же темную массивную старинную мебель? Я ожидала
этого, но молила Бога, чтобы так не было.
Внезапно Джоэл произнес слова, заставшие меня врасплох:
— Ты очень похожа на мать, Кэтрин.
Я растерянно уставилась на него, недовольная таким сравнением, а он,
возможно, считал его комплиментом. Некоторое время он стоял молча, как бы
ожидая какого-то ответа и переводя взгляд с меня на Криса и обратно, потом
кивнул и снова двинулся вперед, чтобы показать нам наши комнаты. Солнце, так
ярко сиявшее в час нашего прибытия сюда, казалось теперь далеким
воспоминанием, потому что дождь тяжело и беспрерывно стучал по крыше, гром
перекатывался и гремел над нашими головами, а молнии рассекали небо. Я
вздрагивала от этих ударов и вспышек, как от Божьего гнева, и, качнувшись,
всегда оказывалась в надежных руках Криса.
Потоки воды текли по стеклам, падали с крыши по водосточным трубам и вскоре
залили дорожки в саду и клумбы, разрушая все то, что совсем недавно там
цвело и красовалось. Я вздохнула, мне стало грустно, что я снова
здесь, — такой юной и уязвимой вдруг я себя почувствовала.
— Да-да, — пробормотал как бы про себя Джоэл, — совсем как
Коррин.
Его глаза еще раз критически осмотрели меня, затем он склонил голову и о чем-
то размышлял долгих пять минут. А может, пять секунд?
— Нам надо распаковать вещи, — более настойчиво сказал
Крис. — Жена переутомилась. Ей надо принять ванну и немного вздремнуть.
После дороги всегда хочется помыться и отдохнуть.
Непонятно, зачем он все это объясняет!
Джоэл тотчас очнулся, как бы вернувшись откуда-то, где он только что был.
Возможно, монахи часто так молятся, склонив головы, и забываются в
безмолвной молитве, наверно, он так привык. Я ведь почти ничего не знаю о
монастырях и о монашеской жизни.
Медленно передвигающиеся, шаркающие ноги, наконец, привели нас в длинный
коридор. Еще один поворот, и я с болью и замешательством поняла, что Джоэл
привел нас в южное крыло здания, где когда-то в роскошных апартаментах жила
наша мать. Я когда-то страстно желала спать в ее великолепной, похожей на
лебедя, кровати, сидеть за ее таким длинным, просторным туалетным столиком,
купаться в ее, установленной на уровне пола, черной мраморной ванне,
окруженной зеркалами.
Джоэл остановился перед двустворчатой дверью, к которой вели две широкие,
покрытые ковром ступени в виде полумесяца. Губы его растянулись в какой-то
медленной странной улыбке:
— Комнаты вашей матери, — кратко произнес он.
Я с трепетом остановилась перед этой, знакомой до слез, дверью и беспомощно
оглянулась на Криса. Шум дождя перешел в ровный барабанный стук. Джоэл
открыл одну створку двери и шагнул в спальню. Задержавшись на мгновенье,
Крис шепнул мне:
— Мы для него просто муж и жена, Кэти, вот все, что он о нас знает.
Со слезами на глазах я вошла в эту спальню и безумным взглядом уставилась на
то, ради чего я когда-то была согласна взойти на костер — кровать! Кровать-
лебедь под великолепным розовым балдахином, изящно прикрепленным к чему-то
вроде крыльев, переходящих в изогнутые пальцы. Голова лебедя и его изогнутая
шея были теми же, те же бдительные, хотя и сонные, рубиновые глаза, слегка
прищурившись, наблюдали за всеми, кто находился в постели.
Я стояла в замешательстве. Спать в этой кровати? В кровати, где моя мать
лежала в объятиях Бартоломью Уинслоу, ее второго мужа? Того самого мужчины,
которого я украла у нее и сделала отцом моего сына Барта? Того мужчины,
который до сих пор врывается в мои сны, наполняя мне сердце горькой виной.
Нет! Я не смогу спать в этой кровати! Ни за что!
Когда-то я желала спать в этой лебединой кровати с Бартоломью Уинслоу. Как
молода и глупа я была тогда! Я считала, что обладание красивыми вещами может
сделать человека счастливым, а уж иметь такого мужа, как Бартоломью, было
вообще пределом моих мечтаний!
— Эта кровать просто чудо, не так ли? — спросил Джоэл, подойдя
сзади. — Барт просто сбился с ног в поисках искусных мастеров, которые
могли бы вручную вырезать изголовье в форме лебедя. Когда он объяснял, что
надо сделать, все ремесленники смотрели на него, как на сумасшедшего.
Наконец, он нашел несколько старых мастеров, которые были рады создать такую
уникальную вещь, тем более за хорошее вознаграждение. Мне кажется, Барт где-
то нашел детальное описание того, как именно была повернута голова лебедя,
один полузакрытый глаз которого был сделан из рубина, а также описание
крыльев с пальцевидными окончаниями, к которым крепились складки балдахина
из тонкого шелка. Ох, и разволновался же он, когда сначала у мастеров что-то
получилось не так. А еще он заказал маленькую скамеечку для ног, также в
виде лебедя. Для вас, Кэтрин, все для вас!
Крис спросил, но на этот раз в его голосе прозвучали жесткие нотки:
— Джоэл, так все же, что Барт рассказал вам? Подойдя ко мне, Крис обнял
меня за плечи, согревая их и защищая меня от Джоэла, от всех напастей. С ним
я могла бы жить и в шалаше, и в палатке, и в пещере. Он вливал в меня силы.
Губы старика скривились в едва заметной насмешливой улыбке, когда он
заметил, как Крис старается защитить меня.
— Барт рассказал мне все о вашей семье. Видите ли, он всегда нуждался в
совете старшего друга... — Джоэл остановился и многозначительно
посмотрел на Криса, который не мог не почувствовать подтекст сказанного.
Я заметила его волнение, хоть он и держал себя в руках. Джоэл, казалось,
остался доволен произведенным эффектом и продолжал:
— Барт рассказывал мне, как бедные дети — его мать с братьями и
сестрой, более трех лет жили в заточении. Как потом его мать с младшей
сестрой Кэрри, брат-близнец Кэрри к тому времени умер, сбежали в Южную
Каролину. Как вы, Кэтрин, долго искали себе подходящего мужа — человека,
который отвечал бы всем вашим требованиям и, наконец, вышли замуж за...
доктора Кристофера Шеффилда.
Столько намеков было в его словах, так много недосказанного... Вполне
достаточно, чтобы у меня мурашки поползли по спине.
Джоэл наконец вышел из комнаты, тихо притворив за собою дверь. Только тогда
Крис смог убедить меня остаться в этой комнате, хотя бы на одну ночь. Он
целовал меня, обнимал, гладил по спине и по волосам, успокаивал, как
ребенка, пока я не пришла в себя и не смогла разглядеть все сделанное Бартом
для того, чтобы восстановить былую роскошь этих апартаментов.
— Эта кровать — только копия прежней, — с мягким пониманием
говорил Крис. — Наша мать никогда не лежала в этой кровати, дорогая.
Барт прочел твои воспоминания, ты ведь знаешь об этом. Все, что ты здесь
видишь, воссоздано им по твоему описанию. Ты с такой детальностью описала и
лебединую
кровать, и всю обстановку, что он решил, будто ты всегда мечтала
о таких апартаментах, в которых жила наша мать. Может подсознательно ты
действительно этого хотела, а он догадался. Прости, если я не прав. Пойми
только, что он хотел угодить тебе, затратив много сил и средств, чтобы эти
комнаты приобрели прежний вид.
Я отрицательно трясла головой: нет, никогда я не хотела того, что имела она.
— Хотела, — не верил он. — Хотела, Кэтрин! Ты горела желанием
иметь все, что имела она! Я знаю. И твои сыновья знают. И не упрекай нас за
то, что мы сумели распознать твои желания под ворохом всяких умных уверток.
Я готова была возненавидеть его за то, что он так хорошо знал меня. Но... я
обхватила его руками и прижалась лицом к его груди, мне хотелось спрятаться
даже от себя самой.
— Крис, не будь так жесток со мной, — выдохнула я. — Просто
эти комнаты казались нам тогда такими удивительными, особенно, когда мы
пробирались сюда тайком от нее... и ее мужа.
Он крепко обнял меня.
— А что ты думаешь о Джоэле? — спросила я. Немного подумав, Крис
ответил:
— Мне он нравится, Кэти. По-моему, он очень растроган и обрадован тем,
что мы разрешили ему остаться здесь.
— Ты сказал ему, что он может здесь остаться? прошептала я.
— А почему же нет? Мы уедем отсюда вскоре после того, как Барт отметит
свое двадцатипятилетие и станет хозяином этого дома. К тому же нам
представляется прекрасная возможность побольше узнать о Фоксвортах. Джоэл
может нам рассказать о детстве и юности нашей матери, как жила вся эта
семья. Возможно, узнав более подробно об их жизни, мы сможем понять, почему
она предала нас, и почему наш дед желал смерти своим внукам. Вероятно, где-
то в далеком прошлом что-то настолько повлияло на разум Малькольма, что он,
в свою очередь, смог заставить родную дочь забыть материнский инстинкт и
отказаться от защиты собственных детей.
По моему же мнению, Джоэл достаточно уже рассказал нам, я больше ничего не
хотела узнавать. Малькольм Фоксворт был одним из тех странных человеческих
существ, которым повезло родиться без совести, он просто не способен был
чувствовать раскаяния за свои дурные поступки. Это невозможно ни объяснить,
ни понять.
Крис ласково заглянул мне в глаза: его сердце и душа страдали от моего
нежелания забыть все прошлые несправедливости и обиды.
— Я хотел бы еще порасспросить Джоэла о детстве и юности нашей матери,
чтобы понять, что заставило ее жить так, как жила она. Наша родная мать
причинила нам такую боль, которая не проходит до сих пор и не пройдет
никогда, если мы не сможем понять, что руководило ею. Я простил ее, но
ничего не смог забыть. Я хочу все понять, чтобы помочь тебе простить ее...
— Разве это поможет? — безнадежно спросила я. — Слишком
поздно уже понимать и прощать нашу мать, и, если говорить честно, я не хочу
никаких объяснений — потому что, если они будут, я буду обязана простить ее.
Он обессиленно опустил руки и, отвернувшись, отошел прочь.
— Я схожу за нашим багажом. Иди в ванную, к тому времени, как ты
выйдешь, я уже все распакую.
В дверях он приостановился, но не оглянулся.
— Постарайся, обязательно постарайся использовать наше пребывание
здесь, чтобы окончательно помириться с Бартом. Он теперь не тот, что был
раньше. Ты ведь слышала его речь на подиуме. У этого молодого человека
способности настоящего оратора. Его слова пробуждают в людях добрые чувства.
Сейчас он может вести за собой людей, тогда как раньше он был скрытен и
застенчив. Мы должны благодарить Бога, что Барт, наконец-то, освободился от
своей скорлупы.
Я покорно склонила голову:
— Конечно, я сделаю все возможное. Прости меня, Крис, что я бываю так
...Закладка в соц.сетях
