Жанр: Любовные романы
Семена прошлого
...кресло самостоятельно. И Джори помог
мне посадить кусты роз. Его крепкие руки действовали сильнее и увереннее
моих.
Садовники охотно рассказывали Джори, как и когда удобрять, обрезать и
мульчировать декоративные растения. И для меня, и для него работа в саду и
теплице стала не просто хобби, а необходимостью, спасающей от безумия.
Теплица была расширена нами, чтобы выращивать там всякие экзоты, и теперь у
нас был собственный, подвластный нам мир, полный тихих радостей. Но
деятельная натура Джори требовала большего. Он решил попробовать себя в
искусстве.
— Отец теперь не единственный в нашей семье, кто сумеет изобразить
пасмурное небо и создать у зрителя ощущение влажности, или поместить каплю
росы на лепесток розы так, чтобы можно было ощутить ее аромат, —
говорил он мне с горделивой улыбкой. — Я расту как художник, мама.
Находясь с Мелоди в одном доме, он жил более полнокровной жизнью, чем она.
Он сам придумал лямочные приспособления через плечо, чтобы всюду возить с
собой близнецов. Его восторг при виде их улыбок трогал мое сердце. И это же
выражение любви и восторга настолько раздражало Мелоди, что она выходила из
детской.
— Они любят меня, мама. Посмотри, это отражается в их глазах!
Близнецы теперь знали Джори лучше, чем собственную мать. Выражение лица
Мелоди, изредка глядящей на своих детей, было пустым и задумчивым.
Да, малыши не только точно знали своего отца, но и полностью доверяли ему.
Когда он брал их на руки, они начинали смеяться.
Мелоди очень похудела, ее когда-то прекрасные волосы развились и стали
тусклы.
Я входила в ее комнату всегда без приглашения, и по-видимому, была
нежелательной гостьей.
— Мелоди, чтобы развились материнские инстинкты, нужно время, я
понимаю. Но этот период у тебя затягивается. Ты все переложила на меня и
горничных. Дети не будут признавать в тебе мать, если ты будешь так
отдаляться от них. Ты ищешь в жизни любви, и ты найдешь ее, когда их глазки
засияют при виде тебя, и они улыбнутся от счастья, когда ты войдешь в
детскую. Никто в жизни не даст тебе больше, чем дети. И с тех пор, как они
признают в тебе мать, твое сердце будет согревать всепоглощающая любовь.
Ее улыбка быстро погасла.
— А когда у меня был шанс стать матерью для моих детей, Кэти? Когда я
встаю ночью, вы уже возле них. Когда я поднимаюсь утром, вы уже искупали и
переодели их. Пока у них такая бабушка, они не нуждаются в матери.
Я была потрясена несправедливостью сказанного. Я часто лежала в кровати и
слышала непереносимо долгий детский крик. К детям никто не подходил,
приходилось вставать мне. А что мне оставалось — не обращать внимания на их
плач? Моя комната была в другом крыле дома, комната Мелоди — через коридор
от детской.
По-видимому, она предвидела мои возражения, потому что ее голос превратился вдруг в змеиное шипение:
— Вы всегда правы, не так ли, моя свекровь? Вы всегда добивались в
жизни чего хотели, но есть одна вещь, для вас недостижимая. Это — уважение и
любовь Барта. В то время, когда он любил меня, а он действительно любил
меня, он сказал мне, что ненавидит, презирает вас. Я тогда пожалела его, а
еще больше — вас. Но теперь я понимаю, отчего у него такие чувства к вам.
Потому что с такой матерью, как вы, Джори не нужна такая жена, как я.
Следующий день был четверг. С утра у меня было тяжело на сердце от вчерашних
слов Мелоди. Я вздохнула, села и свесила ноги с кровати. Впереди был тяжелый
день, потому что вся наша прислуга, кроме Тревора, по четвергам получала
выходной. По четвергам я, как когда-то моя мать, готовилась к приезду
любимого человека. И только с его приездом, в пятницу, я по-настоящему
оживала.
Когда я вошла в комнату Джори с чисто вымытыми и перепеленутыми детьми, он
молча плакал, держа в руке длинный листок бумаги кремового цвета.
— Прочитай, — сказал он, положив листок на стол близ своего кресла
и приняв у меня из рук детей. Затем он спрятал мокрое от слез лицо в
пушистые волосики сына и дочери.
Я взяла письмо: плохие вести почему-то всегда приходили в Фоксворт Холл на
кремовых листках.
Мой дорогой и любимый Джори, я — трусливая женщина. Я всегда знала это, но
надеялась, что ты этого никогда не узнаешь. Ты всегда был сильным. Я люблю
тебя и, без сомнения, всегда буду любить, но я не смогу жить с человеком,
который не сможет больше удовлетворить меня.
Я смотрю на твое ужасное кресло и на твою неподвижность, к которой ты
привык, и знаю, что я не привыкну к этому никогда. Твои родители добивались
от меня, чтобы я вернулась к тебе, чтобы я поговорила с тобой откровенно. Но
я не могу сделать этого, иначе может прозвучать что-нибудь, от чего я сойду
с ума. Ты можешь своей лаской удержать меня, а я должна уехать, пока не
потеряла разум.
Ты же видишь, милый, я уже стала наполовину безумна, живя в этом доме, в
этом ужасном, ненавистном мне доме, который обманывает своей роскошью. Я
часто лежу на своей одинокой кровати и мечтаю о балете. Я слышу звуки
музыки, она все время звучит в моем воображении. Я должна вернуться туда, к
этой музыке. Я знаю, что это эгоистично и жестоко, но прости меня, если
можешь.
Прошу тебя, не говори дурного обо мне нашим детям, когда они вырастут и
начнут спрашивать о своей матери. У тебя есть все основания ненавидеть меня,
потому что я предала и тебя, и детей. Но молю тебя, не надо меня ненавидеть,
и пусть дети думают обо мне хорошо.
Вспоминай меня такой, какой я была в наши молодые и счастливые годы, когда
мы были хозяевами своей жизни.
Не вини ни в чем ни себя самого, ни кого-либо другого. В том, что я
наделала, виновата лишь я одна. Считай, что я не приспособлена к жизни; я
никогда не жила реальностью — и не смогу. Я не могу глядеть в глаза
жестокостям этой жизни, которая разбивает мечты и уничтожает людей. Считай,
что я — просто фантазия, созданная твоим и моим воображением, и тогда ты
легче смиришься с моим уходом.
Прощай, моя любовь, моя первая прекрасная любовь и, к сожалению,
единственная искренняя любовь. Желаю тебе найти такую же редкую женщину, как
твоя мать. Она — единственная, кто в силах примирить тебя с реальностью,
пусть даже и жестокой. К сожалению, Бог не наградил меня такой же матерью,
как твоя.
С любовью и раскаянием,
твоя Мел.
Листок выпал из моих рук и, затрепетав, упал на пол. Мы с Джори оба смотрели
на него таким грустным и таким безнадежным взглядом.
— Ну, вот и кончено, мама, — безжизненным голосом проговорил
он. — То, что началось, когда мне было двенадцать лет, а ей
одиннадцать, — кончено. Я построил всю мою жизнь вокруг нее,
предполагая вместе дожить до старости. Я отдал ей лучшее, что мог
предложить, но ей этого было недостаточно, потому что волшебная сказка
кончилась.
Я хотела сказать ему, что Мелоди не осталась бы с ним и тогда, если бы он
продолжал танцевать. Теперь это было ясно. Ее натура отвергала непонятную ей
способность жить, несмотря ни на что, и оставаться человеком.
Нет, подумала я, это несправедливо. Говорить ему это — жестоко.
— Прости, Джори, мне очень жаль... — я не досказала то, что
хотела: — Но ты справишься с жизнью и без нее.
— Мне тоже жаль, — прошептал он, избегая встречаться со мной
взглядом. — Какая женщина теперь согласится жить со мной?
Возможно, он никогда уже не будет сексуально полноценным мужчиной. Конечно
же, ему нужен кто-то, кто согревал бы его в постели в эти длинные
мучительные ночи. По выражению его лица я знала, что ночи были худшим
временем в его жизни. Он ощущал себя одиноким, потерянным нравственно и
бессильным физически. Джори был подобен мне: ему нужны были чьи-то ласковые
руки, обнимающие в кромешной тьме ночи, чьи-то поцелуи, убаюкивающие и
успокаивающие перед сном, пробуждающие утром. Нужен был кто-то, раскрывающий
над головой спасительный парашют любви.
— Этой ночью дул сильный ветер, — тихо начал рассказывать он, в то
время как близнецы сидели на своих детских стульчиках и размазывали по
личикам теплую кашу. — Я проснулся с ощущением, что слышу дыхание Мел
возле своего лица. Но ее не было. Утром я услышал голоса птиц — они строили
гнезда, распевали песни... и тут я увидел это письмо. Я отчего-то знал, еще
не читая, что в нем. И сразу же для меня птичьи песни любви превратились в
тривиальные территориальные притязания. — Он опустил голову, чтобы
спрятать от меня лицо. — Я слышал, что дикие лебеди никогда не меняют
партнеров. Буду утешаться мыслью, что я, как лебедь, потеряв подругу, стану
хранить в памяти ее образ.
— Милый, милый... — гладила я его черные волосы. — Любовь
придет снова, помни это и надейся.
Он кивнул:
— Спасибо, что ты и папа всегда рядом, когда вы мне нужны.
Боясь расплакаться, я обняла его:
— Джори, Мелоди покинула тебя, но она оставила тебе дочь и сына — будь
же благодарен судьбе за это. Она бросила их, и теперь они зависят целиком от
тебя. Она пренебрегла не только тобой, но и собственными детьми. Ты имеешь
полное право оформить развод, и постарайся воспитать детей так, чтобы им
передалось твое мужество. Ты сможешь жить без нее, Джори. И пока ты будешь
нуждаться в нашей помощи, мы с отцом всегда будем рядом.
Все это время меня одолевала одна мысль: Мелоди нарочно не позволила себе
любить детей, так же, как и им привыкнуть к себе, чтобы сделать разрыв менее
болезненным. Ее прощальным даром любви к своему товарищу по детству были
дети.
Джори смахнул слезы и с грустной иронией улыбнулся.
Часть третья
Внезапно поведение Барта коренным образом переменилось: он стал часто
улетать в деловые поездки, появляясь так же неожиданно, как и исчезая; и
никогда не задерживался в своих путешествиях более чем на три дня, будто
опасаясь, что мы в его отсутствие промотаем его состояние. Мне он зачастую
объяснял это так:
— Я должен быть в курсе всего. Никому нельзя доверять так, как себе.
В тот несчастливый и памятный день, когда Мелоди, убежав из Фоксворт Холла,
оставила Джори записку, Барт как раз был в деловой поездке. Когда он
вернулся, то воспринял отсутствие Мелоди за обеденным столом как само собой
разумеющееся.
— Опять киснет у себя наверху? — с безразличным видом спросил он,
взглядом указывая на ее стул.
Джори отказался как-либо отвечать на его вопрос.
— Нет, Барт, — сказала я. — Мелоди решила продолжить карьеру
и уехала, оставив Джори записку.
Поднятые недоуменно брови Барта цинично вздернулись, он метнул на Джори
взгляд, но не сказал ни слова сожаления или сочувствия брату.
Позже, когда Джори был у себя, а я была занята детьми, Барт вошел и,
постояв, сказал:
— Жаль, что я был в Нью-Йорке в тот день. Я бы порадовался, глядя на
выражение лица Джори, прочитавшего записку. Кстати, где она? Я бы хотел
прочесть, что она там написала.
Я повернулась, чтобы посмотреть ему в глаза. Мне впервые пришло в голову,
что Мелоди могла договориться о встрече с ним в Нью-Йорке.
— Нет, Барт, я никогда не позволю тебе прочесть эту записку, и я молю
Бога, чтобы ты не имел отношения к ее решению уехать.
Его лицо побагровело от злости.
— Я уехал по делам! Я не сказал ни слова Мелоди, начиная с Рождества!
И, насколько я понимаю, мы счастливо от нее избавились.
В некотором смысле он был прав: Мелоди теперь не омрачала всем настроения
своим вечным унынием. Я теперь взяла в привычку навещать Джори в
предвечерние часы, проветривая, зажигая в его комнатах свет, наблюдая за
тем, чтобы у него была вода и прочее ему необходимое. И мой поцелуй на ночь,
может быть, хотя бы отчасти заменял ему супружеский.
Теперь, когда Мелоди не было, я поняла, что она хотя бы отчасти, но помогала
мне в заботах о близнецах, несколько раз на дню переменяя им прокладки и
рубашки, а иногда принимая участие в кормлении. Без нее стало значительно
труднее.
Теперь даже Барт заходил в детскую, как бы против своей воли привлеченный
туда любопытством. Обычно он стоял и молча смотрел на детей, которые уже
научились улыбаться и обнаружили, к своему изумлению и восторгу, что
непонятные размытые в очертаниях движущиеся предметы — это их собственные
ноги и руки. Они тянулись
Ручонками к ярким погремушкам-птичкам, тянули их в рот.
— Они очень забавные, — говорил Барт задумчиво. Это обнадежило
меня, хотя Барт и не помогал обычно ничем в детской, кроме выполнения моих
просьб подать тальк либо пузырек с маслом.
К несчастью, к тому моменту, когда Барт окончательно расчувствовался,
наблюдая за детьми, в детскую вошел Джоэл и начал насмешничать над нашими
восторгами. Вся появившаяся было симпатия Барта моментально исчезла, и он
принял виноватый вид.
Джоэл тяжелым быстрым взглядом окинул младенцев и отвернулся.
— Очень похожи на тех первых близнецов, исчадья зла, — пробормотал
он. — Те же светлые волосы и голубые глаза. И от этих тоже не жди
ничего хорошего...
— Что вы имеете в виду? — яростно накинулась я на него. —
Кори и Кэрри никогда никому не принесли зла! Это им причинили зло. Они
пострадали от злой воли собственной матери, и вашей сестры, Джоэл. Не
забывайте этого!
Джоэл забрал Барта и молча вышел из детской.
В середине июня Синди прилетела, чтобы остаться на лето. Она очень старалась
на сей раз поддерживать в своих комнатах порядок, развешивая вещи, которые
прежде валялись у нее на полу. Она много помогала мне, переодевая близнецов
и держа их бутылочки, когда мы укачивали их. Она была очень мила, сидя с
детьми и ухитряясь держать еще и две бутылочки, когда утром, не успев
переодеться из своей детской пижамки, она качала их в кресле, вытянув
прекрасные длинные ноги. Казалось, что она сама еще дитя. Она так много
купалась и принимала душ, что я опасалась, как бы она не исхудала до
состояния высушенной сливы.
Однажды, выйдя свежая и благоухающая экзотическими запахами из своей
великолепной ванной, она закружилась по комнате, где мы все пили чай, и
мечтательно проговорила.
— Как я люблю сумерки! Я обожаю бродить в лесу, когда восходит луна...
Барт немедленно насторожился и спросил:
— И кто же ждет тебя в сумерках в лесу?
— Не
кто
, братец, а что. — И она улыбнулась ему обезоруживающей,
очаровательной улыбкой. — Я не стану злиться и обижаться на тебя, Барт,
как бы гадко ты ни поступал со мной. Я поняла, что расположить человека к
себе едкими замечаниями невозможно.
— А я думаю, что ты встречаешься в лесу с кем-нибудь, —
подозрительно ответил Барт.
— Спасибо тебе, братец Барт, за то, что ты только подумал о своих
гадких подозрениях. Я ждала большего и худшего. Но парень, от которого я без
ума, остался в Южной Каролине. О, он лучший из любовников! Он научил меня
ценить то, что невозможно купить за деньги. Я теперь обожаю восходы и
закаты. Я вижу, как резвятся дикие кролики, и я бегу за ними вслед. Мы
вместе ловим бабочек. Мы устраиваем пикники в лесу, плаваем в лесных озерах.
Раз мне не разрешено иметь здесь друга, то я предпочту оставаться одна. Это
так иногда приятно — поголодать и держать себя в руках.
— И как же зовут эту новую пассию? Билл, Джон, Марк или Лэнс?
— Я на этот раз не допущу, чтобы ты вмешивался в мою жизнь, —
надменно проговорила Синди. — Ах, я люблю смотреть в небо, считать
звезды, находить созвездия и наблюдать за луной... Иногда лицо луны
подмигивает мне, и я подмигиваю в ответ ему. Деннис научил меня тому, как
слушать тишину и вбирать в себя звуки и ароматы ночи. Я влюблена — и вижу
теперь все чудеса, которые раньше Даже не замечала! Боже, как я люблю его:
бешено, страстно, слепо, глупо!
В темных глазах Барта метнулась ревность. Он прорычал:
— А что насчет Лэнса Спэлдинга? Мне казалось, что ты так же сильно была
влюблена в него. Или я так изуродовал его хорошенькое личико, что ты теперь
и глядеть на него не хочешь?
Синди побледнела:
— В противоположность тебе, Барт, Лэнс красив и внешне, и внутренне,
как наш отец. Поэтому я до сих пор люблю его и Денниса тоже! Барт нахмурился
еще больше:
— Я знаю твою любвеобильную натуру! И то, как ты теперь понимаешь
природу: ты наверняка в сумерках прибегаешь к какому-нибудь деревенскому
идиоту, чтобы под кустом заняться с ним любовью! Но я не допущу этого!
— Что здесь происходит? — недоуменно спросил Крис, вернувшись от
телефона и обнаружив, что все миролюбие родственников исчезло.
Синди вскочила и уперла руки в бока. Она изо всех сил боролась со своим
гневом и волнением, но смотрела сверху вниз на Барта бешеным взглядом.
— Отчего ты все время предполагаешь обо мне самое худшее? Я просто хочу
побродить в лесу под луной, а деревня — в десяти милях отсюда. Какая
жалость, что в тебе так мало человечного...
Ее слова еще более задели и распалили Барта.
— Ты мне не сестра, а просто глупая сучка в течке — такая же, как твоя
мать!
На этот раз Крис вскочил из-за стола и ударил что было сил Барта по лицу.
Барт сжал кулаки, будто собираясь ударить Криса в челюсть, но тут я
загородила Криса собой.
— Не смей поднимать руку на человека, который был тебе всю жизнь лучшим
из отцов! Если ты посмеешь — мы с тобой враги навсегда!
Он перевел свой темный яростный взгляд на меня. Казалось, от его взгляда
сейчас вспыхнет пламя.
— Разве вы не видите, что она — настоящая маленькая проститутка? Отчего
вы оба подозреваете меня во всех грехах, не замечая прегрешений своей
любимицы? Ведь она потаскушка, проклятая потаскушка!
Взгляд Барта застыл, упершись в меня.
— Ты видишь, мама, до чего она довела меня? Она совратит любого, даже в моем собственном доме.
Поглядев тяжелым осуждающим взглядом на Барта, Крис уселся.
Синди исчезла. Я тоскливо поглядела ей вслед. А Крис уже распекал Барта:
— Отчего же ты не замечаешь, что Синди делает все возможное, чтобы
угодить тебе? С тех пор, как она прилетела, она только и делает, что создает
мир в семье, но ты противодействуешь этому. К кому она может бегать в этих
диких лесах? Она просто гуляет. Отныне я прошу тебя относиться к ней с
уважением, иначе ты только сделаешь ее поведение более неуправляемым. Для
нас вполне довольно истории с Мелоди.
Но его слова остались неуслышанными. Полагая, что достаточно убедил Барта,
Крис встал и ушел. Я подозревала, что он пошел утешить Синди.
Я попыталась, оставшись наедине с сыном, убедить его логически.
— Барт, отчего ты всегда оскорбляешь Синди? Она в очень ранимом
возрасте, и как все мы, нуждается в понимании и участии. Она не проститутка,
не потаскушка и не сука, как ты ее называешь. Она красива, и на нее обращают
внимание. Естественно, это ее волнует, заставляет стараться еще больше
привлечь к себе внимания. Это не означает, что она отдается первому
встречному. Ей знакомы сомнения, у нее есть гордость. Единственный эпизод с
Лэнсом Спэлдингом ничуть не означает, что она испорчена.
— Мама, она была испорченной девчонкой всегда, и Лэнс у нее не первый.
Ты просто не желаешь верить в это.
— Да как ты смеешь? — разозлилась я. — Что ты за человек? Ты,
значит, имеешь право спать с кем тебе заблагорассудится, а она должна быть
ангелом во плоти! Иди к Синди и извинись перед ней!
— Вот этого она никогда от меня не услышит. — И он уселся за стол
продолжить трапезу. — Вся прислуга болтает о Синди. Ты не слышишь,
потому что постоянно занята детьми. Но я-то слушаю все, о чем они говорят,
пока убирают комнаты. Твоя Синди — прожженная шлюха. А ты думала, что она —
ангел. Ты, наверное, слишком полагаешься на ее ангельскую внешность.
Я почувствовала себя безмерно усталой и опустилась в кресло, положив руки на
стол. Джори, сидевший все это время за столом, молчал: он не проронил ни
единого слова за или против Синди.
Быть рядом с Бартом в последнее время стало для меня мукой: меня мучило
опасение сказать хоть одно неверное слово.
Для того, чтобы как-то отвлечься, я перевела взгляд на пунцовые розы,
которые стояли посередине стола.
— Барт, разве не приходило тебе в голову, что она чувствует себя
оскверненной, поэтому она не слишком бережет себя? И ты, уж конечно, не
придал ей чувства самоуважения.
— Она шлюха, непотребная девка. — Это было сказано с абсолютной
уверенностью.
Тут мой голос зазвенел той же беспощадностью:
— Тогда из того, что говорят про тебя слуги, я могу заключить, что тебя
влечет именно к тому типу жизни, который ты осуждаешь.
Он встал, швырнул салфетку и пошел в свое крыло со словами:
— Я сгною любого, кто распространяет сплетни обо мне! Я вздохнула: если
дальше так пойдет, скоро мы лишимся всей прислуги.
— Да, мирный семейный ужин обернулся как раз тем, чего я
опасался, — проговорил Джори.
Не откладывая, в тот же вечер, Барт уволил всех слуг, кроме Тревора. Тревор
редко разговаривал с кем-либо, кроме меня или Криса. Но если бы Тревор
слушался Барта и рассчитывался каждый раз, как Барт выгонял его, его бы
давно с нами не было. Именно поэтому, я полагаю, Барт заключил, что Тревор
боится его. Однако я думаю, что Тревор понял природу Барта и жалел его.
Я пошла к Синди и на пути встретила Криса.
— Она очень расстроена. Постарайся успокоить ее, Кэти. Она хочет уехать
и никогда больше не возвращаться.
Синди лежала ничком на кровати, и я услышала сдавленные рыдания:
— Он сеет разрушение! Я никогда не знала своих родителей, а Барт хочет
теперь отнять у меня и вас с отцом. Теперь он решил испортить мне лето. Он
хочет, чтобы я исчезла следом за Мелоди и больше здесь не появлялась.
Я обняла ее худенькое тельце, утешала, как могла, а сама думала о том, что
лучше было бы ей уехать и обезопасить себя от нападок Барта. Куда же мне
отослать ее, чтобы ее и без того раненное сердце не испытало нового удара? Я
легла спать с этой мыслью.
Как только я легла спать, Синди немедленно убежала из дома для встречи с
парнем из деревни.
Обо всем этом я узнала позже.
Как и предсказывал Барт, любовь Синди к природе, вспыхнувшая неожиданно в
этих лесах, имела вполне конкретное имя. Виктор Вэйд.
И в то время, когда я лежала подле спящего Криса и думала о том, как
поступить с Синди и сохранить ее дочернюю любовь, как образумить Барта и не
дать его злобе выйти из-под контроля, — в это самое время наша Синди
убежала с Виктором в Шарноттсвилль.
В Шарноттсвилле Синди славно провела время, танцуя до упаду с Виктором
Вэйдом, пока не протерла дыры в тонких набойках своих хрупких, блестящих
туфелек на высоченных каблуках. Затем Виктор, верный своему обещанию
доставить Синди домой, повез ее в Фоксворт Холл. Возле одной из развилок,
откуда было рукой подать до нашего дома, он остановил машину и заключил
Синди в объятия.
— Я от тебя без ума, — торопливо шептал он, покрывая поцелуями ее
лицо, шею и расстегнутую грудь. — Я ни разу еще не встречал такую
волнующую девушку, как ты. И ты права: в Техасе лучше не найдешь...
Синди была пьяна и вдвойне опьянена его поцелуями, поэтому ее попытки
сопротивляться были неэффективны.
Вскоре ее страстная натура подтолкнула ее саму на помощь ласкам Виктора, и
она охотно расстегнула на себе одежду. Он раздел ее, упал на нее в порыве
страсти — и тут появился Барт.
Разъяренный, рычащий Барт застал их в самом разгаре акта. Увидев их на
заднем сиденье автомобиля со сплетенными руками и ногами, совершенно нагих,
Барт рывком открыл дверцу и вытащил Виктора за ноги из машины, так что тот
упал лицом на гравий дороги. Не давая парню опомниться, Барт начал яростно
работать кулаками.
Синди впала в ярость и, пронзительно крича, швырнула свою одежду прямо в
лицо Барту, нимало не заботясь о том, что совершенно нага. Барт не мог
видеть долю минуты, и это дало Виктору возможность вскочить и нанести
ответный удар, однако нос его был расквашен, а под глазом чернел синяк.
— Барт был как зверь, мама! Это так ужасно: он был как сумасшедший!
Когда Виктор ударил его в челюсть, а потом — ниже пояса, Барт согнулся,
вскрикнул; но удар был не очень сильный, и тут же Барт накинулся на него с
такой ненавистью, что я думала, он Виктора убьет. Я слышала, что удар ниже
пояса парализует мужчину, но Барт оправился очень быстро, мама.
Синди пересказывала мне все это и рыдала.
— Он бы
...Закладка в соц.сетях
