Жанр: Любовные романы
Семена прошлого
...е не раз приходило в голову, что Тони неожиданно так же оказалась в плену
у этого дома, как и мы все.
Религиозные церемонии по воскресеньям заставляли меня нервничать; я уставала
и временами пугалась сходства Джоэла с другим стариком, которого видела в
жизни лишь раз. Страшные слова вылетали из слабых уст: дьявольский посев,
дьявольское отродье. Семена зла, упавшие в дурную землю. Даже безобидные
мысли расценивались как порочные, и они были так же наказуемы, как дурные
поступки. Что же было безгрешным для Джоэла? Ничто. Абсолютно ничего не было
без греха.
— Не станем больше посещать эти службы, — твердо сказала я Крису в
один день. — Было глупо идти на поводу у Барта и пытаться угодить ему.
Мне не нравятся идеи, которые Джоэл пытается посеять во впечатлительных
детских душах.
Крис согласился со мной. Мы отказались отныне участвовать в
церковных
службах и позволять детям выслушивать все эти выкрики об ужасах Ада и
наказании Божьем.
Как-то раз Джоэл пришел на детскую площадку, где была песочница, качели,
карусели — все, что любили дети. Был жаркий июльский день. Джоэл выглядел
очень благообразно и даже трогательно, пытаясь играть с детьми и
заинтриговав их фокусами с веревочкой. Они покинули песочницу с ее солнечным
экраном и уселись рядом с Джоэлом с надеждой завести нового друга.
— У дедушки есть много интересного для детей. А знаете ли вы, что я
умею делать самолетики и кораблики из бумаги? И кораблик можно пустить на
воду.
Дети изумленно смотрели на него, округлив глазенки. Мне это все не
понравилось, и я нахмурилась:
— Поберегите лучше свою энергию для написания новых проповедей,
Джоэл, — сказала я, смело встретив взгляд его водянистых глаз. — Я
устала от старых проповедей. Кстати, почему вы не используете Новый Завет?
Перескажите-ка лучше его Барту. Христос был рожден. Он прочел перед народом
свою Нагорную проповедь. Обратите внимание Барта именно на эту проповедь,
дядя. Расскажите нам о необходимости прощать, о том, что следует поступать с
другими, как ты желал бы, чтобы поступали с тобой. Поведайте о том, что
всякое благодеяние окупится сторицей.
— Простите мне, если я чем-то пренебрег в учениях Сына Божьего, — смиренно проговорил он.
— Кори, Кэрри, пошли, — позвала я, вставая. — Пойдем
посмотрим, что делает папа.
Его поникшая было голова резко поднялась. Его бледный взгляд засиял; на
губах появилась улыбка. Он кивнул:
— Да, вот вы и проговорились. Для вас они — те,
другие
близнецы,
дьявольское семя, посеянное в дурную почву.
— Как вы смеете! — накинулась я на него.
Я не знала, что, называя детей именами моих погибших, дорогих сердцу
близнецов, я добавляла масла в огонь — огонь, уже разгоравшийся в нашем
семействе.
ПРИХОДИТ СУМРАЧНЫЙ РАССВЕТ
Как-то утром яркий солнечный свет затмили грозные тучи, и я поспешила
срезать свежие еще от росы цветы. Срезая розы, я увидела Тони, которая
ставила в вазу молочного стекла свежие маргаритки для Джори. Джори работал в
саду над акварелью, изображавшей прекрасную темноволосую женщину, собирающую
цветы и весьма похожую на Тони. Я была скрыта густым кустарником и могла
подслушивать, без риска быть увиденной. Моя интуиция подсказывала мне, что
сейчас что-то произойдет.
Джори поблагодарил Тони, улыбнулся ей, промыл кисть и, опустив ее в голубую
краску, добавил несколько штрихов.
— Никак не найду точного оттенка для неба, — пробормотал
он. — Вечно оно меняется... ах, что бы я ни отдал за то, чтобы перенять
мастерство Тернера...
Она стояла, наблюдая, как я думала, за тем, как красиво заиграло появившееся
солнце на иссиня-черных волнистых волосах Джори. Он перестал бриться, и это
шло ему, делая его мужественнее. Он внезапно взглянул на Тони и заметил ее
пристальный взгляд.
— Простите за мою небритость, Тони, — смущенно проговорил
он. — Но несколько дней и так были потеряны для меня, а сегодня я
спешил сделать кое-что до дождя. Ненавижу, когда я не могу выйти порисовать
на пленэре.
Она ничего не сказала, продолжая все так же стоять, и солнце красиво
золотило ее загорелую кожу. Он также долгим взглядом посмотрел на Тони и
добавил:
— Спасибо за маргаритки. Но в честь чего? Наклонясь, она подняла
несколько рисунков, которые
были выброшены им в корзину. Прежде чем отнести их в мусоросборник, она
задержалась на них взглядом — и вспыхнула.
— Вы рисовали меня, — тихо проговорила она.
— Выбрось это! — резко сказал Джори. — Это все ерунда,
нестоящее. Я рисую цветы, горы, неплохо получаются пейзажи, но портреты для
меня — сущее наказание. Я никак не могу схватить вашу сущность, Тони.
— А я думаю, что они очень хороши, — несмело запротестовала Тони,
не отрываясь от рисунков. — Вы не должны их выбрасывать. Можно мне
взять?
Она заботливо расправила складки на листах и подложила их под тяжелую стопку
книг на столе для распрямления.
— Меня наняли для того, чтобы ухаживать за детьми и за вами. Но вы
никогда не просите меня сделать что-либо для вас. Ваша мать любит играть с
детьми по утрам, поэтому у меня остается много времени... Могу я сделать что-
нибудь для вас?
Он неторопливо наложил серые тени на низ облаков на акварели, затем
развернул свое кресло так, чтобы видеть ее:
— Когда-то я имел на вас надежды, не скрою. Но сейчас я предлагаю вам
оставить меня. Простите, но паралитикам незачем играть в эти возбуждающие
игры, — добавил он с кривой улыбкой.
Она казалась поверженной его отказом, но не ушла, а села в шезлонг.
— Вот и вы теперь ведете себя так же, как Барт по отношению ко мне.
Убирайся, — кричит он, — оставь меня
... Не думала я, что вы так
похожи.
— А почему бы нет? — с горькой иронией спросил он. — Мы же
братья — сводные братья... У нас обоих есть свои сложности — и лучше
оставить нас одних в такие моменты.
— Я думала, что он — лучший мужчина на свете, — грустно сказала
она. — Но теперь я перестала доверять своему собственному мнению. Я
надеялась, что Барт женится на мне, а теперь он кричит на меня, приказывает
не попадаться ему на глаза. Потом зовет меня к себе и просит прощения. Я
хотела бы покинуть ваш дом и никогда не возвращаться, но что-то удерживает
меня, будто кто-то нашептывает, что что-то впереди...
— Ну что ж, — сказал Джори, начав снова накладывать мазки,
заставляя их ложиться неровно, нарочито пестро, что иногда создавало
прекрасный эффект. — Это все — Фоксворт Холл. Люди растворяются здесь и
редко уезжают отсюда, попав сюда однажды.
— Но ваша жена уехала навсегда.
— Она — да, тем более, очевидно, она достойна уважения. Я не верил в ее
способности.
— Вы говорите с такой горечью.
— Я не горький; я кислый, как маринад. Я вполне доволен своей жизнью. Я
как бы вечно парю между Раем и Адом, в некоем чистилище, где ночами бродят
призраки моего прошлого. Я слышу звон их цепей, и благодарен им, что они
никогда не появляются наяву; а может быть, их просто отпугивает шелест колес
моей каталки.
— Но почему вы остаетесь здесь, если это так? Джори резко обернулся к
ней, упершись в нее взглядом потемневших глаз:
— Что, черт побери, держит вас около меня? Идите к своему любовнику.
Может быть, вам нравится, когда с вами обращаются подобным образом... или,
возможно, вы соберетесь с силами и улизнете из этого дома. Ведь вас здесь
ничто не держит; вы не прикованы к этому месту, как цепями, воспоминаниями,
мечтами, которые никогда не осуществились... Вы и не Фоксворт, и не Шеффилд.
К Холлу вас ничто не привязывает.
— Отчего вы так его ненавидите?
— Отчего вы не ненавидите его?
— Иногда ненавижу.
— Тогда поверьте своему чувству и бегите отсюда, пока вы не
превратились в одного из нас.
— А как будете жить вы?
Джори подкатил свое кресло к краю цветочных клумб и взглянул на дальние
горы.
— Когда-то я жил балетом и ни о чем больше не помышлял. Теперь, когда я
не могу танцевать, я должен свыкнуться с мыслью, что ни для кого не
представляю интереса. Поэтому мое место — здесь. Я принадлежу ему более, чем
любому другому.
— Как вы можете говорить это? Разве вы не верите, что ваша жизнь нужна
вашим родителям, сестре, наконец, вашим детям?
— Это смешно: они в действительности не нуждаются во мне. У родителей
есть каждый из них. У детей есть мои родители. У Барта — вы. У Синди —
карьера актрисы. Я странным образом выпадаю из этой цепи взаимосвязей.
Тони встала, подошла к нему и начала массировать ему шею.
— Спина все еще беспокоит вас по ночам?
— Нет, — хрипло и отрывисто сказал он. Но это была неправда, и я
знала это.
Я продолжала состригать розы, спрятанная за кустами, надеясь, что они меня
не видят.
— Если она заболит, позовите меня, я сделаю вам массаж.
Джори с бешеной силой развернул свое кресло, так что Тони вынуждена была
отпрыгнуть, чтобы не быть сбитой.
— Мне поневоле сдается, что, потерпев неудачу с одним братом, вы
взялись за второго, паралитика. Уж он-то не сможет устоять перед вашими
чарами, подумали вы, верно. Спасибо, но впрочем, благодарить не за что. Мать
вполне сможет помассировать мою больную спину.
Она отвернулась и медленно пошла прочь, дважды еще оглянувшись. Но,
оглядываясь, она не рассмотрела, каким взглядом он провожал ее. Она закрыла
за собой дверь дома. А я уронила розы и села на траву. Передо мною близнецы
в отдалении играли
в церковь
. Как и в детстве моих сыновей, мы следовали
инструкциям Криса по увеличению обиходного словаря детей, каждый день давая
им для усвоения ряд слов. Метод чудесно себя оправдывал.
— И Бог сказал Еве: иди отсюда и не приходи, — детский голосок
Дэррена звучал смешливо и лукаво.
Я посмотрела на них попристальнее.
Оба сняли свои песочники и белые сандалии, и Дайдр уже прилепила листочек на
крошечный мужской орган брата. Затем она озадаченно посмотрела на то, что
находилось на этом месте у нее.
— Дэррен, а что такое грех? — спросила она.
— Это когда убегаешь, чего-нибудь наделавши, — отвечал ей
брат. — Плохо только, когда босые ноги...
Они оба хихикнули и, увидев меня, побежали навстречу. Я поймала их и держала
их теплые, милые голые тельца, осыпая их мордашки поцелуями.
— Вы ели что-нибудь на завтрак?
— Да, бабушка. Тони дала нам грейпфрут... фу, он невкусный. Мы все
съели, кроме яиц... Мы не любим яйца.
Первой и более бойко всегда говорила Дайдр; так же было и с Кэрри, которая
всегда была
голосом
Кори.
— Мама... ты была здесь? — спросил смущенно Джори. Поднявшись с
травы, я с детьми на руках пошла к Джори.
— Я утром смотрела, как Тони учит детей плавать, потом попросила ее
сходить к тебе и сделать массаж. Знаешь, твои дети чудесно справляются в
воде. Они с такой уверенностью бьют ручонками, и у них уже кое-что
получается. А отчего ты не присоединился к нам этим утром?
— Почему ты пряталась сейчас, мама?
— Я просто стригла розы, Джори. Ты же знаешь, я делаю это каждое утро.
Чтобы придать дому уют, я каждое утро ставлю в каждой комнате свежие
розы... — И я игриво заложила красную розу ему за ухо. Он раздраженно
вырвал ее у меня, но не выбросил, а сунул в вазу с маргаритками, которые
принесла Тони.
— Ты слышала нас с Тони?
— Джори, когда на дворе кончается август, я ценю каждый момент, чтобы
сделать что-нибудь в саду. И просто люблю бродить. Когда воздух напоен
дыханием роз, мне кажется, что я в Раю или в саду Пола. Да, у него был самый
прекрасный сад, какой только довелось мне видеть. Но у него был строго
научный подход: он разделил сад на секции, среди которых была японская,
итальянская, английский парк...
— Я все это уже слышал! — нетерпеливо бросил он. — Я спросил,
слышала ли ты наш разговор?
— Да, по правде говоря, я услышала много любопытного; а когда могла,
даже подглядывала за вами из-за роз.
Он нахмурился в точности как Барт. Я спустила с рук малышей и, шлепнув их
слегка по голым задочкам, велела им найти Тони, чтобы та их одела. Они
поскакали от меня, как две куколки-голышки.
Я уселась, чтобы улыбнуться в ответ хмурому выражению лица Джори. Когда
Джори злился, он становился похожим на Барта.
— Джори, я не намеренно. У меня и в мыслях не было подслушивать. Я была
там прежде, чем вы пришли. — Я помолчала и взглянула в его хмурое
лицо. — Ты ведь любишь Тони, правда?
— Я не люблю ее! Она любовница Барта! Я не хочу, черт побери, вечно
подбирать всех и вся за Бартом.
— Вечно?
— Давай не будем об этом, мама. Ты прекрасно знаешь причину, по которой
Мел оставила наш дом. Барт выложил все вполне откровенно; так же поступила и
она в то рождественское утро, когда внезапно клипер оказался сломанным. Она
бы осталась здесь навсегда, если бы Барт сам не прервал их отношения; если
бы он по-прежнему
замещал
меня. Я думаю, их связь была случайной: она
просто искала способ удовлетворения, ей не хватало секса. Я понял это и
согласился с этим. Я часто слышал по ночам, как она плачет. Лежал тупо на
кровати хотел к ней прийти и не мог. Мне было жаль ее, но еще больше — себя.
Для меня тогда жизнь была адом. Но и сейчас она — ад, только другой.
Джори, что я могу сделать, чтобы помочь тебе?
Он подался ко мне, взглянув мне в глаза таким взглядом что сразу напомнил
мне Джулиана, которому я не помогла, когда могла помочь.
Мама, несмотря на все горестные воспоминания, связанные у тебя с этим домом,
я уже привык к нему, как к своему. Здесь удобные для меня коридоры и двери.
Здесь есть лифт, чтобы спускаться и подниматься. Здесь бассейн, террасы, сад
и лес. Нечто вроде рая на земле, за несколькими недостатками. Я думал, что
не дождусь того момента, когда покину, наконец, этот дом. А теперь я вовсе
не хочу уезжать отсюда. Не хотел бы, если... если бы не несколько моментов.
Не хотел раньше волновать тебя, но теперь я должен тебе рассказать.
Предчувствуя дурное, я со страхом ждала этих
нескольких моментов
.
— Когда я был ребенком, мне казалось, что мир полон чудес, в нем должны
быть лишь приятные тайны, а все неприятное рано или поздно исправится: и
слепые прозреют, и хромые вновь побегут, и тому подобное. Эти представления
спасали меня от безобразия и несправедливости этого мира. Я думаю, я просто
опоздал повзрослеть. Это балет держал меня в своем счастливом плену, в
вечном детстве. Вот я и поддерживал в себе веру, что чудеса осуществятся,
если их сильно ждать. Так и в балете: если сильно желать, можно достичь
всего, — вот я и остался в детстве, став уже взрослым. Мы с Мел во
многом были похожи она так же верила в чудеса в жизни, как и я. В балете
есть что-то, что сохраняет на всю жизнь, так сказать, девственность в
человеке. Ты не видишь зла, не слышишь ничего о нем, хотя не могу сказать,
что ты сам невольно не причиняешь кому-то зла. Я знаю, что ты меня поймешь,
потому что сама принадлежала этому миру.
Он взглянул на меня, а потом на потемневшее грозовое небо. В этом выдуманном
мире у меня была любящая жена. Во внешнем, настоящем мире, она очень быстро
покинула меня и нашла первого встречного, кто заменил меня. Я ненавидел
Барта, потому что он забрал ее у меня как раз тогда, когда она была мне
нужнее всего. Потом я ненавидел Мел за то, что она дала шанс Барту взять
надо мной реванш. И все-таки он до сих пор берет эти реванши, мама. Я бы не
стал тебя беспокоить, мама, своими опасениями, если бы все это не касалось
безопасности моих детей. Я боюсь за них, боюсь за себя.
Почему он раньше даже намеками не рассказал мне обо всем этом? Слушая его, я
изо всех сил старалась не показать впечатления шока.
— Помнишь эти параллельные брусья, на которых я занимаюсь? Так вот, кто-
то набил в них металлические опилки, поэтому когда я провел руками, как
обычно, по ним, в моих ладонях оказались металлические занозы. Отец долго
трудился, вытаскивая их из меня, и взял с меня обещание не говорить тебе.
Я вздрогнула, представив себе, как это было.
— Что еще, Джори? Это ведь не все?
— Не все, но все так мелко, мама... каждый раз какие-нибудь мелкие
неприятности, чтобы сделать жизнь человека совсем невыносимой. Например,
насекомые в кофе или молоке. Там, где для меня насыпан сахар, бывало,
оказывалась соль, и наоборот... глупые, детские розыгрыши, но и они могут
быть опасными иногда. В моей постели, в стуле появляются время от времени
гвозди, булавки... о, для меня будто весь год продолжается Первое апреля.
Временами это все так глупо, что я смеюсь — и все; но когда я надеваю
ботинок, и там оказывается гвоздь, а я не чувствую его своими обездвиженными
пальцами, а потом у меня начинается воспаление, вот тогда мне не до смеха.
Это могло бы стоить мне ноги. Из-за всего этого мне приходится вечно все
осматривать, проверять, прежде чем использовать, и каждый день на это уходит
масса времени. Самый последний пример: мои новые лезвия для бритвы внезапно
оказались полностью проржавевшими.
Он оглянулся, будто ища глазами Барта или Джоэла, и хотя мы с ним никого не
увидели, его голос снизился до шепота. Помнишь, вчера было очень тепло,
правда? Ты сама открыла мне три окна, чтобы проветрить. Но затем подул ветер
с севера, и стало очень холодно. Ты прибежала тогда с одеялом, чтобы укрыть
меня и закрыть окна. Я заснул. Но через полчаса уже мне приснилось, будто я
на северном полюсе Я проснулся и увидел, что все шесть окон открыты, дождь
льет в окно и уже замочил постель. Но это еще было не самым худшим. С меня
были сняты оба одеяла. Я хотел позвонить, чтобы позвать кого-нибудь. Но мое
переговорное устройство куда-то делось. Я сел и хотел перебраться в свою
каталку, ее не было возле кровати, где она стоит обычно. На какой-то момент
я впал в панику. Потом, поскольку я теперь стал сильнее, я опустился-таки на
пол с помощью рук. Потом подтянулся на стул. Закрыл сам окна, передвигаясь
со стулом. Но одно отказывалось закрываться, там налипла свежая краска.
Однако я, как ты часто говоришь, упорный, и пытался закрыть его до
последнего. Ничего не получилось. Тогда я опустился на пол и дополз до
двери. Она была закрыта снаружи. Тогда, цепляясь за ножки мебели, я забрался
в шкаф, набросил там на себя зимнее пальто и заснул.
Что случилось с моим лицом? Я будто покрылась коркой не могла шевельнуть
губами, чтобы выговорить слово Джори смотрел на меня
Мама, ты слушаешь? Ты понимаешь что-нибудь? Не говори ничего, я еще не дошел
до конца. Как я уже сказал, забравшись в шкаф, вымокший и замерзший, я
уснул. Когда я проснулся, я снова лежал в кровати. Кровать была сухая, меня
накрыли новой простыней и одеялами, и пижама на мне тоже была сухая —
другая.
Он сделал паузу. Я испуганно смотрела на него.
Мама если бы кто-то в этом доме хотел, чтобы я заболел пневмонией и умер, то
этот
кто-то
не положил бы меня обратно в постель и не накрыл бы одеялами,
как ты думаешь? Отца не было дома. Кто мог меня поднять и отнести на
постель, кроме мужчины?
— Но, — еле прошептала я, — но Барт не может тебя так
ненавидеть, чтобы... В нем вообще нет ненависти к тебе.
— Возможно, меня нашел Тревор, а не Барт. Но не думаю, что у Тревора
хватило бы сил поднять и донести меня до кровати. Одно несомненно: кто-то
здесь ненавидит меня. Кому-то я стою поперек пути, и меня хотят убрать. Я
думал об этом целый день и пришел к выводу, что это именно Барт нашел меня в
шкафу и уложил в кровать. А тебе никогда не приходило в голову, что если бы
нас всех: тебя, отца, меня и детей не было, то Барт полностью унаследовал бы
все?
— Но он и так безобразно богат! Ему не надо больше! Джори развернул
свою каталку, чтобы посмотреть на окончательно скрывшееся солнце. Лицо его
было скрыто от меня.
— Я никогда раньше не боялся Барта. Всегда жалел его, хотел помочь.
Думаю, что теперь было бы благоразумно взять детей и уехать отсюда, но это
будет трусостью. С другой стороны, если открыл окна Барт, то очевидно, что
вскоре он устыдился и пришел ко мне на помощь. Думая о том, кем был сломан
клипер, я пришел к выводу, что это не мог быть Барт. Тогда остается одно:
Джоэл, которого и ты подозреваешь. Да, он оказывает больше всего влияния на
Барта. Кто-то использует Барта в своих целях, кто-то поворачивает стрелки
часов обратно, так, чтобы Барт вновь стал тем мучимым сомнениями
десятилетним мальчиком, который желал своим матери и бабушке, чтобы они
горели в вечном огне и искупили свой грех...
— Джори... пожалуйста, ты же обещал больше никогда не вспоминать этот
страшный период нашей жизни.
Наступила тишина. Он продолжил:
— Вплоть до того, что кто-то погубил рыбок у меня в аквариуме прошлой
ночью. Выключил фильтр. Нагреватель тоже. — Он помолчал, вглядываясь в
мое лицо, и спросил. — Мама, ты веришь тому, что я тебе рассказал?
Я задержала свой взгляд на покрытых дымкой голубых вершинах гор вдалеке,
подыскивая нужные слова. Эти мягкие округлые вершины напоминали женскую
грудь. Солнце вновь выглянуло, позолотив обрывки грозовых облаков, которые
разошлись по небу в виде птичьего пуха и перьев, обещая впереди хороший
день.
Под этим небом, окруженные теми же горами, мы все когда-то — Крис, Кори,
Кэрри и я — страдали, а Бог безучастно взирал на нас. И сейчас, вспоминая
это, я машинально нервозно начала отпихивать от себя невидимую паутину,
царившую на чердаке.
— Мама, хотя мне не хочется этого, но мы должны оставить Барта. Нельзя
доверять его временной любви к нам. Мне кажется, ему вновь нужна медицинская
психологическая помощь. Честно говоря, и мне одно время казалось, что в душе
он добр, только не знает, как выразить свою любовь и как ее показать. Но
теперь я пришел к выводу, что его нельзя спасти от себя самого. Мы также не
можем избавиться от него, поскольку это его собственный дом, иначе, как
объявить его сумасшедшим и поместить в клинику. Я не хотел бы этого, да и
ты, вне сомнения. Итак, остается уехать нам. Не правда ли, смешно: я не хочу
уезжать отсюда, даже когда моя жизнь здесь под угрозой. Я привык к этому
дому; мне нравится здесь, поэтому я рисковал своей жизнью. Но, выходит, не
только своей, а жизнью всех вас. Какое-то любопытство: а что произойдет
сегодня? — все еще удерживает меня.
Но я уже почти не слушала Джори.
Я увидела, как дети следуют за Бартом и Джоэлом в часовню, которая имела
маленькую дверь со стороны сада. Они исчезли в часовне; дверь за ними
закрылась.
Я позабыла про свою корзину со срезанными розами и вскочила с места. Где
Тони? Почему она отдала детей Барту с Джоэлом? Отчего не сказала мне? Но тут
же осеклась: отчего Тони должна была почувствовать угрозу детям? Откуда ей
знать, что взрослые люди могут причинить вред маленьким невинным детям?
Я поспешно сказала Джори, чтобы он не волновался, я вскоре приду с детьми, и
мы вместе пойдем на ленч.
— Джори, ничего, если я тебя оставлю одного?
— Конечно, мама. Иди за детьми. Я утром попросил переносной телефон на
батарейках у Тревора. Тревору можно доверять.
Поверив в верность нашего Тревора, я поспешила в часовню.
Минутой позже я проскользнула на маленькую боковую лестницу. Часовня
представляла собой копию того, что можно было видеть в старых фильмах об
аристократических семействах, лишь поменьше. Барт стоял коленопреклоненный.
С одной стороны возле него стоял Дэррен, с другой — Дайдр. Джоэл стоял за
кафедрой, голова опущена: молился. Я крадучись подошла поближе, укрывшись за
колонной.
— Нам не хочется быть здесь, — пожаловалась Дайдр громким шепотом
Барту.
— Тише, это храм Божий, — предупредил ее Барт.
— Там мой котенок... — потянул свою руку Дэррен.
— Это не твой. Котенок — Тревора, он только разрешает тебе играть с
ним.
Оба начали потихоньку хныкать и шмыгать носом. Дети обожали котят, собак,
птичек; все, что было маленьким и забавным.
— ТИШЕ! — прикрикнул Барт. — Если вы внимательно будете
слушать, Бог подскажет вам, как спастись.
— Что такое спастись?
— Дэррен, почему ты позволя
...Поділитися у соцмережах
