Жанр: Любовные романы
Рассвет
...о видела у женщины, более жестким и
сильным, чем у миссис Торнбелл. Эти глаза были пронизывающими, холодными и
такими острыми, что, казалось, они могут резать и высасывать кровь.
— Лонгчэмпы когда-нибудь говорили тебе что-нибудь об этом отеле или об
этой семье? — спросила она.
— Нет, ничего, — ответила я. На глазах моих навернулись жгучие
слезы, но я не хотела показать ей, как мне больно или как ужасно она
заставила меня чувствовать себя. — Может быть, все это ошибка, —
добавила я, хотя у меня оставалось очень мало надежды после того, как я
увидела папу в полицейском участке. Я чувствовала, что, если бы это была какая-
то ошибка, он был бы в состоянии исправить ее. Она выглядела так, словно
обладала силой повернуть время.
— Нет, не ошибка, — сказала она почти с такой же печалью об этом,
как сказала бы я. — Мне говорили, что ты хорошая ученица в школе,
несмотря на ту жизнь, которую вы вели. Это так?
— Да.
Она придвинулась к столу, положив на него руки. У нее были длинные худые
пальцы. Золотые часы с большим циферблатом, похожие на мужские, свободно
болтались на узком запястье.
— Поскольку учебный год уже почти закончился, мы не собираемся посылать
тебя обратно в
Эмерсон Пибоди
. В любом случае все это каким-то образом
привело нас в замешательство, и я не думаю, что твое возвращение при этих
обстоятельствах пойдет на пользу Филипу и Клэр Сю. У нас есть время, чтобы
решить, что делать с твоим образованием. Сезон уже начинается, и у нас здесь
много дел, — сказала она. Я взглянула на дверь, размышляя: где же мои
настоящие отец и мать, и почему они предоставляют ей все решения.
Я всегда мечтала встретить своих дедушек и бабушек, но моя настоящая бабушка
не имела ничего общего с моими видениями. Это не была добрая и любящая
бабушка, которая печет пироги и утешает тебя, когда тебе плохо. Эта не была
бабушка моего воображения, которая научила бы меня и жизни, и любви, и
милосердию, как бы она это делала со своей собственной дочерью, или любила
бы меня даже больше.
— Ты должна научиться всему в отеле, начиная с азов, — поучала
меня бабушка, — здесь никому не дозволено бездельничать. Тяжелая работа
формирует хороший характер, и я уверена, что ты нуждаешься в хорошей работе.
Я уже говорила со своим домоправителем о тебе, и мы отпустим одну из наших
горничных, чтобы обеспечить тебе место.
— Горничной? —
Это то, что здесь делала мама, — подумала
я. — Но почему моя мама хочет, чтобы я занялась тем же самым?
— Ты не потерянная принцесса, ты понимаешь, — сказала бабушка
коротко. — Ты снова становишься частью этой семьи, хотя ты была ею
очень короткое время, и, чтобы все делать правильно, ты должна все изучить в
нашем бизнесе и нашем образе жизни. Каждый из нас работает здесь, и ты не
будешь исключением. Я полагаю, что ты ленивая штучка, — продолжала
она, — учитывая...
— Я не ленива. Я могу работать так же напряженно, как вы или кто угодно
другой, — заявила я.
— Посмотрим, — кивнула она, снова пристально разглядывая
меня. — Я уже обсудила твое устройство с жильем с миссис Бостон. Она
заботится о наших квартирах. Она скоро придет сюда, чтобы показать тебе твою
комнату. Я ожидаю, что ты будешь содержать ее аккуратно и опрятно. То, что
мы имеем слуг, которые убирают наши комнаты, не означает, что мы можем быть
неорганизованными и неряхами.
— Я никогда не была неряхой, и я всегда помогала маме убирать и
поддерживать в порядке наши квартиры, — сказала я.
— Мама? Ах, да... ладно. Пусть это будет правилом, а не
исключением. —
Она сделала паузу и почти улыбнулась, — подумала
я, — потому что у нее поднялись уголки рта
.
— Где мои отец и мать? — спросила я.
— Твоя мать, — это слово прозвучало в ее устах неприлично, —
переживает очередной из эмоциональных срывов... удачно, — сказала
бабушка Катлер. — Твой отец скоро увидится с тобой. Он очень занят,
очень. — Она глубоко вздохнула и покачала головой. — Ситуация
нелегкая для всех нас. И все это произошло в самое неподходящее
время. — Она заставляла меня чувствовать себя так, словно это я
виновата в том, что папа был опознан и полиция нашла нас. — Мы
находимся в разгаре подготовки к новому сезону. Не ожидай, что у кого-нибудь
будет время нянчиться с тобой. Делай свою работу, содержи свою комнату в
порядке, слушай и учись. У тебя есть вопросы? — спросила она, но
раньше, чем я успела ответить, раздался стук в дверь. — Войдите.
Дверь открыла приятная чернокожая женщина. У нее были аккуратно сколотые и
связанные в пучок волосы. Она была одета в белую хлопковую форму горничной,
в белых чулках и черных туфлях. Это была маленькая женщина, почти моего
роста.
— О, миссис Бостон, это... — Моя бабушка замолчала и посмотрела на
меня так, словно я только что появилась. — Как насчет твоего имени? Это
глупое имя. Мы должны называть тебя твоим настоящим именем — Евгения. В
конце концов, ты была названа в честь одной из моих сестер, которая умерла
от оспы, когда она была не старше, чем ты.
— Мое имя не глупое, и я не хочу менять его! — вскричала я. Она
взглянула на миссис Бостон, и потом снова на меня.
— Члены семьи Катлер не носят прозвищ, — твердо проговорила
бабушка. — Они носят имена, которые выделяют их, имена, которые
приносят им уважение.
— Я думала, что уважение это то, что должно быть заслужено, —
отрезала я. Она откинулась так, словно я ударила ее.
— Тебя будут называть Евгенией до тех пор, пока ты будешь жить
здесь. — Ее голос был холоден и резок, словно у меня не было ушей,
чтобы расслышать. — Покажите Евгении ее комнату, миссис Бостон,
и... — она взглянула на меня с выражением отвращения на лице, —
проводите ее служебным ходом.
— Да, мэм, — миссис Бостон взглянула на меня.
— Мое имя подходит мне, — сказала я, не в состоянии больше
сдерживать свои слезы и воспоминания: сколько раз папа рассказывал мне о
моем рождении. — Потому что я родилась с рождением дня.
Конечно, это не могло быть ложью, так же, как и рассказы о птицах, и музыке,
и мое пение.
Моя бабушка улыбнулась так холодно, что у меня побежали мурашки по спине.
— Ты родилась в середине ночи.
— Нет, — возразила я, — это неправда.
— Поверь мне, я знаю, что правда, а что неправда о тебе. — Она
наклонилась, ее глаза удлинились и стали похожи на кошачьи. — Всю свою
жизнь ты жила в мире лжи и фантазий. Я говорила тебе, что у нас нет времени
нянчиться с тобой и притворяться. Мы в середине сезона. А теперь немедленно
соберись, возьми себя в руки. Члены нашей семьи не показывают свои эмоции
или проблемы гостям. Во всем, что касается гостей, здесь всегда все чудесно.
Я не хочу, чтобы ты выходила отсюда и шла через лобби, истерически рыдая,
Евгения. Я должна вернуться в столовую, — сказала она, вставая из-за
стола и останавливаясь перед миссис Бостон. — После того, как вы
покажете ей ее комнату, отведите ее на кухню и дайте что-нибудь поесть. Она
может есть с персоналом кухни. Потом отведите ее к мистеру Стенли, чтобы он
подобрал ей форму горничной. Я хотела бы, чтобы завтра она начала работать.
Бабушка повернулась ко мне спиной, развернув плечи и держа свою голову
высоко, взирая на меня сверху вниз. Несмотря на мое желание отвести взгляд,
я не смогла сделать это. Ее глаза притягивали и удерживали мои, завороженные
ее взглядом.
— Вы должны быстро вставать в семь часов утра, Евгения, и идти
завтракать на кухню. Потом доложиться мистеру Стенли, нашему домоправителю,
и он сообщит тебе твои обязанности. Все ясно? — спросила бабушка. Я не
ответила. Она повернулась к миссис Бостон. — Проследите, чтобы она
запомнила все это, — добавила она и вышла.
И хотя дверь закрылась тихо, для меня то было как выстрел из ружья.
Добро пожаловать в вашу настоящую семью, в ваш настоящий дом, Дон
, —
сказала я себе.
Глава 9
Моя новая жизнь — Возьмите свой чемодан и следуйте за мной, Евгения, — приказала
миссис Бостон, подражая моей бабушке.
— Меня зовут Дон, — твердо заявила я.
— Если миссис Катлер хочет, чтобы вас называли Евгения, значит, здесь
вас так и будут называть.
Катлер'з Коув
— ее королевство, и она здесь
королева. Не ожидайте, что кто-нибудь пойдет против ее желаний, даже ваш
папа, — добавила миссис Бостон, потом сделала большие глаза,
наклонилась ко мне и прошептала: — И особенно, не ваша мама.
Я отвернулась и быстро вытерла слезы. Что же за люди были мои настоящие
родители? Почему они так боятся моей бабушки? Почему они не умирают от
любопытства и не стремятся немедленно увидеть меня?
Миссис Бостон вывела меня через заднюю дверь в едва освещенный коридор за
кухней.
— Куда мы сейчас идем? — спросила я. Я очень устала от того, что
меня таскали всюду, словно бездомную собаку.
— Семья живет в старой части отеля, — объяснила миссис Бостон.
Когда мы остановились в конце коридора, я увидела лобби отеля. Он освещался
четырьмя огромными люстрами, в центре лежал светло-синий ковер, стены были
оклеены перламутрово-белыми обоями с голубым орнаментом. За бюро две женщины
средних лет приветствовали постояльцев. Все они были хорошо одеты, мужчины в
костюмах, женщины в красивых платьях и в драгоценных украшениях. Войдя в
лобби, они разделялись на маленькие группы и болтали.
Я уловила взгляд моей бабушки, стоящей у входа в столовую. Один раз она
взглянула в нашу сторону, глаза ее были как лед, но по мере того, как
сходились гости, ее лицо смягчалось и оживлялось. Одна женщина взяла ее за
руку, когда они разговаривали. Они поцеловали друг друга, а потом моя
бабушка повела всех гостей в столовую, но прежде, чем войти туда, бросила на
нас, словно снежок, еще один взгляд.
— Пойдемте побыстрее, — настойчиво сказала миссис Бостон,
подстегнутая острым, холодным взглядом моей бабушки. Мы свернули в длинный
коридор, ведущий в старую часть отеля.
Мы прошли через гостиную, в которой были камин из необработанного камня и
уютная старинная мебель — мягкие резные кресла, кресло-качалка из темной
сосны, мягкий диван, сосновые столы и толстый белый ковер. На стенах было
много картин и множество безделушек на каминной полке. Мне показалось, что я
заметила фотографию Филипа, стоящего рядом с женщиной, которая, должно быть,
была нашей матерью, но я не могла задержаться достаточно долго, чтобы
разглядеть ее. Миссис Бостон практически бежала.
— Большинство спален находится на втором этаже, но одна спальня
находится внизу у лестницы, рядом с маленькой кухней. Миссис Катлер сказала
мне, что она будет ваша, — сказала она.
— Это что, комната для прислуги? — спросила я. Миссис Бостон не
ответила. — После того, как я заслужу уважение, я буду спать
наверху, — проворчала я. Я не знала, слышала меня миссис Бостон или
нет. Если и слышала, то ничем не показала этого.
Мы прошли через маленькую кухню, а затем миновали короткий коридорчик к моей
спальне справа. Дверь была открыта. Миссис Бостон включила свет, и мы вошли.
Это была очень маленькая комната с единственной кроватью у стены слева.
Кровать имела простое, светло-коричневое изголовье. На полу лежал слегка
попачканный овальный коврик кремового цвета. Возле кровати стоял ночной
столик, очень простой, с одним ящичком, на нем — лампа. Справа были комод и
встроенный шкаф, а прямо перед нами было высокое единственное окно. Сейчас я
не могла сказать, куда оно выходит, поскольку было темно, а с другой стороны
отеля не было светильников. На окне не было тюля, только бледно-желтая
штора.
— Вы хотите сейчас разобрать ваши вещи, или предпочитаете пойти на
кухню и чего-нибудь поесть? — спросила миссис Бостон. Я положила
чемодан на кровать и грустно огляделась.
Множество раз мы переезжали в квартирки такие маленькие, что нам с Джимми
приходилось делить комнату не больше этой, но потому что я была с любящей
семьей, с людьми, которые заботились обо мне и о которых заботилась я,
размеры моей комнаты тогда не имели для меня значения. Мы принимали все как
должное, кроме того, я должна была сохранять жизнерадостное лицо, чтобы
помогать родителям держаться бодрыми и веселыми. Но здесь не было никого,
кого нужно было бы поддержать, о ком надо было бы заботиться, кроме как о
самой себе.
— Я не голодна, — сказала я. Мое сердце весило столько, словно
было из железа, а мой желудок весь перекрутился и сжался.
— Да, но миссис Катлер хотела, чтобы вы поели, — сказала она с
тревожным видом. — Я зайду позже и отведу вас на кухню, — решила
она. — Но не забывайте, я должна отвести вас к мистеру Стенли, чтобы
получить форму для вас. Так нам велела миссис Катлер.
— Как я могла забыть? — спросила я. Она некоторое время смотрела
на меня, поджав губы.
Почему я ее так раздражала?
— размышляла я. Потом до меня дошло — моя
бабушка сказала мне, что она убрала кого-то, чтобы создать место для меня.
— Кого уволили, чтобы я могла получить это место? Выражение лица миссис
Бостон подтвердило мои подозрения.
— Агату Джонсон, которая проработала здесь пять лет.
— Я очень сожалею, — сказала я. — Я не хотела, чтобы ее
увольняли.
— Тем не менее эта бедная девушка вынуждена была уйти и теперь бродит
по улицам, подыскивая себе новое место. А у нее маленький мальчик, которого
надо кормить, — произнесла она с неприязнью.
— Но почему, собственно, она должна была уволить ее? Разве не могла она
оставить ее наряду со мной? — спросила я. Моя бабушка поставила меня в
ужасное положение, сделав все так, что происходящее вызвало у меня одно
только возмущение.
— Миссис Катлер управляет очень большим судном. Никаких излишеств,
никаких пустых трат. Кто не несет свой груз, уходит. Она держит ровно
столько горничных, в скольких нуждается, это же относится и к официантам, и
к мальчикам-посыльным, а также к персоналу на кухне и прочей обслуге. Ни на
одного человека больше. Вот почему этот отель действует, в то время как
другие подобные заведения прогорают за несколько лет.
— Что ж, я очень сожалею, — повторила я.
— Угу, — буркнула она без особой симпатии, — я скоро
вернусь, — добавила она и вышла.
Я села на кровать. Матрас был старый и потерял какую-либо упругость, все
пружины жалобно скрипели. Даже моего маленького веса для них было слишком
много. Я глубоко вздохнула и открыла свой чемодан. Вид моего скромного
имущества снова вызвал поток чувств и воспоминаний. Как болело мое сердце!
Снова потекли слезы. Я села и позволила им спокойно стекать по щекам и
подбородку. Потом я заметила что-то белое в пакете внутри чемодана. Я
вытащила оттуда чудесную нитку маминого жемчуга. Ожерелье лежало в моем
ящике комода у нас дома, потому что из-за суматохи после концерта и маминой
смерти я так и не успела вернуть ожерелье папе, чтобы он спрятал его. Офицер
Картер, которая упаковывала мои вещи, должно быть, подумала, что это мое.
Теперь я прижала его к груди и выплакала десять океанов слез, когда на меня
обрушились все эти воспоминания и снова унесли меня в свои глубины. Как я
скучала по маме сейчас, как хотела, чтобы она прижала меня, взъерошила мои
волосы, как хотелось вновь увидеть лицо Джимми, полное гордости и гнева,
увидеть, как проясняются при виде меня глаза Ферн и как она тянет ручки,
чтобы я взяла ее. Жемчуг вернул обратно все это и снова возродил в моем
сердце болезненные руины.
Папа, как мог ты это сделать? Как мог это сделать!
— кричало все во мне.
Вдруг раздался стук в мою дверь. Я быстро убрала жемчуг и вытерла лицо.
— Кто там?
Дверь медленно открылась, и в нее заглянул красивый мужчина, одетый в желтовато-
коричневый спортивный пиджак и соответствующие брюки. Его светло-каштановые
волосы были аккуратно зачесаны назад с боков, но с маленькой, мягкой волной
спереди. На висках была уже легкая седина. Прекрасный, сильный загар
контрастировал с синевой его глаз. Я подумала, что он выглядит
жизнерадостным и элегантным, как кинозвезда.
— Привет, — сказал он, глядя на меня. Я не ответила. — Я твой
отец, — сказал он так, словно я должна была это знать. — Рэндольф
Бойс Катлер. — Он протянул мне руку для пожатия. Я не могла и
вообразить, что когда-нибудь буду представлена папе и буду пожимать ему
руку, как незнакомцу. Папы, как мне казалось, должны обнимать своих дочерей,
а не пожимать им руки.
Я вглядывалась в него. Он был высоким, по крайней мере, шесть футов, два или
три дюйма, но стройным. У него была нежная, как у Филипа, улыбка и мягкий
рот. Все во мне говорило, что этот мужчина, стоящий сейчас передо мной, был
мой настоящий отец, поэтому я искала сходство с ним в себе. Наследовала ли я
его глаза? Его улыбку?
— Добро пожаловать в Катлер'з Коув, — он бережно пожал кончики
моих пальцев. — Как вы доехали?
— Как мы доехали? — Он вел себя так, словно я отсутствовала на
каникулах или что-то в этом роде.
Я уже готова была брякнуть
ужасно
, когда он сказал:
— Филип мне уже много рассказал о тебе.
— Филип? — Уже одно произнесение этого имени вызвало слезы на моих
глазах. Оно напомнило мне о мире, из которого я была вырвана, мире, который
начал становиться дружеским и чудесным перед Маминой смертью, мире, полном
надежд и поцелуев, которые несли обещание любви.
— Он говорил мне о твоем замечательном голосе. Я не могу дождаться,
чтобы услышать твое пение, — сказал он.
Я не могла представить себя снова поющей, потому что мое пение исходило из
моего сердца, а сердце мое было разбито на куски, оно никогда не будет снова
сильным и определенно никогда больше не будет наполнено музыкой.
— Я так же рад видеть, что ты такая красивая девушка. Филип рассказал
мне еще кое-что о тебе. Твоя мама будет очень довольна, — сказал он и
взглянул на свои часы так, словно опаздывал на поезд. — Естественно,
все это явилось каким-то эмоциональным потрясением для нее: поэтому я возьму
тебя встретиться с нею завтра. Она находится под воздействием лекарств, под
наблюдением своего лечащего врача, а он советует нам подводить ее к этому
постепенно. Ты можешь себе представить, что это было для нее — узнать, что
младенец, которого она утратила пятнадцать лет назад, теперь найден, и я
уверен, что она так же возбуждена тем, что наконец увидит тебя, как был
взволнован я, — быстро добавил он.
— Где она сейчас? — спросила я, думая, что она, должно быть, в
больнице. Хоть мне и было ненавистно находиться здесь, было любопытно, как
она выглядит.
— В своей комнате, отдыхает.
Она была в своей комнате. Почему она не пожелала увидеть меня? Как могла она
отказаться от этого?
— Через день, или позже, когда у меня будет немного свободного времени,
мне бы хотелось побеседовать с тобой, чтобы ты рассказала мне, как протекала
до сих пор твоя жизнь, о'кей?
Я смотрела вниз, чтобы он не видел мои глаза, наполненные слезами.
— Я представляю, что все это обрушилось на тебя, что это ужасное
потрясение, но со временем мы все это уладим, — продолжал он.
Уладить? Как можно сделать это?
— Я хочу узнать, что произошло с моей малышкой сестрой и моим
братом, — услышала я сама себя прежде, чем осознала, что собираюсь
произнести эти слова. Он поджал свои губы и покачал головой.
— Это не в наших руках. Они на самом деле тебе не брат и сестра,
поэтому мы не имеем никакого права требовать информацию о них. Боюсь, ты
должна забыть о них.
— Я никогда не забуду их! Никогда! — закричала я. — И я не
хочу быть здесь. Я не... Я не... — Я начала плакать и не могла
остановиться. Слезы захлестывали меня, мои плечи содрогались.
— Ну, ну, все будет прекрасно, — он дотронулся импульсивно до
моего плеча и тут же отпрянул, словно сделал что-то запрещенное.
Этот мужчина, мой настоящий отец, был обходительным и красивым, но он
оставался чужим. Между нами была стена, прочная стена, построенная не только
временем и расстоянием, но и различными образами жизни, совершенно
различными. Я чувствовала себя как турист в иноземной стране, где некому
довериться и некому помочь мне понять новые странные обычаи и манеры.
Я глубоко вздохнула и потянулась к своей сумочке за платком.
— Вот, — сказал он, явно обрадованный, что может сделать что-то.
Он вручил мне свой мягкий шелковый носовой платок. Я быстро вытерла
глаза. — Мама говорила мне о вашей первой встрече, и как она намерена
принять в тебе особое участие. Учитывая все, что она здесь делает, ты должна
быть польщена, — добавил он. — Когда мама проявляет личный интерес
к кому-либо, она обычно добивается успеха.
Он остановился, должно быть, ожидая услышать от меня слова благодарности, но
этого не было, а я не хотела лгать.
— Моя мама первая узнала о тебе, обычно она всегда первой узнает здесь
обо всем, — продолжал он. Возможно, он нервничал так же, как я, и
должен был говорить что-то. — Она никогда не думала, что ей придется
выплатить это вознаграждение и, как все мы, утратила надежду давным давно.
Ладно, — он снова взглянул на свои часы. — Я должен вернуться в
столовую. Мама и я встречаемся с гостями за ужином. Большинство наших гостей
— постоянные, приезжают сюда из года в год. Мама знает их всех по именам. У
нее поразительная память на лица и имена. Я не могу сравниться с ней.
Когда бы он не заговаривал о своей матери, его лицо светлело. Та ли это
пожилая женщина, которая встретила меня с ледяными глазами и обжигающими
словами?
Раздался стук в дверь, и появилась миссис Бостон.
— О, — сказала она, — я не знала, что вы здесь, мистер
Катлер.
— Все в порядке, миссис Бостон, я как раз собирался уходить.
— Я пришла, чтобы узнать, хочет ли уже Евгения поесть что-нибудь.
— Евгения? Да, верно. Я уже успел забыть твое настоящее имя, —
улыбнулся он.
— Я ненавижу его, — закричала я, — я не хочу менять свое имя.
— Конечно, ты не хочешь, — сказал он. Я облегченно вздохнула, пока
он не добавил: — Сейчас. Но я уверен, что через некоторое время мама убедит
тебя. Тем или иным путем она обычно заставляет людей понять, что к лучшему.
— Я не стану менять свое имя, — настаивала я.
— Посмотрим, — ответил он, очевидно, неубежденный. Он оглядел
комнату. — Ты нуждаешься в чем-нибудь?
Нуждаюсь в чем-нибудь? Да. Я нуждаюсь в том, чтобы вернуться в свою прежнюю
семью. Я нуждаюсь в людях, которые действительно любят меня и действительно
заботятся обо мне и которые не смотрят на меня как на немытую и грязную
личность, способную заразить их самих и их драгоценный мир. Я нуждаюсь в
том, чтобы спать там, где спит моя семья, и если женщина наверху является
моей настоящей матерью, я нуждаюсь в том, чтобы она обращалась со мной, как
со своей настоящей дочерью, а не принимала докторов и лекарства перед тем,
как увидеть меня.
Я хотела вернуться туда, где вещи были такими плохими, какими они и
выглядели. Я нуждалась в том, чтобы слышать голос Джимми и иметь возможность
окликнуть его в темноте и разделить с ним мои страхи и надежды. Я нуждалась
в том, чтобы моя маленькая сестренка звала меня, и я нуждалась в том, милом
папе, который приходит и приветствует меня, обнимая и целуя — а не в том
отце, который стоит в дверях и говорит мне, что я должна сменить свое имя.
Но не бы
...Закладка в соц.сетях
