Жанр: Любовные романы
Рассвет
...била, как никого на свете.
— Они умышленно провоцировали тебя, Джимми.
— Я знаю, но... Я не могу удержаться от гнева, когда кто-нибудь говорит
гадости о тебе, Дон, — признался брат, глядя на меня с такой болью, что
у меня защемило сердце. — Я очень сожалею, если это рассердило тебя.
— Я не сержусь на тебя. Мне нравится, как ты заботишься обо мне, только
я не хочу, чтобы ты из-за этого попадал в какие-либо неприятности.
— Ты тут не при чем, — тяжело вздохнул он, — это не твоя
вина. Ладно, я отсижу свое отстранение и вернусь, попытаюсь снова, но я не
думаю, что из этого что-то получится. Мы просто чужие в этой среде. По
крайней мере, я.
— Уверена, что у тебя все получится, Джимми. Ты такой же умный и
сильный, как любой из них.
— Я не имею в виду, что я не так хорош, как они. Просто я другого
сорта. Уверен, что ты можешь заставить раскаяться самого дьявола.
Я засмеялась.
— Я так рада, что ты вернулся, Джимми. Это разбило бы сердце маме, если
бы ты не вернулся, и папино тоже. И малышка Ферн плакала бы по тебе каждый
день.
— А ты? — спросил он.
— Я уже плакала, — призналась я.
Он ничего не сказал, но спустя некоторое время взял мою руку и нежно сжал
ее. Похоже, он уже давно хотел коснуться меня. Я откинула с его лба прядь
волос и хотела поцеловать его в щеку, но не знала, как он отреагирует на
это.
Мы лежали так близко, моя грудь коснулась его руки, но на этот раз он не
отпрянул как от укола иголкой. Я почувствовала, что он дрожит.
— Тебе тепло, Джимми?
— Со мной все в порядке.
Но все же я обняла его и удержала, потирая его обнаженное плечо.
— Лучше бы и тебе забраться под одеяло и заснуть, Дон, — сказал он
хриплым голосом.
— Ладно, Джимми. Все будет в порядке. Спокойной ночи, — прошептала
я и рискнула поцеловать его в щеку.
Он не отстранился.
— Спокойной ночи, — пожелал он, и я легла на спину. Я долгое время
глядела в потолок, поглощенная своими чувствами. Я закрыла глаза, но передо
мной все еще были обнаженные плечи Джимми, я чувствовала его щеку на моих
губах.
Глава 6
Вечер открытия Утро началось с того, что папа стал кричать на Джимми. — Почему ты
вообще уехал куда-то? — Ты сам всегда так делаешь, — парировал
Джимми. Они уставились друг на друга, но когда вышла мама, она была так
счастлива, что Джимми вернулся, и папа сразу замолчал.
— Я узнаю все школьные задания у твоих учителей, Джимми, а ты тем
временем сможешь помочь маме с Ферн, — сказала я.
— Это как раз то, чего я больше всего хотел, быть нянькой при
младенце, — простонал он.
— Сам виноват в этом, — буркнул папа. Джимми впал в угрюмое
молчание. Я была рада, когда подошло время мне и папе отправиться в школу.
— Джимми сделает еще одну попытку, папа, — сообщила я ему, когда
мы отъехали от дома. — Вчера ночью он обещал мне это.
— Хорошо, — кивнул папа. Он повернулся ко мне и как-то странно
посмотрел. — Приятно, что ты так заботишься о своем брате.
— А разве в твоей семье не заботились друг о друге, папа?
— Ничего похожего на вас с Джимми. — Его глаза сузились и я
поняла, что ему не хочется говорить об этом.
А я не могла и представить, как можно не заботиться о Джимми.
Могла ли я быть счастлива, если Джимми не был счастлив? Нет. Так много
произошло с нами в
Эмерсон Пибоди
и так быстро, что у меня голова шла
кругом. Я решила сосредоточиться на школьных занятиях и на музыке, а все
плохое оставить позади. Джимми, действительно, тоже попытался заниматься
усерднее. Когда он вернулся в школу, стал больше внимания уделять спорту, и
даже делал успехи на уроках. Мне показалось, что все у нас еще может быть в
порядке.
Однако время от времени, проходя коридорами, я замечала, что миссис Торнбелл
наблюдает за мной. Джимми сказал, что у него такое чувство, словно она
охотится за ним, он очень часто видел, как она следит за ним.
Я улыбалась и вежливо приветствовала ее, и она кивала мне в ответ, но,
казалось, она выжидала чего-то, что подтвердило бы ее убеждение, что мы не
соответствуем требованиям, которые
Эмерсон Пибоди
предъявляет своим
учащимся.
Разумеется, Филип все еще был расстроен, что я не могу ходить на свидания с
ним и что я не хочу делать это украдкой. Он продолжал уговаривать меня,
чтобы я попросила папу или стала встречаться с ним тайно. В глубине души я
надеялась, что все улучшится, когда наступит весна. Но зима длилась долго,
полы в помещениях были холодными, небо серым, деревья и кустарники
обнаженными. И вот наконец воздух начал прогреваться на деревьях начали
набухать почки. Меня переполняло чувство обновления, надежды и счастья. Я
вбирала силу и радость от всего, что расцветало вокруг меня. Яркий солнечные
свет и яркие цвета скрашивали нашу жизнь. Папа больше не говорил о том,
чтобы уйти со своей работы. Джимми ходил в школу, а я наконец занялась
музыкой, о чем всегда мечтала.
Только непрекращающаяся болезнь мамы угнетала нас, но я думала, что с
приходом весны, когда можно будет в солнечные дни выходить из дому и держать
окна открытыми, чтобы был свежий воздух, она определенно пойдет на поправку.
Весна приносит с собой надежду. Так всегда было со мной, и теперь более, чем
когда-либо, я молилась, чтобы на нас снова снизошло чудо.
Однажды в яркий солнечный послеполуденный час, когда я закончила свой урок
по фортепьяно, Филип ждал меня за дверями музыкальной студии. Сначала я не
заметила его и почти столкнулась с ним, потому что шла, опустив глаза. Я вся
еще была наполнена музыкой. Звуки продолжали звучать в голове. Когда я
играла на фортепьяно, мои пальцы, казалось, мечтали сами по себе. И даже
после урока я все еще ощущала, как они прикасаются к клавишам. Кончики
пальцев хранили память от этого прикосновения, они хотели вновь бежать по
клавиатуре и сплетать звуки в мелодии.
— Пенни за твои мысли, — услышала я и, подняв голову, увидела
нежные, смеющиеся глаза Филипа. Он беззаботно прислонился к стене, скрестив
руки на груди. Его золотые волосы были зачесаны назад и блестели. Они были
немного влажные после душа, который он только что принял после бейсбольной
тренировки. Филип был одним из ведущих питчеров школьной спортивной команды.
— Ой, привет, — я остановилась в удивлении.
— Надеюсь, ты думала обо мне, — сказал он.
Я засмеялась.
— Я думала всего лишь о музыке, о своих уроках.
— Что ж, я разочарован, ну и как они у тебя идут? — Мистер Мур
доволен, — скромно ответила я, — он поручил мне петь соло на
весеннем концерте.
— Да?! Ура! Мои поздравления!
— Спасибо!
— У нас сегодня была сокращенная тренировка. Я знал, что ты еще здесь.
Коридоры были практически пусты. Время от времени кто-нибудь выходил из
классов, но фактически мы впервые за долгое время были наедине.
Он придвинулся ближе, притиснул меня к стене и уперся в нее руками, как бы
заключив меня в клетку.
— Мне бы хотелось отвезти тебя домой, — сказал он.
— Я бы тоже хотела, но...
— Что если я приеду вечером к твоему дому, и мы даже не поедем никуда,
а просто посидим в машине?
— Не знаю, Филип.
— Тогда тебе не придется лгать, а?
— Я должна сказать им, куда я иду, и...
— Ты им все говоришь? Всегда? — Он покачал головой. —
Родители знают, что иногда ты делаешь что-то по секрету. Они-то делают. Так
как?
— Я не знаю. Посмотрим, — сказала я. В его глазах было столько
огорчения. — Может быть, как-нибудь вечером.
— Хорошо, — он огляделся вокруг и придвинулся ближе.
— Филип, нас может кто-нибудь увидеть, — прошептала я, когда он
приблизил свои губы совсем близко.
— Просто быстрый поздравительный поцелуй. — Он даже поднял свою
руку к моей груди.
— Филип! — запротестовала я.
— Ладно, все в порядке, засмеялся он, отодвигаясь. — Ты
нервничаешь перед концертом?
— Конечно. Это будет мое первое выступление перед множеством людей, а
ведь они видели и слышали действительно талантливых исполнителей. Луиз
говорила мне, что твоя сестра разгневается и будет ревновать к этому. Она
надеялась сама петь соло.
— Она пела в прошлом году. Кроме того, у нее голос, как сирена.
— О, нет, вовсе не так. Но я хотела бы, чтобы она перестала
рассказывать всякие отвратительные вещи обо мне. Если я хорошо делаю
контрольную, она говорит всем, что я жульничаю. Она не оставляет меня в
покое с того момента, как я поступила сюда. Я хочу объясниться с ней. —
Филип засмеялся. — Это не смешно.
— Какими яркими становятся твои глаза, когда ты гневаешься. Ты не
умеешь скрывать свои подлинные чувства.
— Я знаю. Папа говорит, что из меня был бы никудышный игрок в покер.
— Я бы хотел с тобой как-нибудь сыграть в покер на раздевание, —
развязно сказал он.
— Филип!
— Что!
— Не смей так говорить! — потребовала я, но не могла удержаться,
чтобы не вообразить этого.
Он пожал плечами.
— Иногда не могу удержаться. Особенно, когда нахожусь рядом с тобой.
Услышал ли он, как колотится мое сердце? Из-за угла появились ученики.
— Я должна спуститься в кабинет папы. Они с Джимми, должно быть, уже
ждут меня.
Я побежала вниз.
— Подожди, Дон.
Он догнал меня на лестнице.
— Как ты думаешь... Я имею в виду, но это такой особый случай и...
Можешь ты попросить своих родителей, чтобы они позволили мне подвезти тебя
на концерт хотя бы? — спросил он с надеждой.
— Я спрошу, — ответила я.
— Отлично. Я рад, что дождался тебя здесь. — Он наклонился, чтобы
поцеловать меня. Я подумала, что он намеревается быстро чмокнуть меня в
щеку, но вместо этого он поцеловал меня в шею. Он отпрянул раньше, чем я
успела отреагировать. Ученики, спускавшиеся в коридор, увидели его и
загоготали. Мое сердце, казалось, выпрыгнет из груди. Оно билось слишком
часто. Я боялась, что папа и Джимми увидят красные пятна на моих щеках и
поймут, что меня целовали.
Определенно, — подумала я, — есть что-то особенное между мною и
Филипом, если простой поцелуй или нежный разговор могут бросить меня в жар,
заставляют всю меня дрожать, а голову кружиться
. Я сделала глубокий вдох и
выдох.
Папа и мама должны позволить ему взять меня на концерт, просто
должны!
— думала я. Я поступила так, как они хотели, и не раздражала их, не
ходила на свидания, хотя всем девочкам моего возраста вокруг это
разрешалось. Это было бы несправедливо, они должны это понять.
Конечно, они немного опасались за меня, когда я впервые пошла в
Эмерсон
Пибоди
. Но за последние несколько месяцев я значительно повзрослела. Мои
успехи в музыке и в школьных занятиях дали мне новое ощущение уверенности. Я
чувствовала себя старше и сильнее. Мама и папа не могли не видеть этого.
Уверенная, что они дадут мне разрешение, я поспешила вниз, в цокольный этаж,
чтобы встретить папу и Джимми и сообщить им новость о моем выступлении. Я
никогда не видела папу таким возбужденным и гордым.
— Ты слышишь, Джимми? Сынок! — воскликнул он, хлопнул в
ладоши. — Твоя сестра становится звездой.
— Я еще не звезда, папа. До этого мне еще надо много стараться.
— Ты добьешься этого. Очень хорошие новости, — радовался
папа. — Наконец-то, мы можем сообщить маме что-то хорошее.
— Папа, — начала я. — Как ты думаешь, это не тот особенный
случай, когда Филип Катлер может подвезти меня на концерт?
Папа замер на месте. Его улыбка на лице стала медленно затухать, глаза
потемнели и стали маленькими. Я смотрела на него с надеждой, постепенно
тепло снова вернулось в его взгляд.
— Ну... Я не знаю, дорогая. Посмотрим.
Когда мы приехали домой, мама лежала в постели, наблюдая за Ферн, которая
сидела на полу на одеяле и играла со своими игрушками. Вечерний солнечный
свет играл в лениво ползущих облаках, но мама так задернула шторы, что даже
когда его лучи проникали внутрь, они не приносили тепла и радости. Когда я
вошла, мама медленно, с большим трудом села в кровати.
Она явно не причесывала свои волосы весь день. Пряди свисали по обе стороны
лица и завивались на макушке. Она мыла волосы почти каждый день, поэтому они
блестели, словно черный шелк.
— Для женщины волосы — ее драгоценная корона, — много раз говорила
она мне. И даже когда она чувствовала себя очень усталой, чтобы причесать
их, всегда просила меня сделать это.
Мама не нуждалась в макияже. У нее всегда было гладкое лицо с розовыми
губами. Глаза сверкали, словно полированный черный оникс. Я так хотела быть
похожей на нее и считала, что природа была несправедлива ко мне.
До болезни мама всегда держалась прямо и ходила развернув плечи, величаво и
грациозно, словно индейская принцесса, как говорил папа. Сейчас она сидела
сгорбившись, опустив голову, ее руки бессильно лежали на коленях, она
глядела на меня печальными, стеклянными глазами, оникс потускнел, шелковые
волосы превратились в паклю, лицо поблекло и побледнело, губы стали почти
бесцветными. Скулы выдавались, а ключицы, казалось, вот-вот проткнут
истонченную кожу.
Я захотела рассказать о Филипе, но Ферн потянулась ко мне и стала лепетать
мое имя.
— А где папа и Джимми? — спросила мама.
— Они пошли купить кое-что из продуктов в бакалею. Папа решил, что я
должна сразу идти домой, чтобы помочь тебе с Ферн.
— Я рада, — мама глубоко вдохнула. — Малышка так утомила меня
сегодня.
— Не только в ней дело, — осторожно проговорила я.
— Можешь дать мне стакан воды, дорогая? У меня пересохли губы, —
попросила мама.
Я принесла ей воды и смотрела, как она пьет. Ее адамово яблоко выступало,
словно поплавок на леске удочки.
— Ты давно обещаешь, что пойдешь к доктору, если тебе не станет лучше
от настоев трав. И что же, тебе не стало лучше и ты не собираешься выполнять
свое обещание. — Мне было неприятно говорить с ней об этом, но я
полагала, что теперь это необходимо.
— Это всего лишь затянувшийся кашель. У меня была кузина в Джорджии, у
которой простуда держалась почти год, пока отпустила.
— Что ж, она, как и ты, страдала целый год напрасно.
— Ладно, ладно. Ты становишься хуже, чем бабушка Лонгчэмп. Когда я была
беременна Джимми, она не оставляла меня в покое ни на минуту. Все, что я
делала, было неправильно. Когда я родила, почувствовала настоящее
облегчение, словно скинула ее со своей спины.
— Бабушка Лонгчэмп? А я думала, что ты родила Джимми в дороге, у
фермерского дома.
— Что? Ах, да. Так и было. Я имела в виду, пока я не покинула ферму.
— Но разве вы с папой не уехали сразу после того, как поженились?
— Не сразу. Вскоре после этого. Хватит допрашивать меня так настырно,
Дон. Я не способна сейчас думать, — отрезала она. Это было не похоже на
нее, но я вообразила, что это из-за ее болезни.
Я подумала, что следует сменить тему. Я не хотела делать ее несчастной, пока
она все еще так сильно страдает.
— Ты только представь, мама! — сказала я, качая Ферн. — Я
собираюсь петь соло на концерте! — с гордостью заявила я.
— Правда? Господи, как же хорошо, как хорошо! Она прижала руки к груди.
Даже когда она не кашляла, она выглядела так, словно ей было трудно дышать,
особенно, если что-то вызывало ее удивление или она делала какое-то движение
слишком быстро.
— Ну, разве это не чудесно! Я знала, что ты еще покажешь всем этим
богатым людям, что они ничуть не лучше тебя. Подойди ко мне, я обниму тебя.
Я опустила малышку Ферн на кровать, и мы с мамой обнялись. Ее тонкие руки
обхватили меня так сильно, как только они могли, я почувствовала ее ребра
сквозь сбившуюся рубашку.
— Мама, — глаза мои наполнились слезами, — ты так сильно
похудела.
— Не так уж и сильно, и мне надо было сбросить несколько фунтов. Я
поправлюсь опять очень скоро, вот увидишь. Знаешь, когда женщина в моем
возрасте хочет набрать вес, ей достаточно только нюхать пищу, —
пошутила она и поцеловала меня в щеку. — Прими мои поздравления, Дон,
дорогая. Ты уже сказала об этом папе?
— Да.
— Я уверена, что он уже надулся от этого.
— Мама, я хочу попросить тебя об одной вещи, в связи с концертом.
— Да?
— Поскольку это совсем особый случай и все такое, как ты думаешь, можно
будет Филипу Катлеру заехать за мной и отвезти меня? Он обещает вести машину
осторожно и...
— Ты спросила об этом папу? — спросила она.
— Угу, он сказал:
Посмотрим
. Но я думаю, что если ты разрешишь, он
тоже согласится.
Она вдруг встревоженно взглянула на меня.
— Это недолгая поездка, мама, и мне действительно так хочется поехать с
Филипом. Другие девочки моего возраста ездят кататься и ходят на свидания,
но я не жалуюсь...
Она кивнула.
— Я не могу запретить тебе взрослеть, Дон, да и не хочу. Но я не хочу,
чтобы у тебя было что-то серьезное с этим мальчиком... вообще с любым
мальчиком. Не будь похожей на меня и не губи свою юность.
— О, мама, я же не собираюсь выходить замуж. Я всего лишь собираюсь на
весенний концерт. Ну что в этом плохого? — умоляла я.
Мама кивнула в знак согласия. Она выглядела обессиленной и постаревшей.
— О, мама, спасибо тебе! — Я снова обняла ее.
— Дон, возьми меня, — ревниво позвала Ферн. — Дон, возьми!
— Ее Высочество зовет, — сказала мама и тут же снова откинулась на
свою подушку.
Я была в смятении от счастья, что пойду на свидание, и от печали и боли за
маму.
Мистер Мур решил удвоить мои уроки на остаток этой недели. Наконец наступил
день концерта. В перерыве на ланч мистер Мур играл на фортепьяно, а я пела.
Дважды у меня дрогнул голос. Он прекратил игру и посмотрел на меня.
— А теперь, Дон, — сказал он, — я хочу, чтобы ты сделала
глубокий вдох и успокоилась, прежде чем мы пойдем.
— О, мистер Мур, я не смогу сделать это! Я вообще не понимаю, почему я
решила, что смогу! Но петь соло перед всеми этими людьми, большинство из
которых ходит в оперу и бывает на Бродвее в Нью-Йорке, и знает, что такое
настоящий талант...
— Вы и есть настоящий талант! — сказал мистер Мур. — Вы
полагаете, что я бы вытащил вас одну на эту сцену, если бы так не думал? Не
забывайте, Дон, что, когда вы выходите на нее, я тоже выхожу. Ну, сейчас вы
не намерены подвести меня, не так ли?
— Нет, сэр, — сказала я дрогнувшим голосом.
— Помните, как однажды вы говорили мне, что хотели бы быть похожей на
птицу, которая сидит высоко на дереве и поет, не заботясь, слушают ее или
нет?
— Да, я и сейчас хочу этого.
— Вот и хорошо, тогда закройте глаза и представьте, что это вы сидите
на ветке и поете на ветру. Пройдет немного времени, и вы, как птенец,
обретете крылья и полетите. Вы взлетите высоко, Дон. Я просто уверен в этом.
И вдруг исчезла его херувимская улыбка, исчезла его проказливая ухмылка,
исчезло веселое сверкание его глаз. Теперь его лицо было каменно серьезным,
его слова и глаза наполнили меня уверенностью.
— О'кей, — кивнула я, и мы начали снова. На этот раз я пела,
отстранившись от своих переживаний, и когда мы закончили, его лицо светилось
удовлетворением. Он поднялся и поцеловал меня в щеку.
— Вы готовы, — провозгласил он.
Мое сердце колотилось от возбуждения и радости, когда я выскочила из
музыкальной студии.
Как только прозвенел последний звонок, я побежала искать папу и Джимми. Я
очень нервничала и хотела сразу направиться домой готовиться к концерту,
назначенному на восемь часов вечера.
Когда мы прибыли домой, мама лежала в постели, ее лицо горело сильнее, чем
обычно, и она ужасно дрожала. Ферн гремела какой-то кухонной утварью, мама
даже не заметила этого. Мы все собрались вокруг ее постели, и я потрогала се
лоб.
— Она дрожит, папа, — сказала я, — ее лихорадит. Зубы мамы
стучали, повернувшись ко мне, она с усилием улыбнулась.
— Это... всего лишь... простуда, — произнесла она.
— Нет, это не так, мама. Тебе становится хуже.
— Все будет в порядке.
— Будет, если ты обратишься к врачу.
— Дон права, Салли Джин. Мы больше не можем пускать на самотек. Мы
укутаем тебя, как следует, и отвезем в больницу, чтобы тебя осмотрели и дали
какие-нибудь эффективные лекарства, — сказал папа.
— Не-е-ет! — закричала мама. Я попыталась устроить ее поудобнее,
пока папа собирал ее самые теплые вещи. Потом я помогла ему одеть ее. Когда
я увидела маму без одежды, я была потрясена, какой худой она стала. Ее ребра
проступали сквозь кожу, и косточки, казалось, сейчас выйдут наружу. Все тело
было покрыто пятнами. Я едва сдерживала себя, чтобы не заплакать, и
торопилась скорее все сделать. Когда наступила пора выводить ее на улицу, мы
обнаружили, что она не может идти самостоятельно. Ее ноги слишком болели.
— Я понесу ее, — проговорил папа, едва сдерживая слезы. Я быстро
одевала Ферн. Мама не хотела этого, но мы должны были отправиться все
вместе... Ни Джимми, ни я не хотели оставаться в доме в одиночестве и ждать.
Я вошла в больницу первой и рассказала медицинской сестре о маме. Сестра
позвала санитара, и мы быстро вкатили маму внутрь в кресле-каталке. Нам
помог охранник больницы. Он странно посмотрел на папу, будто пытаясь
вспомнить кого-то, кого знал много лет назад. Но папа не замечал ничего,
кроме мамы.
Пока мы ждали, Джимми подошел к киоску и купил для Ферн леденец на палочке.
Это заняло ее на время, правда, лицо ее испачкалось. Она по-детски лепетала,
заглядывалась на других людей, ожидающих в лобби, чем вызывала улыбку
некоторых из них. Большинство посетителей, озабоченные болезнью близких,
отрешенно смотрели перед собой.
Наконец, спустя час с лишним, нас вызвал доктор. У него были рыжие волосы и
веснушки, выглядел он молодым, и я подумала, что такой не может приносить
никому плохие вести. Но я ошиблась.
— Как долго ваша жена так кашляет и испытывает озноб, мистер Лонгчэмп? — спросил он папу.
— Да какое-то время, он то появляется, то исчезает. Ей казалось, что ей
становится лучше, поэтому мы не слишком задумывались об этом.
— У нее туберкулез легких и в тяжелой форме. Ее легкие настолько
закупорены, что удивительно, как она может дышать, — доктор не скрывал
своего раздражения.
Но это не папина вина. Мама была такой упрямой!
— хотелось закричать мне.
Папа выглядел совершенно подавленным. Он наклонил голову и кивал. Я
взглянула на Джимми. Тот будто окаменел, сжав кулаки, глаза его горели
гневом и печалью.
— Я направил ее в отделение интенсивной терапии, — продолжал
доктор, — и дал ей кислород. Она очень потеряла в весе, — добавил
он и снова покачал головой.
— Мы можем увидеть ее? — спросила я, слезы катились по моему лицу.
— Только пять минут, — кивнул доктор. — Я имею в виду именно
пять минут.
Как такой молодой человек мог быть таким твердым?
— размышляла я. Но я
почувствовала, что он хороший доктор.
Настала тишина, одна только малютка Ферн лепетала и забавлялась своим
леденцом. Мы пошли к лифту. Ферн с интересом наблюдала, как Джимми нажал на
вторую кнопку и мы поднялись наверх. Ее глаза бегали из стороны в сторону. Я
прижала ее к себе и поцеловала в мягкую розовую щечку.
Мы прошли в отделение интенсивной терапии. Когда мы открыли дверь, старшая
сестра вышла из-за своего стола, чтобы встретить нас.
— Сюда нельзя приводить ребенка, — объявила она.
— Я подожду снаружи, папа, — сказала я, — а ты и
...Закладка в соц.сетях
