Жанр: Любовные романы
Рассвет
... спать. Она глубоко вздохнула, прижав руки к груди, и направилась в
свою спальню.
— Я тоже устал, — сказал Джимми и пошел в ванную готовиться ко
сну. Я начала разбирать софу, но потом остановилась, подумав о маме, лежащей
в своей постели, расстроенной и напуганной. Я открыла дверь тихонько и пошла
искать папу.
Я колебалась возле дверей
Бара и гриля
Фрэнки. Я никогда не была в баре.
Моя рука дрожала, когда я протянула ее к ручке двери, но, прежде чем я
успела нажать, она распахнулась настежь, на пороге появилась бледная женщина
со слишком густым слоем губной помады и румян на лице. Из угла ее рта
свисала сигарета. Завидев меня, она задержалась и улыбнулась. Я заметила,
что у нее не хватает зубов.
— Что ты здесь делаешь, милая? Здесь не место для таких молоденьких,
как ты.
— Я ищу Ормана Лонгчэмпа, — ответила я.
— Никогда не слышала о таком, — сказала она. — Не оставайся
здесь долго, милая. Это не место для детей, — добавила она и прошла
мимо меня, обдав запахом сигарет и пива. Я смотрела некоторое время ей
вслед, а затем вступила в заведение Фрэнки.
Я заглядывала сюда однажды на мгновение, когда кто-то открывал дверь, и
знала, что справа была длинная стойка с зеркалами и полками, заставленными
бутылками с напитками. Я видела вентиляторы под потолком и опилки на грязном
досчатом полу. Но я никогда не видела столики с левой стороны.
Двое мужчин в конце стойки обернулись, когда я вошла. Один из них улыбнулся.
Бармен, лысый коротышка, прислонился к стене, скрестив на груди руки.
— Что ты хочешь? — спросил он, перегнувшись через стойку.
— Я ищу Ормана Лонгчэмпа, — сказала я. — Я думала, что он
здесь.
Я одним взглядом обежала стойку, но не увидела его.
— Он поступил в армию, — саркастически заметил кто-то.
— Заткнись, — прервал его бармен. Потом снова обернулся ко мне.
— Он вон там, — сказал он и кивнул головой на столики с левой
стороны.
Я взглянула туда и увидела папу, привалившегося к столу. Но я боялась зайти
дальше в бар.
— Разбуди его и забери домой, — посоветовал бармен.
Некоторые из мужчин за стойкой повернулись, чтобы посмотреть на меня, словно
это было какое-то вечернее представление.
— Пропустите ее, — скомандовал бармен.
Я прошла между столиками к папе. Он положил голову на руки. На столе стояли
пять пустых бутылок из-под пива и одна недопитая.
— Папа, — тихо позвала я. Он не шелохнулся. Я обернулась на стойку
и увидела, что мужчины потеряли к этому интерес. — Папа, —
повторила я громче. Он шевельнулся, но не поднял головы. Я тронула его
осторожно за руку. — Папа, — он вздрогнул и медленно поднял
голову.
— Чего?
— Папа, пожалуйста, пойдем домой, — сказала я. Он протер глаза и
взглянул на меня.
— Чего... Что ты тут делаешь, Дон? — спросил он.
— Мама уже легла в постель, но я знаю, что она не спит и ждет тебя,
папа.
— Ты не должна была приходить в такое место, — резко проговорил он, так что я вздрогнула.
— Я и не хотела приходить, папа, но...
— Ладно, ладно. Полагаю, я ничего путного не в состоянии сделать в эти
дни, — добавил он, покачивая головой.
— Пойдем домой, папа. Все будет хорошо!
— Да, да, — он уставился на свое пиво, а потом оттолкнул его от
себя по столу. — Я должен увести тебя отсюда. Тебе не следует здесь
находиться. — Он попробовал подняться, но тяжело рухнул на место.
Папа снова и снова разглядывал бутылки из-под пива, затем вытащил из кармана
деньги, быстро пересчитал их и покачал головой.
— Потерял контроль за тем, что я тратил, — сказал он больше себе,
чем мне, но от его слов озноб пробежал у меня по спине.
— Сколько ты потратил, папа?
— Слишком много, — простонал он. — Боюсь, мы не сможем хорошо
питаться эту неделю, — закончил он. Он снова оттолкнулся от стола и
поднялся. — Пошли, — сказал он. Папа не мог идти прямо, пока мы не
достигли двери.
— Выспись как следует! — крикнул ему один из мужчин за стойкой.
Папа открыл дверь, и мы вышли. Никогда я не была так рада свежему воздуху,
как сейчас. От запаха в баре меня мутило.
Почему папе вообще нужно было
ходить туда и проводить там так много времени?
— размышляла я. Папа тоже
обрадовался свежему воздуху и сделал несколько глубоких вдохов.
— Мне нравится, что ты пошла в такое заведение, как это, — сказал
он. Неожиданно он остановился и посмотрел на меня, качая головой. — Ты
умнее и лучше всех нас, Дон. Ты заслуживаешь лучшего.
— Я не лучше, чем кто-либо другой, папа, — возразила я.
Когда мы открыли дверь, Джимми уже лежал в кровати, покрывало было натянуто
так высоко, что почти закрывало его лицо. Он даже не повернул головы в нашу
сторону. Папа пошел в свою спальню, а я легла под покрывало. Джимми
шевельнулся.
— Ты пошла к Фрэнки и привела его? — спросил он шепотом.
— Да.
— Если бы это сделал я, он бы рассвирепел.
— Нет, он бы этого не сделал, Джимми. Он...
Я умолкла, потому что услышала мамин стон. Потом прозвучало что-то похожее
на папин смех. Чуть позже послышался размеренный скрип кроватных пружин.
Джимми и я знали, что это означает. В наших тесных квартирках мы научились
отличать звуки, которые люди производят, занимаясь любовью. Конечно, когда
мы были моложе, мы не понимали, что это означает, но, повзрослев, стали
притворяться, что ничего не слышим.
Джимми снова натянул одеяло на самые уши, но я была смущена и немного
зачарована.
— Джимми, — прошептала я.
— Засыпай, Дон, — взмолился он.
— Но, Джимми, как они могут...
— Ты будешь спать?
— Я хочу сказать... Мамина беременность. Разве можно продолжать?...
Джимми не отзывался.
— Разве это не опасно?
Джимми резко повернулся ко мне.
— Ты перестанешь задавать мне подобные вопросы?
— Но я подумала, что ты, возможно, знаешь. Мальчики обычно знают
больше, чем девочки.
— Ну, а я не знаю, — ответил он. — О'кей? Так что
заткнись. — Он снова повернулся ко мне спиной.
Потом в комнате мамы и папы наступила тишина, но я не переставала
размышлять. Я бы хотела иметь старшую сестру, которая не смущалась бы моих
вопросов. Я была слишком стеснительной, чтобы спрашивать маму об этих вещах,
потому что не хотела, чтобы она думала, что Джимми и я подслушивали.
Моя нога коснулась ноги Джимми, и он отдернул ее, словно я обожгла его.
Потом он отодвинулся на свой край постели, так что едва не свалился с ней.
Я отодвинулась тоже на свой край, закрыла глаза и попыталась думать о чем-
нибудь другом.
Засыпая, я вспомнила женщину, которая появилась в дверях бара как раз в тот
момент, когда я собиралась открыть их и войти. Она улыбнулась мне, ее губы
открывали желтые зубы, а сигаретный дым подымался кольцами над воспаленными
глазами.
Я была так рада, что привела папу домой.
Глава 2
Ферн Однажды, после полудня, в первую неделю девятого месяца беременности мамы,
когда я готовила обед, а Джимми корпел над домашним заданием, мы услышали
мамин крик. Мы влетели в спальню и увидели ее, держащейся за живот.
— В чем дело, мама? — спросила я, сердце мое колотилось. —
Мама!
Она потянулась и схватила меня за руку.
— Позвони в больницу! — выдавила она сквозь стиснутые зубы.
У нас в квартире не было телефона, и мы должны были воспользоваться телефоном-
автоматом на углу. Джимми вылетел за дверь.
— Это уже должно произойти, мама? — спросила я ее.
Она только покачала головой и снова застонала, ее ногти почти до крови
впились в мою руку. Она закусила нижнюю губу. Боль подступала все снова и
снова. Ее лицо сделалось сначала бледным, а потом пожелтело.
— Больница высылает амбуланс, — вернувшись, объявил Джимми.
— Вы позвонили папе? — спросила мама Джимми сквозь сжатые зубы.
Боль по-прежнему не отпускала ее.
— Нет, — ответил он, — я сделаю это, мама.
— Скажи ему, чтобы шел прямо в больницу, — велела она.
Казалось, прошла уже вечность, когда амбуланс приехал. Они положили маму на
носилки и вынесли. Я хотела пожать ее руку, прежде, чем они захлопнули
дверцу, но санитар оттолкнул меня. Джимми стоял рядом со мной, глубоко дыша.
Небо зловеще потемнело, и начался дождь, проливной и холодный, сильнее, чем
накануне. Между серыми облаками мелькали молнии. По моему телу пробежал
озноб, я вздрогнула, обхватила себя руками, когда санитары влезли в
амбуланс, и машина отъехала.
— Пошли, — сказал Джимми, — мы поймаем автобус на Мэйн-стрит.
Он схватил меня за руку, и мы побежали. Когда мы вышли из автобуса у
больницы и прошли прямо в приемный покой, то нашли там папу,
разговаривающего с высоким доктором. У него были темно-каштановые волосы и
холодные, строгие зеленые глаза. Приблизившись, мы услышали, как доктор
говорил:
— Ребенок неправильно повернут, и мы должны сделать вашей жене
операцию. Мы больше не можем ждать. Проследуйте за мной, чтобы подписать кое-
какие бумаги, и мы тут же приступим, сэр.
Папа ушел с доктором, а мы сели на скамейку в холле.
— Как это глупо, — неожиданно пробормотал Джимми, — как это
глупо сейчас заводить детей.
— Не говори так, Джимми, — упрекнула я. От его слов на меня волной
накатился страх.
— Да, я не хочу ребенка, который угрожает маминой жизни и сделает наше
существование еще более нищенским, — выпалил он и вдруг замолчал,
потому что вернулся папа. Я не знаю, как долго мы сидели здесь в ожидании.
Джимми даже заснул, приткнувшись ко мне. Наконец снова появился доктор. Мы
тут же очнулись и уставились на него.
— Поздравляю, мистер Лонгчэмп, — сказал доктор, — у вас
девочка весом в семь фунтов четырнадцать унций. — Он пожал папе руку.
— Уф, будь я проклят. А как моя жена?
— Она в палате выздоравливающих. Она пережила тяжелый момент, мистер
Лонгчэмп. Ее кровяное давление было немного ниже, чем бы нам хотелось, так
что ей нужно время, чтобы восстановиться.
— Благодарю вас, доктор. Благодарю, — сказал папа, все еще сжимая
его руку. Губы доктора расплылись в улыбке, не затронув глаз.
Мы отправились в детскую посмотреть на крохотное существо с розовым личиком,
завернутое в белое одеяльце. Пальчики малышки Лонгчэмп были сжаты. Они
выглядели не больше, чем пальчики моей первой куклы. У нее был клок черных
волос, такого же цвета, что у Джимми и мамы, и ни намека на веснушки. Это
меня разочаровало.
На то, чтобы оправиться после родов, маме потребовалось больше времени, чем
предполагалось. Она стала слабой и восприимчивой к простудам, часто страдала
сильным бронхиальным кашлем. Мама не могла кормить грудью, так что у нас
появился новый расход — детское питание.
Несмотря на трудности, которые возникли с появлением Ферн, я не могла не
восхищаться моей маленькой сестренкой. Я глядела, как она раскрывает свои
ладошки и изучает свои собственные пальчики. Ее темные глаза, мамины глаза,
сверкали от каждого из этих открытий. Вскоре она уже была способна хватать
мой палец в свой крохотный кулачок и удерживать его. Она уже старалась
приподниматься, кряхтела при этом как старушка и этим очень забавляла меня.
Ее прядь черных волос отрастала все длиннее и длиннее. Я зачесывала ей их
назад и по бокам, пока они не достигли ушей и середины шеи. Ферн уже умела
вытягиваться, выбрасывать свои ножки и удерживать их так над собой. Ее
голосок становился все громче и пронзительнее, особенно когда хотела, чтобы
ее покормили. Поскольку мама еще не была достаточно крепкой, я должна была
вставать посреди ночи и кормить Ферн. Джимми немного бурчал, натягивая
одеяло на голову, и стонал, когда я включала свет. Он угрожал, что пойдет
спать в ванну.
Папа обычно брюзжал по утрам оттого, что недосыпал, и за бессонные ночи его
лицо приобрело серый, нездоровый оттенок. Каждое раннее утро он тяжело
опускался в свое кресло, встряхивая головой, словно человек, который не
может поверить, как много бурь ему довелось перенести. Когда он бывал в
таком состоянии, я боялась с ним заговаривать. Все, что он говорил, обычно
было мрачным и угрюмым. Чаще всего это означало, что он снова думает о
переезде. Больше всего меня пугала мысль о том, что однажды он может просто
уехать без нас. Я любила моего папу и жаждала увидеть одну из его редких
улыбок, обращенных ко мне.
— Когда удача отворачивается от вас, не остается ничего иного, как
сменить ее. Ветка, которая не сгибается, ломается, — говорил он.
— Мама, похоже, с каждым днем слабеет, — прошептала я ему однажды
утром, когда подавала кофе. — И она не хочет обращаться к врачу.
— Я знаю, — он покачал головой.
Я глубоко вздохнула и сделала предположение, которое, я понимала, он не
хотел бы услышать.
— Может быть, нам следует продать жемчуг, папа? В нашей семье была одна
ценная вещь, которая никогда не использовалась, чтобы облегчить наши трудные
времена. Нитка кремово-белого жемчуга. У меня перехватывало дыхание, когда
мне позволяли примерить ее. Мама и папа относились к ней как к святыне.
Джимми, как и я, размышлял, почему мы все еще храним ее.
— Деньги, которые мы за него получим, дадут маме шанс действительно
поправиться, — тихо сказала я.
Папа взглянул на меня и покачал головой.
— Твоя мама скорее умрет, чем продаст этот жемчуг. Это все, чем мы
обладаем, это связывает ее с семьей.
Я растерялась. Ни мама, ни папа не собирались вернуться на свои семейные
фермы в Джорджии и навестить наших родственников. И все же эти жемчужины
хранились в память о ее семье как святыня на самом дне ящика в шкафу. Я не
могла даже припомнить время, когда бы мама носила их.
После того, как папа ушел, я пошла обратно спать, но передумала, решив, что
от этого только буду чувствовать себя еще более усталой. Поэтому я начала
одеваться. Я думала, что Джимми по-прежнему спит. Он и я делили старый шкаф,
который папа привез с барахолки. Шкаф стоял по его сторону от нашей
раскладной софы. Я на цыпочках прошла к нему и сняла ночную рубашку. Потом я
медленно выдвинула ящик, достала нижнее белье. Комната освещалась тусклой
лампочкой в плите, когда дверца плиты была открытой. Я стояла голая,
выбирая, чтобы одеть потеплее, и краем глаза уловила, что Джимми
разглядывает меня.
Я понимала, что должна быстро накрыться, но он не заметил, что я
заинтересовалась тем, как он смотрит на меня. Его взгляд скользнул вверх и
вниз по моему телу, словно медленно впитывал меня. Когда он поднял глаза
выше, то увидел, что я наблюдаю за ним. Он тут же повернулся на спину и
уставился в потолок. Я быстро накинула на себя ночную рубашку, схватила то,
что я хотела надеть, и быстро пробежала в ванную одеваться. Мы не говорили с
ним об этом случае, но я не могла забыть его взгляд.
В январе мама получила на неполную неделю работу — по пятницам убирать дом
миссис Андерсон. Андерсоны владели маленькой бакалейной лавкой в двух
кварталах от нас. Случалось, миссис Андерсон давала маме хорошую курицу или
маленькую индейку. Однажды в пятницу после полудня папа поразил Джимми и
меня тем, что пришел домой с работы раньше обычного.
— Старик Стрэттон продает гараж, — объявил он. — После того,
как в нескольких кварталах отсюда были построены два больших и более
современных гаража, его бизнес стал хиреть. Люди, которые покупают гараж, не
хотят использовать его как гараж. Они просто хотят получить его в
собственность, чтобы заняться жилищным строительством.
Итак, мы снова отправимся в путь, — подумала я — папа теряет работу и
мы должны переезжать
. Когда я рассказывала одной из моих подруг, Пэтти
Батлер о наших переездах, она сказала, что это может быть даже интересным —
переходить из школы в школу.
— Это вовсе не занятно, — сказала я ей. — Когда ты впервые
входишь в новый класс, всегда чувствуешь себя так, словно тебе брызнули
кетчупом в лицо или что у тебя на кончике носа большой прыщ. Все
приглядываются к каждому движению и прислушиваются к каждому слову. У меня
была однажды такая злая учительница! Когда я прервала занятия, она заставила
меня стоять перед всем классом, пока она не закончит свой урок, и все это
время ученики хихикали надо мной. Я не знала, куда девать глаза. Меня это
ужасно обескуражило, — рассказывала я, но Пэтти не могла понять, как
тяжело на самом деле поступить в новую школу и опять привыкать к новым
людям.
Она прожила в Ричмонде всю свою жизнь. Я не могла даже представить, что это
такое: жить в одном и том же доме, в своей собственной комнате, иметь рядом
родственников, которые оберегают и любят тебя, знать своих соседей и быть
близкими с ними, так что они становятся как семья. Я мечтала хоть когда-
нибудь пожить так. Но я понимала, что этого никогда не произойдет. Я всегда
буду чужой.
А теперь Джимми и я смотрели друг на друга, ожидая, что папа сейчас велит
нам начать паковаться. Но вместо этого он вдруг улыбнулся.
— Где ваша мама? — спросил он.
— Она еще не вернулась с работы, папа, — сказала я.
— Ладно, сегодня последний день, когда она пошла на работу в дом других
людей, — он огляделся вокруг себя. — В последний раз, —
повторил он.
Я взглянула на Джимми, он был так же изумлен, как я.
— Почему?
— Что происходит? — спросил Джимми.
— Сегодня я получил новую и много-много лучшую работу, — сказал
папа.
— Мы останемся здесь, папа? — спросила я.
— Да, но и это еще не самое главное. Вы вдвоем отправляетесь в одну из
самых лучших школ на Юге, и это не будет нам стоить ничего, — объявил
он.
— Нам стоить? — Джимми даже смутился. — Но почему учеба в
школе должна нам что-то стоить, папа? Раньше это нам ничего не стоило, ведь
верно?
— Нет, сынок, но это потому, что ты и твоя сестра ходили в общественную
школу, а теперь вы пойдете в частную школу.
— Частная школа! — выдохнула я. Я думала, что это доступно только
детям из богатых семей, с громкими именами, чьи отцы владеют большими
поместьями и особняками и армией слуг, чьи матери — светские дамы, которых
фотографируют на благотворительных балах. Мое сердце чуть не выпрыгнуло из
груди. Я была возбуждена и напугана этой идеей. Глаза Джимми затуманились,
стали темными и глубокими.
— Мы? Пойдем в необыкновенную частную школу в Ричмонде? — спросил
он.
— Да, сынок. Вы освобождаетесь от платы за обучение.
— Хорошо, папа, но почему? — поинтересовалась я.
— Я буду там инспектором по эксплуатации, и бесплатное обучение для
моих детей полагается по должности, — с гордостью сказал он.
— Как называется эта школа?
—
Эмерсон Пибоди
— ответил он.
—
Эмерсон Пибоди
? — Джимми скривил свой рот так, словно откусил
кислое яблоко. — Что это за название для школы? Я не хочу идти ни в
какую школу имени Эмерсона Пибоди. — Джимми покачал головой и откинулся
на кушетке. — Я не хочу быть в окружении кучи богатых, избалованных
детей.
— Ты должен держаться за это, сынок. Ты пойдешь в эту школу, как я
сказал. Тебе представляется возможность получить бесплатно что-то очень
дорогое.
— Меня это не волнует, — дерзко ответил Джимми, глаза его метали
молнии.
— Да? Но так и будет! — глаза папы тоже метали молнии, его
темперамент брал свое. — Нравится это вам или нет, но вы оба получите
самое лучшее образование, какое только есть в округе, и притом
бесплатно, — повторил папа.
И тут мы услышали, как открывается наружная дверь и в прихожую входит мама.
По звуку ее медленных, неуверенных шагов я поняла, что она совершенно
измотана. Страх охватил мое сердце, когда я услышала, как она остановилась и
разразилась приступом кашля. Я побежала к дверям — она прислонилась к стене.
— Мама! — закричала я.
— Со мной все в порядке, со мной все в порядке, — сказала мама,
протянув ко мне руку. — Просто я закашлялась немного.
— Ты уверена, что с тобой все в порядке, Салли-Джин? — спросил ее
папа, его лицо выражало серьезное беспокойство.
— Со мной все в порядке, все в порядке. Там не было много работы.
Миссис Андерсон принимала своих старых друзей. Они не оставили большого
беспорядка, о котором стоило бы говорить, — она увидела как мы все
смотрим на нее. — Что вы тут все столпились и так глядите на меня?
— У меня есть новости, Салли-Джин, — улыбнулся папа.
Глаза мамы просветлели.
— Что за новости?
— Новая работа! — Он рассказал ей обо всем. Мама присела на
кухонный стул, чтобы перевести дыхание, на сей раз от возбуждения.
— Ах, дети, — воскликнула она, — ну разве это не чудесные
новости? Это самый лучший подарок, какой мы только могли получить.
— Да, мама, — сказала я, но Джимми не поднимал глаз.
— Почему Джимми выглядит таким кислым? — спросила мама.
— Он не хочет идти в
Эмерсон Пибоди
, — ответила я.
— Мы там не впишемся, мама! — выкрикнул Джимми.
Неожиданно я разозлилась на Джимми. Мне захотелось ударить или накричать на
него. Мама была так счастлива, в этот момент она выглядела как в свои былые
годы, но тут же он снова сделал ее печальной. Мне кажется, он осознал это,
потому что глубоко вдохнул и сказал:
— Но я думаю, что не имеет значения, в какую школу я пойду.
— Не забирай себе в голову, Джимми. Ты еще покажешь всем этим богатым
детям.
В ту ночь мне было очень трудно заснуть. Я вглядывалась в темноту, пока мои
глаза не приспособились к ней, и я смогла видеть лицо Джимми: обычно гордое,
с твердым ртом и взглядом, сейчас, в темноте, оно смягчилось.
— Не беспокойся о том, что придется быть с богатыми детьми,
Джимми, — сказала я, зная, что он не спит. — То, что они богатые,
еще не означает, что они лучше нас.
— Я никогда такого и не говорил, — сказал он, — но я знаю
богатых ребят. Они думают, что это делает их лучше.
— А ты не думаешь, что мы найдем там, по крайней мере, несколько детей,
с которыми мы сможем стать друзьями?
— Конечно. Все учащиеся в
Эмерсон Пибоди
умирают от желания подружиться с детьми Лонгчэмпов.
Джимми волновался, и это было нормально, ведь он пытался защитить и меня от
моих собственных мрачных мыслей.
В глубине души я надеялась, что папа не будет слишком далек и труднодостижим
для нас.
Через неделю Джимми и я должны были пойти в новую школу. Накануне вечером я
приготовила свою самую хорошую одежду: бирюзовое хлопковое платье с рукавами
в три четверти. Оно немного помялось, я выгладила его и попыталась убрать
пятнышко на воротнике, которого раньше не замечала.
— Почему ты так усердно возишься с тем, что надеть? — спросил
Джимми. — Я просто надену мои дангари и белую рубашку-поло, как всегда.
— О, Джимми, — взмолилась я, — хоть завтра надень хорошие брюки и нормальную рубашку.
— Я не хочу наряжаться для кого-то.
— Это вовсе не для кого-то, Джимми. Разве не приятно хорошо выглядеть в
первый день, когда ты идешь в новую школу? Ну можешь ты это сделать хоть
раз? Для папы? Для меня?
— Все это ни к чему, — сказал он, но я знала, что он поступит, как
я просила.
Как всегда, я нервничала при поступлении в новую школу и встрече с новыми
подругами. Я долго не могла заснуть и проснулась утром труднее, чем обычно.
Джимми ненавидел рано вставать, а тут он должен был и приготовиться раньше,
ч
...Закладка в соц.сетях
