Жанр: Любовные романы
Рассвет
...bsp;— спросила я еле слышным голосом.
— Певцу было дозволено уехать, а вскоре после этого, м-да... твоя мать
оказалась беременна.
— Мной?
— Боюсь, что да, девочка. Твоя бабушка привела ее в свой кабинет и
отхлестала ее словами так сильно, что та умоляла пощадить ее. Разумеется,
твоя мать клялась, что ты была ее и Рэндольфа, но твоя бабушка была очень
сообразительной и знала слишком много о том, что было. Она знала даты, сроки
и... В конце концов твоя мать созналась и признала, что, скорее всего, ты
ребенок не Рэндольфа. Кроме того, — ее брови снова поднялись, — я
не думаю, что дела между ею и твоим отцом проходили так гладко, как
предполагается они должны проходить между мужчиной и женщиной. Ты
понимаешь? — Я покачала головой. Я не понимала. — Ладно, это уже
другая история. Во всяком случае, единственное, что я выяснила изо всего
этого, что твоя бабушка собиралась заставить твою мать сделать тайный аборт.
Она хотела, чтобы я отвела ее к кое-кому.
Я покачала головой, пораженная тем, что Рэндольф Катлер не был моим отцом.
Снова ложь. Когда же все это кончится? Когда прекратится вся эта ложь?
— Как имя этого певца?
— О, я не помню. В те дни артисты здесь часто останавливались.
Некоторые оставались на весь сезон, некоторые на неделю по пути в Нью-Йорк
или в Бостон, или в Вашингтон. И, как я уже сказала, он не был первым, кого
твоя мать уводила за бассейн...
Я не могла поверить тому, что слышала о своей матери. Моя бедная, больная
мать. Ха! Что за хитроумный фарс она создавала. Как ловко она обманывала
Рэндольфа! Как могла она предавать их любовь и брачную клятву с другими
мужчинами? Это было отвратительно. Она была мне отвратительна, потому
оказалась всего лишь эгоистичной женщиной, думающей только о себе и своих
желаниях.
— Рэндольф узнал об этом? — спросила я.
— Он узнал, что твоя мать беременна, — ответила она. — И это
спасло ее от аборта. Понимаешь, он подумал, что это его ребенок. Поэтому
Лаура Сю умолила твою бабушку позволить ей сохранить беременность и не
рассказывать Рэндольфу о том, от кого она. Твоя бабушка не хотела скандала,
но она не желала сохранить ребенка от другого мужчины и дать ему фамилию
Катлер. Она слишком гордилась своей кровью.
— Но я родилась. Она позволила.
— Да, ты родилась, но еще до того, как ты появилась, бабушка поняла,
что никогда не примирится с этой ложью. Я полагаю, ей было ненавистно, что
Лаура Сю все время поправляется и поправляется в беременности и все люди
вокруг говорят о ее новом внуке, в то время как она знала, что этот ребенок
в действительности ей не внук. Плюс к тому, твоя мать использовала каждую
возможность, чтобы противостоять твоей бабушке. Это было ее большой ошибкой.
— И что она сделала? — спросила я. Мое сердце забилось сильнее. Я
боялась даже дышать слишком громко из опасения, что миссис Дальтон
остановится или переменит тему.
— Она противоборствовала Лауре Сю. Я уже работала в отеле и ухаживала
за ней в ее последний месяц, и уже было решено, что я останусь в детской,
когда ты родишься. Поэтому я была рядом.
— Вы хотите сказать, что слышали, что говорилось? — спросила я. Я
не хотела употребить слово
подслушивать
. Я видела, что она очень
чувствительна к этому.
— Я улавливала многое, во всяком случае. Они нуждались во мне и должны
были говорить.
— Нуждались в вас? — Я была растеряна. — Почему?
— Твоя бабушка разработала план. Она пересмотрела свое первоначальное
соглашение с твоей матерью и сказала ей, что та должна будет отдать ребенка.
Если она сделает это, то бабушка сохранит всю историю в секрете и она сможет
продолжать оставаться принцессой Катлер'з Коув.
— И что сказала моя мать? Ведь это должно было быть ужасным
соглашением. — Несмотря на иллюзию болезни, я подозревала, что мать
вполне могла проявить волю, когда хотела, когда это соответствовало ее
стремлениям.
— Никаких возражений вообще. Твоя мать была слишком эгоистична и
избалована. Она боялась потерять свою сладкую жизнь, поэтому согласилась на
хитрость.
— Хитрость? Какую хитрость?
— План был такой. Салли Джин Лонгчэмп, как ты знаешь, только что родила
мертвого ребенка. Твоя бабушка пошла к ней и Орману и заключила с ними
сделку — они должны были похитить новорожденного младенца. Она дала им
драгоценности и деньги, чтобы помочь им совершить побег.
Салли Джин была тогда вне себя, потеряв дитя, а тут бабушка Катлер
предлагает ей другое дитя, которого, похоже, никто не желал. Лаура Сю должна
была согласиться, и, я думаю, им сказали, что Рэндольф тоже согласен. Но
этого я не могу утверждать с определенностью. Твоя бабушка обговорила с ними
все подробности и обещала как следует прикрыть их побег и направить полицию
в неправильном направлении.
Потом она пришла ко мне, — миссис Дальтон потупила взор. — Я не
могла не согласиться с ней, что Лаура Сю будет ужасной матерью. Я видела это
на примере Филипа. У нее никогда не было для него времени. Слишком занята
ланчами, покупками, загоранием у бассейна. А твоя бабушка очень была
раздражена тем, что ребенок не будет настоящим Катлером.
Как бы то ни было, она предложила мне годовое жалованье за сотрудничество. Я
не могла отказаться от этой кучи денег. К тому же ни твоя бабушка, ни твоя
мать не хотели этого ребенка. Итак, я сделала все, как она просила,
заставила себя... Пошла в комнату Мэри Бостон и дождалась, пока Орман не
похитил тебя.
Мэри знала, что происходит. Она догадывалась кое о чем, а потом я рассказала
ей все остальное. Она никогда не любила твою мать. Да и никто из персонала
не жаловал ее, она была так избалована и высокомерна с ними.
Как бы то ни было, Мэри и я жалели Салли Джин Лонгчэмп, которая только что
потеряла желанного ребенка. Мы думали, что это была хорошая идея для всех.
Никому не будет от этого плохо.
Но Рэндольф все еще не знал, что произошло, поэтому твой бабушка продолжала
обман, предложив награду. Были случаи, когда мы полагали, что полиция
поймала Ормана и Салли. Рэндольф отправлялся на опознание подозреваемых, но
это оказывались не они. Все остальное, я полагаю, тебе известно. Кроме
того, — сказала она, потупив взор на свои руки на коленях, — что я
сожалею о своем участии. Не имеет значения, какой плохой матерью была бы
Лаура Сю и как сильно Орман и Салли Джин хотели другого ребенка. Это было
неправильно. Они стали беглецами, ты выросла, веря, что ты их дочь, а
бедняга Рэндольф испытал ужасные страдания, думая, что его новорожденный
ребенок был похищен.
Несколько раз я порывалась рассказать ему правду, но каждый раз отказывалась
от этого намерения. Я утратила мужество. Мэри продолжает утверждать, что в
любом случае это к лучшему. И моя дочь... она была напугана тем, что может
произойти, если мы встанем на пути старой миссис Катлер. Она и мой зять
имеют и так много хлопот, ухаживая за мной.
Некоторое время спустя твоя мать родила Клэр и они установили маленький
камень на кладбище, чтобы навсегда похоронить память о тебе.
— Я знаю, я видела его.
— Я ужасно чувствовала себя из-за всего этого. Я знала, что Бог
наблюдает за мной. Потом я начала болеть. Я болела все сильнее и сильнее,
пока ты не пришла ко мне.
А теперь ты вернулась обратно, и я рада, — сказала она с неожиданной
вспышкой силы и энергии. — Ты мое искупление. Я могу примириться с
Богом, потому что рассказала тебе правду. Жаль, что не могу исправить
непоправимое, но я могу сказать тебе, что сожалею, что была участницей
этого.
Ты еще слишком молода, чтобы понять и оценить, что означает прощение,
девочка. Но я надеюсь, что в один прекрасный день ты найдешь в своем сердце
возможность простить старую, больную Лилю Дальтон, — сказала она с
тихой, полной надежды улыбкой.
— Вы не тот человек, кто должен просить у меня прощения, миссис
Дальтон, — ответила я. — В то время вы думали, что поступаете
правильно, даже делаете что-то хорошее для меня. Но, — добавила я с
загоревшимися глазами, — Орман Лонгчэмп не должен сидеть в тюрьме и
принять на себя всю вину.
— Нет, я думаю, нет.
— Вы теперь расскажете правду, если вас спросят? — спросила я с
надеждой. — Или вы все еще боитесь, что может произойти?
— Я уже слишком стара и слишком больна, чтобы бояться кого-либо или чего-
либо, — сказала она. — Я сделаю то, что должна сделать, чтобы
примириться с Богом.
— Спасибо за все, что вы мне рассказали. Я сожалею, что вы так больны,
и я надеюсь, что теперь вы будете чувствовать себя лучше, — я встала.
— До чего же ты милая, девочка. Занятно. — Она взяла меня за руку
и посмотрела мне в лицо. — Ты та внучка, которую миссис Катлер
следовало бы желать больше всего, а ты оказалась той, кого она изгнала.
Глава 16
Частные переговоры В отель я возвращалась медленно, голова моя шла кругом, вся моя жизнь
перевернулась. Многое теперь приобрело для меня новый смысл — последние
слова мамы в больнице, когда она просила не ненавидеть ее и папу,
неудовольствие бабушки от моего возвращения, малодушие и нервное состояние
моей настоящей матери, — все становилось на свои места, воссоздавая
картину, которая мне не нравилась, но, по крайней мере, имела смысл.
Ланч в отеле уже закончился. Гости бродили по парку, сидели на веранде,
наслаждаясь прекрасным днем. Молодежь резвилась на теннисных кортах и в
бассейне. Некоторые гости совершали прогулки на лодках вдоль берега. Всюду
вокруг меня были улыбки и смех. Тучи, сгустившиеся надо мной и покрывшие
тенью мое лицо, отделяли меня от них.
Но я ничего не могла поделать с этим. Яркий солнечный свет, теплый бриз с
океана, счастливый смех детей, возбуждение и энергия туристов — все это
только подчеркивало мою собственную печаль.
Катлер'з Коув не был подходящим
местом для угнетенного состояния, — подумала я, — особенно
сегодня
.
Моя бабушка сидела в лобби, улыбаясь и разговаривая с гостями. Они слушали и
смеялись тому, что она говорила. Их внимание было приковано к ней, словно
она была знаменитостью. Я видела, как другие гости стягиваются к ней, тоже
желая послушать. Она не заметила, что я вошла.
Но неожиданно она подняла глаза на меня, и ее выражение застыло. Я не
отвернулась первой. Она это сделала. Ее улыбка вернулась, и она продолжила
свой разговор с гостями. Я прошла через лобби. Я должна была кое-что сделать
прежде, чем буду говорить с ней. Сначала я поговорю еще кое с кем.
Клэр Сю сидела за конторкой в холле и болтала с подростками. Все они
смеялись, а когда Клэр Сю обернулась в мою сторону, ее лицо было полно
любопытства и никакого раскаянья.
Но сейчас мне не было до нее дела. Она уже не имела для меня значения. Она
сделала какое-то замечание по поводу меня, я была уверена, потому что ее
друзья вдруг захохотали еще громче. Я даже не оглянулась. Я поспешила по
коридору к лестнице.
Здесь я остановилась. Моя решимость крепла с каждой минутой. Я вспомнила
последние слова мамы в больнице, папу с опущенной головой в знак поражения,
когда его доставили в полицию.
Я должна была сделать это ради них. Я поднялась по лестнице.
Когда я вошла в апартаменты моей матери, то нашла ее за туалетным столиком,
она расчесывала свои золотые волосы и глядела любовно на себя в овальное
зеркало. Долгое время она не осознавала, что я вошла. Она была слишком
поглощена собственным отображением. Наконец, она увидела, что я стою здесь и
гляжу на нее. Она повернулась на своем стуле.
Мать была одета в легкое голубое неглиже, но, как всегда, на ней были
серьги, ожерелье и браслеты. На лице ее уже был макияж: губная помада,
румяна и тени.
— О, Дон, ты напугала меня, подкравшись. Почему ты не постучала? Хотя я
твоя мать, ты должна приучаться стучать, — сказала она
наставительно. — Женщине моего возраста нужно, чтобы ее уединение
уважалось, Дон, милая, — добавила она и сделала дружелюбную улыбку,
которая теперь казалась мне маской.
— Разве вы не боитесь, что бабушка услышит, что называете меня Дон, а
не Евгенией? — спросила я. Она посмотрела на меня более пристально и
заметила гнев в моих глазах. Это заставило ее занервничать, она опустила
свою щетку для волос и повернулась, чтобы направиться к своей постели.
— Я не очень хорошо чувствую себя сегодня утром, — промурлыкала
она, опускаясь в свои шелковые простыни. — Я надеюсь, у тебя не
возникли никакие новые проблемы.
— О, нет. Все мои проблемы старые, — заявила я, подходя ближе. Она
с любопытством взглянула на меня, потом натянула на себя одеяло и откинулась
на подушки.
— Я так устала, — сказала она. — Должно быть, это от нового
лекарства, которое прописал мой доктор. Надо будет, чтобы Рэндольф вызвал
его и сказал ему, что от этого лекарства я слишком устаю. Единственное, чего
мне хочется, так это спать, спать и спать. Тебе следует уйти и позволить мне
закрыть глаза.
— Вы не всегда были такой, мама, верно? — резко спросила я. Она
ничего не сказала, лежала на подушке с закрытыми глазами. — Ведь не
всегда? Разве вы не были оживленной молодой леди? — Я подошла ближе к
кровати. Она открыла глаза и кинула на меня сердитый взгляд.
— Чего ты хочешь? Ты ведешь себя так странно. У меня нет сил. Пойди и
поищи своего отца, если у тебя есть проблемы. Пожалуйста.
— Где я могу найти своего отца?
— Что?
— Куда я должна пойти, чтобы найти его, моего отца? — спросила я
сладким, музыкальным голосом. — Моего настоящего отца?
Она закрыла глаза и снова улеглась.
— В его кабинете, я полагаю. Или в кабинете его матери. У тебя не будет
проблем найти его, — она отстраняюще помахала рукой.
— Правда? Я думаю, что будет очень трудно найти моего отца. Не бегать
же от отеля к отелю, от одного ночного клуба к другому, чтобы слушать
гастролеров?
— Что? — Она снова открыла свои глаза. — О чем ты говоришь?
— Я говорю о моем настоящем отце... В конце концов, моем настоящем
отце. О том, который был у бассейна.
Мои слова попали точно в цель. Я уловила выражение растерянности на ее лице.
В конце концов, я не должна отвечать за ее прошлое и испытывать стыд.
Она смотрела на меня, не понимая, потом поднесла руки к груди.
— Ты не имеешь в виду мистера Лонгчэмпа? Ты ведь не называешь его своим
отцом, нет? — Я покачала головой. — Тогда о чем ты говоришь? Я не
могу понять. — Ее ресницы задрожали. — От этого я могу упасть в
обморок.
— Только не падайте, пока не скажете мне правду, мама, — требовала
я. — Я не уйду, пока вы этого не сделаете. Это я обещаю.
— Какую правду? Что такое ты несешь? Что теперь тебе наговорили? С кем
ты разговаривала? Где Рэндольф? — Она посмотрела на дверь, словно он
находился за ней.
— Вы не хотите, чтобы он присутствовал здесь, — сказала я. —
Если только он не знал об этом все время. Как могли вы отдать меня? —
спросила я. — Как могли вы позволить кому-то забрать вашего ребенка?
— Позволить... кому-то?
Я с отвращением покачала головой.
— Вы всегда были такой слабой и эгоцентричной? Вы позволили ей
заставить вас отдать меня. Вы совершили сделку...
— Кто внушил тебе всю эту ложь?
— Никто не внушил мне никакую ложь, мама. Я только что вернулась от
миссис Дальтон. — Ее гневный взгляд потух. — Да, от миссис
Дальтон, которая была моей сиделкой, на которую, как вы сказали, бабушка
возложила вину. Вы просто хотели перенести ответственность на кого-то
другого. Если бабушка винила ее, то почему она выдала ей годовое жалованье?
И почему после этого ее снова наняли, чтобы ухаживать за Клэр Сю?
— Нет смысла пытаться придумывать другую ложь, чтобы покрыть
эту, — быстро добавила я, когда увидела, что она собирается начать
говорить. Лучше было держать ее в растерянности. Прежде чем она могла
собраться с духом и, защищаясь, нагородить новую ложь. — Миссис Дальтон
очень больна и хочет найти примирение с Богом. Она сожалеет о своем участии
в этом заговоре и желает рассказать кому-нибудь теперь всю правду. Почему вы
сделали это? Как могли вы позволить кому-то забрать вашего собственного
ребенка?
— Что тебе наговорила миссис Дальтон? Она больна, она могла уже впасть
в безумие. Почему вообще ты пошла разговаривать с этой женщиной? Кто послал
тебя туда?
— Она больна, но она не впала в безумие. И здесь, в отеле, есть другие
люди, которые могут подтвердить ее рассказ, — отрезала я. — Меня
тошнит от этой лжи, от жизни в сплошной лжи.
Вы лежите здесь в постели, притворяясь слабой, усталой и нервной, только для
того, чтобы спрятать себя от правды, — сказала я. — Ладно, меня
это не касается. Делайте то, что хотите, но больше мне не лгите. Не
притворяйтесь, что любите меня и что скучали по мне, и что жалеете меня за
то, что меня забрали отсюда, что я жила бедной, трудной жизнью. Вы послали
меня в такую жизнь. Разве не вы? Разве не вы? — закричала я. Она
моргнула и посмотрела на меня так, словно вот-вот зальется слезами. — Я
хочу правды! — кричала я.
— О, Господи, — она закрыла лицо ладонями.
— Плач и притворство не спасут вас на этот раз, мама. Вы сделали
ужасную вещь, и я имею право знать правду. — Она покачала
головой. — Расскажите мне, — настаивала я, — я не уйду, пока
вы этого не сделаете.
Она медленно отняла руки от лица. Это было изменившееся лицо, и не только
потому, что слезы размыли косметику и от подведенных век побежали струи. У
нее в глазах было усталое выражение поражения, губы дрожали. Она кивнула и
повернулась ко мне. Она выглядела даже моложе, больше походила на маленькую
девочку, которую поймали за тем, что она делала что-то нехорошее.
— Ты не должна думать обо мне плохо, — сказала она тоненьким,
детским голосом, — я не хотела сделать ничего плохого, нет. — Она
сложила губы дудочкой и подняла голову, как это сделал бы пятилетний
ребенок.
— Просто расскажите мне, что произошло в действительности, мама.
Пожалуйста.
Она взглянула на дверь, потом подвинулась ко мне ближе и понизила голос до
шепота.
— Рэндольф не знает. Это разобьет его сердце. Он очень любит меня,
почти так же, как любит свою мать, но он ничем не может помочь. Не может.
— Значит, это вы отдали меня? — спросила я, почувствовав, как
подступает тошнота. До самого этого момента... этого момента истины... Я не
хотела поверить тому, что мне рассказали. — Вы позволили Орману и Салли
Джин Лонгчэмпам взять меня?
— Я должна была, — прошептала она. — Она заставила меня.
Краем глаза она взглянула на дверь. Она как маленькая девочка пыталась
свалить свою вину на другую маленькую девочку. Моя ярость утихла. Было в ней
что-то тоскливое и печальное.
— Ты не должна обвинять меня, Дон, пожалуйста, — умоляла
она. — Ты не должна. Я не хотела делать этого, честно, но она сказала
мне, что если я не сделаю этого, она расскажет Рэндольфу и подвергнет меня
позору. Куда бы я пошла? Что бы я делала. Люди бы меня ненавидели. Все
уважают и боятся ее, — зло добавила она. — Они бы поверили всему,
что она сказала.
— Значит, вы занимались любовью с другим мужчиной и забеременели
мной? — спросила я.
— Рэндольф всегда был так занят отелем. Он был влюблен в этот
отель, — пожаловалась она. — Ты не имеешь никакого представления,
как тяжело мне было в те дни, — ее лицо перекосилось. Глаза наполнились
слезами. — Я была молода, красива, полна энергии, и мне хотелось всего,
но Рэндольф всегда был так занят. Его мать всегда говорила ему, сделай то
или сделай это, а если я хотела куда-то пойти или сделать что-то, он всегда
должен был спросить разрешения у своей матери. Она управляла нашими жизнями,
словно какая-нибудь королева.
Я не собиралась просто сидеть здесь все время. У него никогда не было
времени для меня! — воскликнула она возмущенно. — Никогда! Это
было несправедливо. Он никогда не говорил мне, что так будет, когда ухаживал
за мной. Я была обманута. Да, — сказала она, оттачивая свою
теорию, — я была обманута, введена в заблуждение. Он был одним мужчиной
за пределами отеля, и другим внутри его. Внутри он был тем, чего хотела от
него его мать, и не имело значения, что я говорила или делала. Поэтому меня
нельзя винить, — заключила она. — Это, в действительности, целиком
его вина... ее вина. — Слезы потекли по ее лицу. — Разве ты этого
не понимаешь? Меня не надо винить.
— Она сказала вам, что вы должны отдать меня, и вы согласились, —
проговорила я тоном адвоката, подвергшего свидетеля перекрестному допросу в
суде. Но я и чувствовала себя адвокатом особого рода, потому что я
действовала как представитель Салли Джин и Ормана Лонгчэмпа, да и самой
себя.
— Я вынуждена была согласиться. Что еще я могла сделать?
— Вы могли сказать
нет
. Вы могли воевать за меня и сказать ей, что я
ваш ребенок. Вы могли сказать ей нет, нет и нет! — дико закричала я, но
это было все равно, что заставлять четырехлетнего ребенка вести себя, как
взрослый. Мать улыбнулась сквозь слезы и кивнула.
— Ты права, ты права. Я была плохой, очень плохой! Но сейчас все в
порядке. Ты вернулась. Все в порядке. Давай больше не будем говорить об
этом. Давай говорить о приятных вещах, радостных вещах. Пожалуйста!
Она коснулась моей руки и глубоко вздохнула. Выражение ее лица изменилось,
словно все то, что мы обсуждали, мгновенно забыто и не представляет какой-
либо важности.
— Я тут думала, что ты должна что-то сделать со своими волосами и,
может быть, пойти и купить тебе какую-то красивую одежду. И новые туфли и
кое-какие украшения. Ты не должна носить все то, что осталось от Клэр Сю.
Сейчас ты должна иметь свои собственные вещи. Тебе это понравится? —
спросила она.
Я покачала головой. Она действительно была ребенком. Возможно, она всегда
была такой, вот почему моя бабушка так легко подчинила ее себе.
— Но я сейчас так устала, — сказала она. — Я уверена, что это
все из-за нового лекарства. Я сейчас хочу лишь на время закрыть
глаза, — она откинула голову на подушку. — И отдохнуть,
отдохнуть. — Она опять открыла глаза и посмотрела на меня. — Если
ты увидишь своего отца, пожалуйста, скажи ему, чтобы он позвал доктора. Мне
надо заменить лекарство.
Я смотрела на нее сверху. У нее было лицо маленькой девочки, лицо,
вызывающее сочувствие и сожаление.
— Спасибо, дорогая, — сказала она и закрыла глаза.
Я повернулась и пошла. Не было смысла кричать больше на нее или предъявлять
ей какие-либо требования. В своем роде она была инвалидом, не такой больной,
как миссис Дальтон, но просто закрытой от реальности. Я дошла до двери.
— Дон? — позвала она.
— Да, мама.
— Я сожалею, — сказала она и снова закрыла глаза.
— Я тоже, мама. Я тоже.
Всю свою жизнь, — думала я, спускаясь по лестнице, — я имела дело
с событиями, которые находились вне моего контроля. Как младенец, как
ребенок, как молодая девушка я всегда зависела от взрослых и должна была
делать то, чего они хотели, или как меня учили. Их решения, их действия, их
грехи как ветер сдували меня с одного места на другое. Даже те, кто
действительно любил меня, могли поворачиваться и направляться только в
определенные места. Это было истиной и для Джимми, и уж определенно для
Ферн. События, которые начались до нашего рождения, уже определяли, кем и
чем мы должны...
Закладка в соц.сетях
