Жанр: Любовные романы
Рассвет
...ержаться. Прости меня, — умолял
он.
Я обернулась и посмотрела на него, он выглядел потрясенным.
— Я обещаю, что больше так не сделаю, — повторил он, улыбнулся и
сделал шаг ко мне. — Я просто хотел обнять тебя и убедиться, что могу
быть с тобой как с сестрой, утешать или ободрять тебя, но не... не
прикасаться к тебе подобным образом. — Он отклонил голову, полный
раскаяния. — Кажется, я не должен был так скоро приводить тебя сюда.
Он ждал, глаза его были полны надежды на то, что я не соглашусь с ним и
захочу забыть правду.
— Давай уйдем, Филип, — попросила я.
Когда его руки обнимали меня и крепко прижимали к себе, больше всего на
свете я жаждала удовлетворения моих романтических желаний. А теперь я тоже
была испугана, боялась того, что жило внутри меня.
Он быстро протянул руку и дернул за провод, опустив вокруг завесу темноты.
Затем схватил меня за руку.
— В темноте мы можем притвориться, что мы не брат и сестра. Ты не
видишь меня, а я тебя. — Его объятия стали крепче.
— Филип!
— Просто шутка, — сказал он и засмеялся. Он отпустил меня, и я
попятилась к двери.
Я поспешила наружу и ждала, пока он закроет дверь и пойдет следом. Как
только он сделал это, мы начали подниматься по цементным ступеням. Но как
раз в этот миг перед нами мелькнула тень и мы оба, подняв глаза, встретили
осуждающий взгляд бабушки Катлер.
Разгневанная, она смотрела на нас сверху и казалась еще выше и значительнее.
— Клэр Сю подумала, что вы двое можете быть здесь, — выдавила
она. — Я иду в свой офис, Евгения, и хочу увидеть тебя там через пять
минут. Филип, ты нужен Коллинзу в столовой сию же минуту.
Она повернулась и быстро ушла.
Сердце мое готово было выпрыгнуть из груди, горячая краска залила лицо,
казалось, что щеки вот-вот вспыхнут. Филип повернулся ко мне, на его лице
были написаны страх и смущение. Что случилось с сильным уверенным взглядом,
который так часто освещал лицо этого юноши в школе? Он выглядел таким слабым
и ничтожным. Он посмотрел вслед бабушке и перевел глаза на меня.
— Я... я очень сожалею. Мне лучшей уйти, — запинаясь, пробормотал
он.
— Филип! — закричала я, но он перепрыгнул через ступеньки и
поспешил прочь.
Я глубоко вздохнула и медленно поднялась по ступенькам. Тяжелое серое облако
закрыло теплое послеполуденное солнце, пронзило холодом мое сердце.
Клэр Сю самодовольно улыбнулась мне со своего места за стойкой регистрации,
когда я шла через вестибюль в офис бабушки Катлер. Очевидно, она все еще
ревновала и была расстроена тем, что родителям понравилась моя игра на
пианино, а также из-за аплодисментов, которыми меня наградили гости за песню
в честь бабушки Катлер в день ее рождения. Я постучала в дверь офиса и
вошла. Я увидела, что она сидит за столом, — прямая, плечи напряжены,
руки на подлокотниках кресла. Она напоминала члена верховного суда. Я стояла
перед ней, пружина внутри меня сжалась так туго, что я боялась сломаться и
расплакаться.
— Садись, — холодным голосом приказала она и указала кивком головы
на кресло перед столом. Я скользнула в кресло, крепко сжав подлокотники, и
нервно смотрела на нее. — Евгения, — произнесла она, слегка
повернув голову, — я собираюсь задать тебе этот вопрос только один раз.
Что происходит между тобой и твоим братом?
— Между нами?
— Не заставляй меня давать определение каждому слову и произносить
неслыханные вещи, — прорычала она. — Я знаю, что в
Эмерсон
Пибоди
, до того как он узнал правду о тебе, Филип считал тебя одной из
своих подружек, и ты, вполне понятно, отвечала ему. Произошло ли между вами
что-нибудь, чего могла бы стыдиться наша семья? — спросила она,
вопросительно приподнимая брови.
Казалось, мое сердце остановилось. Я ждала, когда хаос в моих мыслях
прояснится. Жар охватил меня, поднимаясь в груди, к горлу подступил комок,
он душил меня. Меня лихорадило. Сначала язык отказывался мне повиноваться,
но так как молчание затягивалось и становилось все тяжелее, я проглотила
комок в горле и справилась с дыханием.
— Совершенно ничего, — ответила я таким низким голосом, что едва
узнала его. — Как можно спрашивать о таких ужасных вещах!
— Было бы гораздо ужаснее, если бы тебе было в чем признаваться, —
возразила бабушка. Ее острый пронзительный взгляд задержался на мне в
глубоком раздумье. — Филип — здоровый молодой человек, — начала
она, — и как все юноши, он напоминает дикую лошадь, только что вставшую
на ноги. Я думала, что у тебя достаточно здравого смысла, чтобы понять мою
мысль. — Она ждала подтверждения с моей стороны, но я лишь смотрела на
нее, прикусив нижнюю губу. — И у тебя есть привлекательные женские
качества, против которых не могут устоять большинство мужчин, —
добавила она презрительно. — Поэтому на тебе лежит больше
ответственности за приличное поведение.
— Мы не сделали ничего плохого, — настаивала я, не в состоянии
больше сдержать слезы, закипавшие на глазах.
— И я хочу, чтобы все так и оставалось, — она кивнула
головой. — С сегодняшнего дня и впредь я запрещаю тебе оставаться с ним
наедине, поняла? Вы не можете заходить в комнаты отеля вместе, и ты не
должна приглашать его в свою комнату, если там не будет третьего лица.
— Это несправедливо. Мы наказаны, хотя не сделали ничего плохого.
— Это просто меры предосторожности, — сказала она и добавила более
рассудительным тоном, — до тех пор, пока вы не сможете вести себя как
обычные брат и сестра. Вы должны помнить, насколько необычными были и
остаются обстоятельства. Я знаю, что это к лучшему.
— Вы знаете, что будет лучшим? Почему вы знаете, что является лучшим
для других? Вы не можете говорить всем и каждому как жить, как действовать,
даже как разговаривать друг с другом, — вспыхнула я, ярость поднималась
во мне как разбуженный великан. — Я не хочу вас слушать.
— Ты только создашь трудности для себя и Филипа, — пригрозила она.
Где же мои родители? Почему, по крайней мере, мой отец не участвует в этой
беседе? Разве они только марионетки? Неужели моя бабушка дергает за ниточки
и тоже управляет их жизнями?
— А теперь, — сказала она, переменив позу и меняя тон голоса, как-
будто вопрос был окончательно решен, — я дала тебе достаточно времени,
чтобы приспособиться к новому окружению и новым обязанностям, но ты все еще
продолжаешь сохранять свои старые привычки.
— Какие старые привычки?
Она наклонилась вперед и приоткрыла что-то на своем столе.
— Это дурацкое имя, например. Тебе удалось смутить моих сотрудников.
Необходимо положить конец этой ерунде. Большинство девушек, которые вели
полуголодное существование, и которое вынуждена была вести ты, были бы более
чем благодарны за то, что у тебя есть сейчас. Я хотела бы видеть хоть какие-
то признаки твоей благодарности. Ты можешь доказать это, если будешь носить
этот знак на своей форме: так или иначе большинство моих сотрудников это
делают.
— Что это? Я наклонилась вперед, и она повернула табличку ко мне. Это
была маленькая медная пластинка, на которой отчетливо красовались черные
буквы — ЕВГЕНИЯ. В тот же миг мое сердце превратилось в глухо стучащий
тяжелый свинцовый барабан. Щеки вспыхнули, казалось, мою кожу охватил огонь.
Я подумала, что она пытается заклеймить меня, превратить меня в побежденную,
в собственность, доказать всем в отеле, что она может делать со мной все,
что захочет.
— Я никогда не буду это носить, — сказала я вызывающе. —
Лучше пусть меня отправят жить в другую семью.
Она покачала головой и презрительно приподняла уголки губ.
— Ты будешь ее носить, и тебя не отправят на воспитание в другую семью,
хотя кто знает... Я бы с радостью отправила тебя, если бы думала, что это
прекратит суматоху. Я надеялась, что ты уже поняла, что это твоя жизнь и что
ты должна жить согласно установленным для тебя правилам. Я надеялась, что со
временем ты каким-нибудь образом впишешься в наш мир и станешь частью этой
достойной семьи. Теперь я понимаю, что из-за своего убогого воспитания ты не
сможешь адаптироваться здесь так быстро, как я бы того хотела. Несмотря на
определенные качества и таланты, говорящие в твою пользу, ты продолжаешь
следовать своим диким и грубым привычкам.
— Я никогда не поменяю свое имя, — решительно произнесла я. Она
посмотрела на меня и кивнула головой.
— Очень хорошо. Ты вернешься в свою комнату и останешься там, пока не
изменишь свое мнение и не согласишься прикрепить эту табличку к своей форме.
До тех пор ты не будешь выходить на работу и не будешь ходить на кухню за
едой. Никто не будет также носить тебе еду.
— Мои отец и мать не позволят вам так поступить, — сказала я. Эти
слова вызвали улыбку на ее лице. — Они не позволят! — закричала я
сквозь слезы. — Они любят меня. Они хотят, чтобы мы стали одной
семьей. — Слезы текли по моим щекам.
— Конечно, мы будем одной семьей; мы и так уже единая семья, достойная
семья, но для того, чтобы ты стала ее частью, тебе необходимо отказаться от
своего позорного прошлого. А теперь, после того как ты прикрепишь пластинку
с именем и примиришься с фактом своего происхождения...
— Я этого не сделаю. — Я вытерла слезы кулачками и покачала
головой. — Не сделаю, — прошептала я.
Бабушка не обратила внимания на мои слова.
— После того как ты наденешь пластинку с именем, — повторила она
сквозь зубы, — ты вернешься к своим обязанностям. — Она
внимательно оглядела меня. — Посмотрим, — от ее голоса мои колени
задрожали. — Все в отеле узнают, что ты отказалась подчиняться. Никто
не будет разговаривать или дружить с тобой, пока ты не подчинишься. Ты
избавишь себя и остальных от больших хлопот, Евгения, — она протянула
мне табличку. Я покачала головой.
— Мой отец не позволит вам сделать это.
— Твой отец, — сказала она с такой силой, что мои глаза
расширились. — Это еще одна проблема, за которую ты упорно цепляешься.
Ты уже знаешь, какие ужасные вещи совершил Орман Лонгчэмп, и ты все равно
хочешь поддерживать с ним связь.
Я подняла глаза. Она откинулась назад и, открыв ящик стола, вытащила письмо,
которое я написала и передала отцу для отправки. Мое сердце подпрыгнуло и
ухнуло вниз. Как мой отец мог передать ей это письмо, я же объяснила,
насколько оно важно для меня. О, неужели в этом ужасном месте я никому не
могу доверять?
— Я запрещаю тебе поддерживать отношения с этим человеком, с этим
похитителем детей. — Она перебросила письмо через стол. — Возьми
это и отправляйся в свою комнату. И не выходи из нее даже поесть. Когда ты
будешь готова стать частью этой семьи, этого отеля и этого большого
наследства, возвращайся за своей пластинкой. Я не хочу тебя видеть, пока ты
этого не сделаешь. Ты можешь идти. — Она занялась бумагами на столе.
Ноги не подчинялись мне и отказывались двигаться. Я почувствовала себя
парализованной в кресле. Ее сила казалась такой внушительной. Как я могу
даже надеяться победить ее? Она управляла отелем и семьей как королева, и я,
все еще самый низший член семьи, была возвращена в ее королевство, во многих
отношениях гораздо большая пленница, чем папа, который сидел в тюрьме.
Я еле встала, ноги дрожали. Я хотела убежать из ее офиса и исчезнуть из
отеля, но куда я могла бы пойти? Куда мне идти? Кто примет меня? Я никогда
не знала о родственниках мамы и папы в Джорджии, а они, насколько я знала,
даже никогда и не слышали ни обо мне, ни о Джимми или Ферн.
Если я просто
сбегу, бабушка пошлет за мной полицию, — подумала я. — Или нет,
может быть она обрадуется. Все же она будет вынуждена проинформировать
полицию, и я буду очень скоро найдена и возвращена
.
Любой человек посчитает меня неблагодарной, неумытой дикой замарашкой,
которую нужно воспитывать, сломать и превратить в юную леди. Бабушка будет
выглядеть как оскорбленная и любящая глава семейства. Никто не захочет иметь
со мной дело, пока я ей не подчинюсь и не стану тем, кем она хочет меня
видеть.
Я опустила голову. К кому я могу обратиться за помощью?
Никогда прежде мне так не хватало Джимми, чем в этот момент. Я скучала по
его прищуренным глазам, когда он задумывался над чем-то. Мне не хватало его
твердой улыбки, когда он был уверен, что говорит правильные вещи. Мне не
хватало теплоты его темных глаз, когда он смотрел на меня любящим взглядом.
Я вспоминала, как он обещал всегда быть рядом, если я буду в нем нуждаться,
и как он поклялся всегда защищать меня. Как мне не хватало ощущения
безопасности, которое я чувствовала бы, зная, что он рядом и наблюдает за
мной.
Я распахнула дверь офиса и, не оглядываясь, вышла. В вестибюле отеля было
много гостей. Многие оживленно беседовали. Я видела детей и подростков,
стоящих рядом с родителями. Как и все остальные гости, они были прекрасно
одеты, счастливы и выглядели богатыми. Все были взволнованы и радостны. Они
все вместе наслаждались отдыхом. На мгновение я остановилась, с тоской и
завистью глядя на эти счастливые семьи. Почему они такие удачливые? Что они
сделали для того, чтобы родиться в этом мире, и почему я оказалась в этом
противоречивом урагане: отцы и матери, которые не были настоящими
родителями, братья и сестры, которые не были настоящими братьями и сестрами.
И бабушка, которая была настоящим тираном.
С опущенной головой я пересекла вестибюль и направилась в свою комнату,
которая отныне превращалась в мою тюрьму. Но я приняла твердое решение. Я
лучше умру, чем откажусь от своего имени, даже если оно было ненастоящим. Я
подумала, что иногда мы больше нуждаемся в обмане, чем в правде.
Глава 12
Молитвы услышаны По пути в свою комнату я остановилась у лестницы, которая вела в покои моих
родителей. Я все еще ощущала холод из-за предательства моего отца, но
подумала, что, по крайней мере, моя мать должна узнать, как бабушка
собирается поступить со мной. Помедлив, я бросилась вверх по лестнице и
наткнулась на миссис Бостон, которая только что отнесла моей матери ее ужин.
— Она плохо себя чувствует? — спросила я.
— А разве может быть по-другому? — ответил мне ее взгляд.
Когда она ушла, я тихонько постучала в дверь и вошла в спальню моей матери.
— Дон? Как хорошо! — произнесла она, подняв глаза от подноса с
едой.
Ужин стоял на кроватном столике, а она, как обычно, сидела, откинувшись на
подушки. И как всегда лицо ее было подкрашено, будто она собиралась
отбросить покрывала и, сунув ноги в туфельки, отправиться на вечеринку или
на танцы. На ней была мягкая шелковая ночная рубашка с воротничком из
серебристого кружева. На пальцах и запястьях — кольца и браслеты. В ушах —
золотые сережки.
— Ты пришла, чтобы порадовать меня музыкой за ужином? — спросила
она, улыбаясь.
У нее было ангельское лицо, глаза выдавали хрупкость ее натуры. Мне
захотелось выполнить ее просьбу — поиграть на пианино и уйти, не рассказывая
ей обо всех ужасных событиях.
— Я собиралась спуститься и поужинать вместе со всеми, но когда я
начала одеваться, у меня вдруг ужасно разболелась голова. Боль немного
утихла сейчас, но боюсь, как бы она не вернулась вновь. Подойди сюда, сядь
на минутку и поговори со мной пока я ем, — попросила она, указывая на
кресло.
Я подтащила кресло поближе к кровати. Она продолжала улыбаться и начала
есть, разрезая еду на крошечные кусочки и затем отправляя ее в рот как
маленькая птичка. Она закатила глаза как-будто усилие, потребовавшееся для
пережевывания пищи, совершенно измучило ее. Затем глубоко вздохнула.
— Разве тебе не хотелось когда-нибудь пропустить еду, заснуть и
проснуться сытой? Еда может быть настоящей пыткой, особенно в отеле. Люди
обращают так много внимания на то, что они едят. Это превращается для них в
самое важное. Ты не замечала?
— Мне придется пропускать еду, — начала я, хватаясь за
ниточку. — Но не потому что я этого хочу.
— Что? — Она перестала улыбаться, заметив настойчивость в моих
глазах. — Что-то не так? О, пожалуйста, не говори мне, что произошло
что-то нехорошее, — умоляла она, роняя вилку и прижимая ладони к груди.
— Я должна тебе сказать, — настаивала я. — Ты моя мать, и мне
просто не к кому больше обратиться.
— Ты больна? У тебя ужасные колики в животе? Это твое особое время
месяца? — спрашивала она и продолжала ковырять еду вилкой и внимательно
изучая каждый кусочек, прежде чем быстро отправить его в рот. — Ничто
не вызывает у меня большего раздражения и отвращения. Во время месячных я не
вылезаю из постели. Мужчины просто не понимают, насколько им повезло, что им
не приходится страдать от этого. Если в это время Рэндольф сердится на меня,
я просто напоминаю ему об этом и он сразу же замолкает.
— Это не то. Я хотела бы, чтобы это было так, — возразила я. Она
перестала жевать и уставилась на меня.
— Ты говорила со своим отцом? Он послал тебя к доктору?
— Я не больна, мама. Ну не в том смысле. Я просто пришла сюда после
беседы с бабушкой.
— О, — вздохнула она, будто мой ответ все объяснил.
— Она хочет, чтобы я носила пластинку с именем Евгения на форме, —
объяснила я. Я не стала упоминать бабушкиных слов о Филипе не только потому,
что мне не хотелось смущать ее, но и потому, что сама не могла вынести
подобного разговора.
— О, дорогая, — она посмотрела на свою еду, затем снова уронила
вилку и отставила поднос. — Я не могу есть, когда возникают такие
неприятности. Доктор говорит, что это повредит моему пищеварению и у меня
будут жуткие желудочные спазмы.
— Мне очень жаль. Я не хотела помешать твоему ужину.
— Ну, ты это сделала, — вдруг резко сказала она. —
Пожалуйста, не говори больше об этих вещах.
— Но... бабушка Катлер велела мне оставаться в своей комнате до тех
пор, пока я не соглашусь носить пластинку, и она запретила приносить мне
еду. Персонал определенно не будет обслуживать меня, если она им это
прикажет.
— Запретить кормить тебя? — Она покачала головой и посмотрела в
сторону.
— Ты не можешь поговорить с ней обо мне? — Попросила я.
— Ты должна была пойти к своему отцу, — ответила она, все еще не
глядя на меня.
— Я не могу. Все равно он ничего не сделает, чтобы мне помочь, —
пожаловалась я. — Я дала ему письмо для... для человека, который
называл себя моим отцом, и он обещал, что отправит его, но вместо этого, он
отдал письмо бабушке Катлер.
Она кивнула головой и обернулась ко мне, на лице ее была уже другая улыбка.
Она была больше похожа на презрительную гримасу.
— Это меня не удивляет. Он легко дает обещания, а затем забывает, что
обещал. Но почему ты захотела отправить письмо Орману Лонгчэмпу после того,
как узнала, что он сделал?
— Потому... потому что я хотела, чтобы он рассказал мне о причинах,
заставивших его это сделать. Я все еще этого не понимаю, и у меня не было
возможности по-настоящему поговорить с ним, прежде чем полиция забрала меня
и привезла сюда. Но бабушка Катлер не позволяет мне поддерживать с ним
никаких контактов, — сказала я и протянула конверт.
— Почему ты отдала его Рэндольфу? — спросила мать, в ее глазах
внезапно вспыхнуло подозрение.
— Я не знала, куда его отправить, и он обещал, что все разузнает и
сделает это для меня.
— Он не должен был давать тебе таких обещаний. — Мать на мгновение
задумалась, — ее взгляд стал отрешенным.
— И что я должна делать? — воскликнула я, надеясь, что она
выполнит свой долг как моя мать и возьмет на себя ответственность за то, что
произошло со мной. Но вместо этого она беспомощно опустила глаза.
— Надень эту табличку и снимай ее, когда ты не на работе, —
ответила она.
— Но почему бабушка должна говорить мне, что делать? Ведь это ты моя
мать, не так ли?
Она подняла глаза, ставшие еще темнее и печальнее.
— Да, — отозвалась она мягко. — Я твоя мать, но я не так
крепка, как раньше.
— Почему нет? — Я была расстроена до глубины души ее
слабостью. — Когда ты заболела? После того, как меня похитили?
Мать снова откинулась на подушки.
— Да, — ответила она, глядя в потолок. — После этого моя
жизнь изменилась. — Она глубоко вздохнула.
— Мне очень жаль, — сказала я. — Но я не понимаю. Именно
поэтому я написала человеку, вырастившему меня, которого я считала своим
папой. Откуда я была похищена? Из больницы? Или ты уже привезла меня домой?
— Ты была здесь. Это случилось поздно ночью, когда мы все спали. Один
из люксов, которые мы держим закрытыми, был твоей детской. Мы так красиво
оформили ее. — Она улыбнулась при этом воспоминании. — Красивые
обои, ковры и новая мебель. Каждый день во время моей беременности Рэндольф
покупал какую-то детскую игрушку или что-то, чтобы повесить на стенку.
Конечно, он нанял и няню. Ее звали миссис Дальтон. У нее было двое своих
детей, но они уже выросли и у них началась своя собственная жизнь, поэтому
она могла здесь жить. Она провела здесь всего три дня. После того как тебя
похитили, Рэндольф хотел, чтобы она осталась. Он всегда надеялся, что ты
будешь найдена и возвращена, но бабушка Катлер рассчитала ее, обвинив ее в
небрежном отношении к своим обязанностям. Рэндольф был очень огорчен всем
этим и считал, что неправильно обвинять ее, но он не мог ничего сделать.
Она глубоко вздохнула, закрыла глаза, затем открыла их и покачала головой.
— Он стоял здесь, в дверях, и плакал как ребенок. Он так любил
тебя. — Она повернулась ко мне. — Никогда не видела, чтобы
взрослый человек вел себя так по-детски, когда ты родилась. Если бы он мог
проводить с тобой все двадцать четыре часа в сутки, то он бы это сделал. Ты
знаешь, что родилась с золотыми волосиками? Ты была такая маленькая, слишком
маленькая, чтобы сразу забирать тебя домой. Потом Рэндольф все повторял, что
лучше бы ты была поменьше. Тогда, может быть, мы не потеряли бы тебя. Он не
отказался от поисков и надежды отыскать тебя. Любая ложная тревога
заставляла его отправляться в путь по всей стране. В конце концов бабушка
Катлер решила положить конец этим надеждам.
— Она поставила памятник, — сказала я.
— Я не знала, что тебе известно об этом, — произнесла мать, глаза
ее расширились от удивления.
— Я его видела. Почему ты и отец позволили бабушке Катлер это сделать?
Я же не умерла.
— Бабушка Катлер всегда была женщиной с сильной волей. Отец Рэндольфа
говорил, что она цепкая, как корни дерева, и твердая, как кора. Она
настаивала, чтобы мы посмотрели фактам в лицо и продолжали нашу жизнь.
— Но разве это не было ужасно для тебя? Почему ты согласилась сделать
подобное? — повторила я. Я не могла представить себе, как мать могла
согласиться символически похоронить своего ребенка, не зная наверняка, жив
он или умер.
— Это была простая короткая церемония. Присутствовали только члены
семьи, и это помогло, — ответила она. — После этого Рэндольф
перестал надеяться и у нас повилась Клэр Сю.
— Вы позволили ей заставить вас сдаться и забыть меня.
— Ты еще слишком молода, чтобы понять подобные вещи, дорогая, —
защищалась она. Я посмотрела на свою мать. —
Есть вещи, которые можно
понять и оценить независимо от возраста. Одной из них является любовь матери
к своему ребенку, — промелькнуло у меня в голове. Моя мама никогда бы
не позволила ...
Закладка в соц.сетях
