Жанр: Любовные романы
Великолепная маркиза
...тельным взглядом, изящными
руками, обладавший врожденной элегантностью. Барон вспомнил его фамилию —
Гете. Он был литератором и поэтом, и де Бац нашел, что с ним необыкновенно
приятно разговаривать.
— Наши принцы собираются ужинать, герр барон, — сообщил ему Гете
на не слишком совершенном французском. — Они уже перешли в столовую, и
я пришел, чтобы пригласить вас присоединиться к ним.
Де Бац прислушался к громким голосам, скрипу стульев, звяканью посуды. Он
намеревался обсудить сражение с герцогом Брауншвейгским, но делить хлеб с
человеком, в чьей порядочности он сомневался, барон не имел ни малейшего
желания.
— Благодарю вас, господин советник, но я не голоден. И потом, я не
хотел бы показаться навязчивым.
— Вы не хотите ужинать с немцами, потому что вы француз?
— Вы проницательны. Пусть я предан только королю, но те, с кем прусские
войска обменялись вы стрелами из пушек, все же остаются моими
соотечественниками. Я предпочитаю подождать, чтобы его высочество мог меня
принять, как я просил...
— Вы можете прождать очень долго.
— Поверьте мне, это не имеет никакого значения!
Мне здесь будет очень удобно, — добавил он, указывая на одну из резных
дубовых скамей.
— Тогда я составлю вам компанию, — сказал Гете, направляясь к
скамье.
— Не беспокойтесь, прошу вас! Вы не должны ради меня лишать себя ужина!
— Сколько их было! Во-первых, я, как и вы, не хочу есть...
— Умоляю вас, господин фон Гете, оставьте это! Вы меня смущаете!
— Для немца быть вежливым значит лгать. Я вам не лгу: я не голоден. И
потом, вы меня интересуете. Когда во время битвы грохочут пушки, так
непросто расслышать друг друга.
— Вы и в самом деле приняли это за битву?
— Я знаю, что сражение не соответствовало правилам ведения боя. И
именно поэтому оно меня заворожило. А теперь, барон, скажите мне, кто, по-
вашему, оказался победителем?
Де Бац не смог не ответить на улыбку этого человека, настолько она оказалась
заразительной, и подумал, что это привилегия поэтов рассуждать обо всем с
юношеской непосредственностью.
— Трудно сказать. С моей точки зрения, никто, потому что герцог
отказался от рукопашной схватки. Ваши солдаты остались на позициях, французы
тоже. Завтра увидим.
— Вы полагаете, что канонада начнется снова? Это может длиться долго...
— Надеюсь, что нет. Для нас, людей, хранящих верность королю Франции,
время очень дорого. Ему грозит смертельная опасность, и если ему не прийти
на помощь как можно скорее...
Поэт встретился взглядом с бароном.
— Боюсь, что вы будете разочарованы, — медленно произнес
он. — Насколько мне известно, герцог полагает, что продвижение к
Парижу, когда солдаты больны, плохо вооружены, одеты в летнюю форму, было бы
безумием. Надо все обдумать, перейти на новые позиции...
— У вас сейчас наилучшие позиции. Вы удерживаете дорогу на Париж.
— Но мы отрезаны от наших тылов. Австрийцы подошли только сегодня, и
они не в лучшей форме, чем мы.
И тут де Баца словно осенило. Он мысленно обругал себя идиотом. Этот
очаровательный человек отказался от ужина не ради удовольствия беседовать с
ним. Он пришел подготовить его к встрече с герцогом Брауншвейгским и,
возможно, попытаться отговорить де Баца от этого разговора. Проявив больше
тонкости, чем мог предположить барон, герцог послал к нему поэта, полагая,
что его де Бац выслушает охотнее. Барон встал.
— Господин советник, — твердо, но вежливо сказал Жан де
Бац, — я вам крайне признателен за то, что вы попытались скрасить мне
минуты ожидания. Но время идет, и я не могу ждать долее. Я должен выяснить
намерения его высочества и его величества короля Фридриха Вильгельма...
— О, я полагаю, что они думают одинаково и обо всем уже договорились!
— Что ж, мне остается только надеяться, что его высочество окажет мне
честь и сам сообщит мне об этом, не заставляя меня больше ждать. Даже в
таком приятном обществе. Я тоже должен отдать распоряжения и смогу уехать
только в том случае, если буду убежден в тщетности моих усилий.
Вздохнув, Гете тоже встал.
— Вы так легко не сдаетесь, верно? Даже если я скажу вам, что вы
добиваетесь невозможного...
— Мне это слово незнакомо. Окажите мне любезность, попросите герцога
принять меня незамедлительно. Не стоит больше откладывать. Потому что даже
если герцога это не волнует — и мне известно, почему это так, — с
нажимом добавил барон, — я должен вернуться в Париж как можно быстрее.
Я должен спасти моего короля!
Гете помолчал минуту. Он снова взглянул в глаза де Баца, потом, положив
сочувственно руку ему на плечо, вздохнул:
— Иду. Господин барон, я искренне восхищаюсь людьми, которые мечтают о
невозможном.
Глава 8
АНГЕЛ ПО ИМЕНИ ПИТУ Когда де Баца наконец проводили к герцогу, тот уже вернулся к созерцанию
портрета Людовика XIV. Казалось, великий король буквально завораживал его.
Герцог Брауншвейгский с сожалением оторвался от лицезрения короля-Солнца и с
недовольным видом обернулся к барону.
— Мне сообщили, что вы намереваетесь уехать этой ночью, но прежде
просите уделить вам несколько минут. Я не люблю, когда меня отрывают от
трапезы, но мы сейчас на войне. Так чего же вы хотите?
— Я хотел бы узнать о намерениях вашего высочества. Сейчас в ваших
руках дорога на Париж. Когда его высочество намеревается идти по ней вперед?
Тяжелый взгляд принца остановился на человеке, стоящем перед ним.
— В любом случае не этой осенью! Я отвечаю за моих солдат. Они измотаны
морально и физически, плохо вооружены, отвратительно питаются. Вы проезжали
через их лагеря, вы видели этих несчастных, страдающих от дизентерии, —
их трясет от холода и лихорадки. Я должен возвратить их в родную страну,
чтобы они вновь обрели здоровье и желание сражаться.
— Свое желание сражаться они проявили всего несколько часов
назад! — не удержался де Бац. — Перед лицом врага ваши солдаты
собрались и предстали достойно. Почему вы не задействовали пехоту и
кавалерию? Уже подошли австрийские войска и полки эмигрантов недалеко.
— Потому что я понял, что мы попали в ловушку. И единственным выходом
из нее могли стать переговоры.
— Именно это вы и сказали Вестерману? Вы намерены вести переговоры?
— Да. У вашего Дюмурье, судя по всему, самые благие намерения. Да, он
ненавидит австрийцев, но насколько я понял, он совсем не против союза с
Пруссией...
— А как же король?
— Его величество Фридрих Вильгельм — человек умный и дальновидный, он
способен воспринять правду.
— Я говорю сейчас не о вашем короле, а о моем — Людовике XVI, короле
Франции и Наварры! Вы бросаете его на произвол судьбы?
— Вы преувеличиваете грозящую ему опасность, барон. Вестерман заверил
меня, что королю в худшем случае грозит отречение, а затем пребывание под
надзором в одном из его дворцов. Это дает нам время вернуться домой, а
потом...
— Сюда вы уже не вернетесь. Эта армия...
голодранцев
, как называет их
ваш король, вне всякого сомнения, выпустит вас из страны, чтобы вы могли
вернуться домой со своими трофеями. Но она пойдет следом за вами и будет
вести боевые действия на вашей территории! Эта армия просто еще не научилась
издавать победные крики.
Герцог Брауншвейгский презрительно пожал плечами:
— С каких это пор вы посчитали себя пророком, барон?
— Эти пророчества я прочел на исполненных отваги лицах молодых солдат и
их офицеров, многие из которых мне ровня! Я хорошо разглядел их в подзорную
трубу.
— Держу пари, вы ими восхищаетесь.
— Да, я ими восхищаюсь. И если бы они не забыли о том, что король и
королевство неразделимы с минуты коронования, я был бы рядом с ними. К
несчастью, сброд в Париже требует смерти короля. И от этого отребья можно
ожидать только самого худшего. И в этом большая доля вашей вины.
— Да как вы смеете! — крикнул герцог Брауншвейгский, побагровев.
— Разумеется, я смею! Если бы не ваш лишенный всякого смысла
манифест
, не было бы ни событий 10 августа, ни страшного сентябрьского
террора, когда три дня подряд лучших представителей нашей аристократии
убивали сотнями и по улицам Парижа ручьями текла кровь. Никогда бы не был
разорен дворец Тюильри и короля никогда не бросили в башню Тампля! Вам бы
посмотреть на изуродованное тело принцессы Ламбаль, которой выпустили кишки
и отрезали голову. Какой-то негодяй заставил перепуганного насмерть
парикмахера завить волосы на этой голове. Теперь вы должны привести в
исполнение ваши обещания. Вы допустили все это, и именно вы должны спасти
то, что еще можно спасти!
— Это невозможно. Я не могу идти на Париж. Происходит столкновение
множества интересов... Вы должны понимать...
— Интересы... — с горечью повторил де Бац. — Я могу, вне всякого
сомнения, сказать вам, о чем идет; речь. Вестерман приехал, чтобы напомнить
вам об этом. Вы же масон, ваше высочество, не так ли? Вы даже Великий
Магистр, избранный в Вилленсбаде. Надеюсь, память мне не изменяет? Вы масон,
как я уже сказал, но и Дантон, и Дюмурье, и герцог Орлеанский, и его сын
герцог Шартрский, и Уильям Питт, который ненавидит короля Франции и поклялся
свести с ним счеты, все они тоже масоны. Вам дали понять, что масонские ложи
требуют исполнения одного из их девизов:
Lilia pedibus destrue
, что
значит:
Топчите лилии ногами
. Ведь речь идет о французских королевских
лилиях, не правда ли? А потом другой монарх сможет занять опустевший трон.
Кто это сделает? Брат короля, граф Прованский, который так ловко обходит все
подводные рифы? Или герцог Орлеанский? Но в этом случае придется менять
королевский герб. А почему бы это не сделать вам, принцу, женатому на
английской принцессе?
Тяжелый кулак герцога Брауншвейгского с грохотом опустился на стол.
— Довольно, сударь! Я не позволю вам оскорблять меня! Уходите
немедленно, или я прикажу арестовать вас!
— О да, я уйду, — вздохнул де Бац. — Теперь я знаю, чего мне
следует ждать. Но прежде вы отдадите мне часть того, что получили в качестве
оплаты...
Барон с мрачным удовлетворением заметил, что герцог побледнел как полотно.
— Оплаты?
— Да, вам заплатили, передав королевские бриллианты, похищенные с
мебельного склада в Париже. Кражу прикрывал Дантон. Я не требую у вас
вернуть все похищенное. Я лишь хочу, чтобы вы вернули мне орден Золотого
руна Людовика XV. Мне он, возможно, поможет спасти короля. И не говорите
мне, что его у вас нет. Мне все известно!
— Допустим! Но зачем мне возвращать вам его?
— Затем, что я считаю вас человеком чести, который не захочет стать
сообщником бесстыдного вора. Остальное будем считать военными трофеями, но
верните мне орден! И потом, я могу предложить вам компенсацию.
Де Бац раскрыл бархатную коробочку, и в свете свечей голубой бриллиант,
найденный Питу, засверкал всеми своими гранями. Глаза у герцога загорелись.
— Что это?
— Один из голубых бриллиантов, принадлежащих королеве. Этот камень она
купила недавно. Он крупнее того, которым она так дорожила. Но это не
помешало бы ее величеству приказать изготовить из них подвеску, которые ей
так нравилось носить. Говорят, что вы любили нашу королеву?
— Я редко встречал таких соблазнительных женщин, — прошептал
герцог. Его настолько заворожили голубые блики бриллианта, что он стал
размышлять вслух.
— Тогда это станет для вас напоминанием о ней, и, следовательно, камень
приобретает еще большую ценность.
— У него есть название?
— Насколько я знаю, нет. Почему бы ему не называться
Брауншвейг
?
— Это мысль... — И она мне кажется удачной. Итак, ваше высочество, что
вы мне ответите? Вернете ли вы мне орден Золотого руна или лишите
несчастного, оказавшегося в неволе короля его последнего достояния на земле,
тем более что вы отказываетесь прийти к нему на помощь?
Герцог Брауншвейгский прошелся по комнате, посмотрел в окно, вернулся к
портрету. Властный взгляд Людовика XIV притягивал его словно магнит, и
герцог задержался перед картиной. Наконец с тяжелым вздохом он расстегнул
мундир, достал из кармана кожаный мешочек, развязал шнурки и высыпал его
содержимое на стол, покрытый сукном. Бац замер. Перед ним лежало то, что он
так жаждал получить. Орден Золотого руна Людовика XV засверкал на бархатной
ткани.
— Вот он! — скупо обронил герцог.
Но когда барон уже протянул было руку к ордену, герцог Брауншвейгский
остановил его:
— Еще минуту! Как я могу быть уверен в том, что вы говорите правду и
что эта драгоценность послужит делу спасения Людовика XVI?
— И что я просто-напросто не оставлю орден себе — вы ведь это хотели
сказать? В этом вы действительно уверены быть не можете. Ваше высочество
располагает только моим словом, но барон де Бретейль может подтвердить, что
я человек чести, преданный душой и телом нашему монарху.
— Пусть так! Но все-таки вы мне солгали!
— В чем же я отступил от правды?
Герцог Брауншвейгский не торопясь вынул из кармана золотую табакерку,
украшенную бриллиантами, достал понюшку табаку и явно наслаждался ею. Он
словно не замечал заметного нетерпения своего собеседника. Наконец с
улыбкой, которая барону показалась гримасой хищника, герцог сказал:
— Когда вы говорили о молодой женщине, которая вас сопровождает. Судя
по всему, это одна из фрейлин Марии-Антуанетты, и она явно не американка.
Так кто же эта дама?
Лицо де Баца стало суровым:
— Я не имею права говорить об этом. Этот секрет принадлежит только ей.
Для меня она лишь дорогой, очень дорогой друг... — Возможно, ваша спутница
согласится поделиться своей тайной с принцем, преисполненным самых добрых
намерений?
— Не думаю. Поймите меня, ваше высочество, Лаура Адамс — это новое
воплощение... умершей! И никто не должен знать об этом!
— Что касается французов, то я должен с вами согласиться. Но... в
эмиграции приближенной королевы нечего будет больше бояться, особенно если
она будет находиться под моим покровительством.
— Напротив, ей придется всего бояться. Если ее узнают...
— Это возможно в Кобленце, в Майнце или Кельне, но только не в
Брауншвейге. Там никогда не умели развлекаться, а ее высочество герцогиня
управляет двором суровой рукой. И потом, почему бы нам не спросить саму
очаровательную незнакомку?
— О чем? Предпочитает ли мисс Адамс остаться здесь с вами или вернуться
в Париж со мной?
— Нет... — Герцог взял великолепное украшение.
Оно заиграло в его пожелтевших от табака пальцах.
— Давайте спросим у этой дамы, не согласится ли она остаться со мной,
чтобы утешить меня после потерю этого сокровища? Что вы об этом думаете?
— Что я никогда не считал вас способным на подобный торг! Это настоящая
сделка и к тому же бесчестная, как мне кажется!
— Возможно... Но эта молодая женщина так мила! А в последнее время мне
просто необходимо, чтобы мой взор услаждали приятные картины и... люди.
— Разве изображение короля Людовика XIV не кажется вам прекрасным?
— Нам, немцам, не приходится хвастаться хорошими отношениями с ним.
Итак, отправляйтесь за вашей подругой. Послушаем, что она скажет!
— Это ни к чему! При подобных обстоятельствах...
— Ай-яй-яй! Вы сейчас скажете глупость. Вы собрались отказаться от
ордена, верно? Но подумайте вот о чем — я могу оставить себе все — девушку,
драгоценность и вас, от которого в нужный момент мне легко будет избавиться.
Во время войны несчастные случаи, увы, нередки!
— Но слухи об этом плохо скажутся на репутации вашего
высочества, — с презрением ответил де Бац. — Я значу куда больше,
чем вы можете себе представить.
— Это все риторика, барон. Проявите же благоразумие, найдите мисс
Адамс, приведите ее сюда, пусть дама сама все решит.
Барону пришлось подчиниться. Он нашел Лауру на кухне, где она помогала
госпоже де Дампьер кормить детей. Пруссаки конфисковали всю провизию в
замке, так что ужин был скудным — постный суп из капусты и тоненький кусочек
хлеба с салом. Дети привыкли к лучшей пище и теперь капризничали и
протестовали, к огромному огорчению матери.
— Ну как же им объяснить, что завтра, возможно, у них не будет и этого?
— Можно попытаться убедить оккупантов не быть излишне скаредными. Хотя
бы по отношению к детям, — ответила графине Лаура как раз в тот момент,
когда де Бац переступил порог кухни. Он услышал только конец фразы, увидел
сидевших за столом малышей и их скудный ужин.
— Вы можете сами сказать об этом герцогу, — предложил барон. — Он желает вас видеть.
— Зачем?
— Вам предстоит сделать выбор.
— Какой именно?
— Вы все сами узнаете. Могу только сказать, что я уже сделал его за
вас, но герцог остался непреклонным...
Лаура вошла в зал. Ее внимание сразу же привлек лежащий на столе орден,
играющий бликами в свете стоящего рядом канделябра, а совсем не герцог
Брауншвейгский, тяжело усевшийся в кресле.
— О! — только и смогла восхищенно произнести молодая женщина.
Герцог поднялся и подошел к ней.
— Красиво, не правда ли? Но именно эту драгоценность у меня собираются
отобрать, не предоставив ничего стоящего взамен.
Де Бац буквально подпрыгнул на месте:
— Не предлагая ничего взамен? А как насчет самого красивого из всех
бриллиантов королевы? Ваше высочество говорит не правду!
— При заключении любой сделки важно быть самым сильным, — ответил
герцог, пожимая могучими плечами. — Я пользуюсь своим положением, а вам
придется потерпеть. Поэтому я решил, моя дорогая, что я могу смириться с
потерей ордена только в том случае, если...
— Если вы согласитесь остаться с его высочеством и отправиться за ним в
Брауншвейг, когда он окажет нам честь освободить нашу страну! —
нетерпеливо закончил за него барон.
— Ах!
Лаура изумленно смотрела на стоящих перед ней мужчин. Де Бац был напряжен,
как тетива лука, он едва удерживался от того, чтобы не вцепиться в глотку
принцу. А тот, массивный, невозмутимый, напоминал огромного кота, готового
пустить в ход когти. Лаура неожиданно улыбнулась:
— В Брауншвейг? — переспросила она. — Разве мы не едем все
вместе в Париж? Разве мы не собираемся освобождать короля?
— Нет, — сказал де Бац. — Его высочество полагает это
неблагоразумным.
— Вероятно, его высочество счел неблагоразумным и опасным атаковать
сегодня, И наступление показалось ему таковым после получения вот этой
безделушки, я не ошиблась? — Нежный, трепетный голос молодой женщины
зазвучал сурово и надменно, когда она продолжила:
— Герцог получил то, что ему никогда не принадлежало благодаря
бессовестной краже. Но эта безделушка позволила бы поднять армию, снарядить
фрегат и вырвать короля Людовика, королеву и их детей из тюрьмы Тампль. Что
ж, пусть будет так! Я согласна. Уезжайте, барон, я остаюсь!
— Лаура!
— Это в порядке вещей и вполне соответствует тому договору, который мы
с вами заключили. Я была лишь прикрытием для вашего путешествия. Позвольте
мне сыграть более значительную роль!
Нагнувшись к столу, молодая женщина взяла орден, подержала его мгновение на
ладони и протянула де Бацу.
— Возможно, этого не хватит, чтобы спасти нашего доброго короля, друг
мой, но если вы не успеете помочь ему, то остаются его бедные дети — дофин и
очаровательная принцесса Мария-Терезия... Я так часто ее вспоминаю!
Охваченная воспоминаниями, Лаура забыла на мгновение про свою роль и легкий
акцент. Но она быстро опомнилась и взяла себя в руки.
— Уезжайте, барон, и ни о чем не беспокойтесь. Я сумею о себе
позаботиться. В любом случае я не одна, я в доме госпожи де Дампьер.
Лаура протянула Жану де Бацу обе руки. Он сжал ее пальцы, не догадываясь,
что в эту самую секунду когда он уходит от нее, возрождается к жизни та,
другая, Анна-Лаура де Понталек со всеми ее тревогами, страхами и нежеланием
жить. Возможно, они никогда больше не увидятся. От этой мысли у молодой
женщины защемило сердце, и только теперь Лаура поняла, какое место этот
человек неожиданно для нее самой занял в ее жизни.
Внезапно выражение лица барона стало еще более мрачным. Он резко отбросил ее
руки и прошипел сквозь зубы:
— Вы уверены, что это единственная причина, по которой вы хотите здесь
остаться?
Лаура недоуменно подняла брови, барон ответил ей слегка презрительным
пожатием плеч. И потом тихо бросил:
— Здесь вам будет легче узнавать новости о тех, кто вам по-прежнему
дорог!
Не давая Лауре времени ответить, барон поклонился, развернулся на каблуках и
вышел, оставив молодую женщину наедине с герцогом. Принц следил за
происходящим на его глазах, но некоторые нюансы оказались для него
недоступны. Но он ясно понял, что очаровательное белокурое и темноглазое
создание вовсе не так сильно привязано к этому надоедливому французскому
аристократу, как можно было поначалу предположить. И это очень обрадовало
герцога, потому что эта женщина ему очень нравилась. Она станет для него
настоящей отдушиной и поможет справиться с огорчениями последнего времени.
Герцог подошел к Лауре и предложил ей руку:
— Идемте. Мы вместе продолжим ужин, который этот сумасшедший заставил
меня прервать. Вы, должно быть, тоже отчаянно проголодались!
— Разумеется, ваше высочество! Но куда больше проголодались дети,
живущие в этом замке, у которых ваши солдаты вырвали последний кусок хлеба
изо рта. Так что именно с ними я и намерена поужинать. Если ваше высочество
заботит мое здоровье, пусть он проследит за моим питанием! Пока мы будем
здесь, я намерена есть с ними!
Она присела в реверансе, потом вернулась на кухню, но отравленная стрела,
пущенная де Бацем, сидела в ее сердце.
Значит, барон не верит в ее преданность? Ей уготовлена мучительная роль
заложницы, которой к тому же придется еще и защищать свою добродетель, и она
без колебаний согласилась, полагая, что де Бац считает, что так будет лучше
для королевской семьи. Но он усомнился в благородстве ее намерений. Барон
решил, что она лишь ищет предлог остаться рядом с Жоссом, ухаживать за ним.
В глазах де Баца она оставалась созданием безвольным, покорным, рабой любви,
которая унижала ее как человека и грозила ей смертью. Итак, Жан де Бац
ничего не понял и уехал с легким сердцем. Он явно радовался тому, что так
легко избавился от нее.
Лаура устроилась в углу кухни около окна, которое дождь заливал не так
сильно, как остальные. Из своего убежища она видела, как Бире-Тиссо запрягал
лошадей. Потом из конюшни вышли де Бац и Питу. Они так яростно что-то
обсуждали, что со стороны казалось, что они ссорятся. Лаура с грустью
улыбнулась. Молодой человек явно ничего не понимал в происходящем и;
очевидно, никак не соглашался оставить ее у пруссаков. Питу бурно
запротестовал, но де Бац взял его за руку и почти силой усадил в карету. Бире-
Тиссо уселся на козлы и подобрал вожжи. Дверца хлопнула. Упряжка двинулась
вперед, с грохотом миновала подъемный, мост и исчезла в ночи. Лаура
почувствовала себя — уже в который раз — страшно одинокой.
— Вы не уехали с вашими друзьями, Лаура? — негромко окликнула ее
госпожа де Дампьер.
— Герцог Брауншвейгский потребовал, чтобы я осталась. Я стала в
некотором роде заложницей...
— Что за времена!.. Идемте, вы должны хоть что-нибудь съесть. Я не
успела сказать вам радостную новость — нам вернули часть провизии.
Старая служанка и в самом деле готовила омлет с колбасой, наполнявший воздух
дивным ароматом. Но Лаура отказалась:
— Благодарю вас, но я пойду лягу.
— Как вам будет угодно. Тогда, может быть, вы отнесете чашку бульона
дворянину, который лежит в комнате по соседству с вашей?
Лаура бросила взгляд на небольшой поднос, который собирала госпожа де
Дампьер, и спросила голосом, лишенным эмоций:
— Как его здоровье?
— Сегодня он чувствует себя лу
...Закладка в соц.сетях
