Жанр: Любовные романы
Великолепная маркиза
...девушка, спавшая на оттоманке,
затянутой бело-голубой шелковой узорчатой тканью и стоявшей перед камином,
где горел сильный огонь, должна была находиться не в этом доме, а в своей
спальне, в доме ее родителей на улице Бюффо. Незваную гостью звали Мишель
Тилорье. Девушка была дочерью одной семейной пары, с которой де Бац
поддерживал дружеские отношения еще со времен Учредительного собрания. Он не
бывал у супругов Тилорье после первого нападения на Тюильри 20 июня и никак
не мог понять, что их дочь могла делать в доме, где он теперь практически не
бывал.
Мишель, разбуженная его возгласом, вскочила. В ее голубых глазах промелькнул
страх. Де Бац уже пожалел о своей грубости и извинился:
— Простите меня, Мишель, но я никак не ожидал увидеть вас в моем доме.
Мне кажется, вы должны мне все объяснить. Вы кого-нибудь ждали? —
спросил он, указывая на легкий ужин из фруктов и сладостей, стоявший на
столике.
Девушка залилась густым румянцем и теребила в пальцах крошечный батистовый
платочек. Мишель можно было назвать красивой. Довольно высокая, с густыми
волосами цвета спелой пшеницы и очень белой кожей, она легко краснела и
бледнела при малейшем волнении. Девушка опустила голову, не смея взглянуть в
глаза хозяину дома, и еле слышно прошептала:
— Да... Я ждала... Вас...
— Меня? Откуда вы могли знать, что я заеду сюда этим вечером, когда я
сам двадцать минут назад об этом не догадывался?
— Я не знала наверняка, я только надеялась. Я всегда надеюсь застать
вас, когда прихожу сюда.
— И часто ли вы приходите?
— Как получится. Но не реже двух раз в неделю.
— Ах вот как! И как же вы открываете дверь?
— Это просто. Я... я сделала еще один ключ.
— А ваши родители? Они разрешают вам выходить по ночам?
Пока они разговаривали, девушка почувствовала себя немного увереннее. Она
даже попыталась улыбнуться.
— Родители полагают, что я ночую у моей подруги Фанни. Она живет по
соседству. Поэтому я и могу приходить сюда время от времени и ночевать
здесь.
— Вы остаетесь на всю ночь?
— Ну конечно! Не могу же я вернуться в дом Фанни посреди ночи. На
улицах слишком опасно. Так что я ужинаю и остаюсь здесь.
— Где здесь? В спальне Мари?
— Чтобы я ночевала в комнате вашей любовницы? Актрисы? —
воскликнула Мишель с таким негодованием, что брови барона сурово сошлись на
переносице. — Нет, я сплю в вашей кровати... И мне там, поверьте, очень
хорошо! Но не беспокойтесь, я никогда не оставляю беспорядка, совсем
наоборот. Я убираю и жду вас. Вы же видите, я все-таки оказалась права! Вы
пришли. Садитесь же, я подам вам ужин!
— И что мы станем делать потом? Займемся любовью? — грубо
поинтересовался барон.
Разумеется, эта история могла бы польстить его самолюбию и тронуть его
сердце, но Жан де Бац был не в настроении выслушивать бредни молоденькой
девицы, забившей себе голову любовной чепухой. И потом, она поставила его в
неловкое положение. Если адвокат Тилорье и его жена узнают, что их дочь
проводила ночи в его квартире, ему останется только на ней жениться. А это
было совершенно немыслимо.
Но если Жан рассчитывал смутить Мишель своей неожиданной атакой, то он
жестоко ошибся. Девушка вновь обрела всю свою уверенность.
— Ну разумеется! — воскликнула она, с вызовом глядя на
него. — Именно этого я и хочу. Я хочу спать с вами, родить вам сына и
стать вашей женой, потому что я вас люблю.
— Заманчивая перспектива! Я, безусловно, польщен, но, к несчастью, я не
чувствую ни малейшей склонности играть ту роль, которую вы мне определили. Я
не намерен связывать себя узами брака, мое дорогое дитя! Никогда!
— Почему? Из-за вашей этой Гранмезон? Этой актрисульки? Разумеется, на
ней вы жениться не можете. Это позор и унижение!
— И все-таки, если бы я хотел на ком-нибудь жениться, то выбрал бы
именно Мари, самое благородное и очаровательное создание из всех, кого я
знаю. Но повторяю вам: я жениться не намерен!
— Глупости! Вы ее любите, так признайтесь же в этом!
— Несомненно, я ее люблю! Она — самое дорогое, что у меня есть в жизни.
Что же касается вас, то вам давно пора спуститься с небес на грешную землю.
Ваши родители — приличные люди, которых я уважаю и к которым испытываю
дружеские чувства. И этой дружбой я дорожу. Поэтому я вас немедленно
отвезу...
Де Бац замолчал. Его чуткое ухо уловило звук, который невозможно было ни с
чем спутать. Кто-то пытался войти в дом. Мишель собиралась что-то сказать,
но барон закрыл ей рот ладонью.
— Замолчите! — приказал он свистящим шепотом. — Сейчас не
время для ваших бредней! Я приехал сюда, потому что за мной следили!
Девушка кивнула головой, показывая, что поняла, и Жан отпустил ее. Шум
становился все более отчетливым. Посетитель или посетители ковырялись в
замочной скважине, так как у них не было ключа. На цыпочках де Бац вернулся
в прихожую. Из-за двери доносились жуткие звуки, похоже было, что там стоит
не один человек. Рано или поздно они взломают замок и войдут, и тогда де Бац
окажется в очевидном меньшинстве. Он вернулся в гостиную, задул свечи, залил
водой огонь в камине, взял девушку за руку, вручил ей свою трость и сунул
пистолет в карман.
— Я полагаю, что нам обоим стоит забыть дорогу в этот дом...
— Куда мы идем?
— Сейчас увидите, а пока молчите!
Снизу донесся шум, дверь начали ломать. Открыв окно, Бац помог своей
спутнице спуститься в сад, выпрыгнул сам и как можно плотнее притворил
створку. Мишель запаниковала.
— Этот садик такой маленький, а стены очень высокие. Если эти люди
желают нам зла, то мы здесь, как в мышеловке.
— Я надеюсь, это излечит вас от мании посещать чужие дома без ведома и
желания их хозяев, — сказал барон зло.
В одно мгновение они оказались в глубине сада. Бац вытащил лестницу,
спрятанную в зарослях бирючины, и прислонил ее к стене, заросшей сверху
плющом.
— Посмотрим, на что вы способны!
Не отвечая ему, Мишель с легкостью и даже с изяществом поднялась по
лестнице, вызвав удивленную улыбку барона:
— Браво! Можно подумать, что вы занимались этим всю свою жизнь!
Ему едва хватило времени подняться самому, невероятным усилием втащить за
собой лестницу и спустить ее вниз с другой стороны ограды. Мишель начала
спускаться вниз в узкий проход, отделявший когда-то огород монастыря сестер
Святого Фомы, теперь заброшенного и опустевшего. Барон услышал характерный
треск — крепкая дверь особняка подалась. Он заметил движущийся по гостиной
свет и распластался на стене в надежде увидеть тех, кто вломился в его дом,
и узнать хотя бы одного. Но все три мужчины были в масках. Кроме того, он
услышал, как внизу на улице Мишель тихо окликает его, и поторопился
спуститься к ней. Девушка немедленно вцепилась в него.
— Это воры или убийцы?
— Чтобы это выяснить, придется вернуться, — мрачно пошутил де
Бац. — А в наши планы это не входит. Бежим отсюда!
Они оказались на улице Ришелье, недавно переименованной в улицу Закона.
Уличный фонарь горел, освещая все кругом ровным светом. Бац взял свою трость
из дрожащих пальцев Мишель Тилорье.
— А теперь скажите мне, где живет ваша подруга Фанни. Я вас отведу к
ней.
— Это совсем рядом, на улице Фейдо.
— Замечательно! Но я догадываюсь, что нам придется поднять на ноги весь
дом?
— Нет. Я всегда возвращаюсь на рассвете, и Фанни оставляет для меня
приоткрытым окно.
— И ее родители находят это нормальным? — поинтересовался Жан по
дороге.
— Ее отец умер. Он был адвокатом и масоном, как и мой отец. Отец Фанни
помогал моему отцу во время процесса по делу о колье защищать Калиостро. Он
никогда не ладил со своей женой. Она слишком набожная и... глухая! А слуги
спят в задней части дома.
— Да, вы меня просветили!
Де Бац не стал высказывать свою точку зрения на странное поведение дочерей
адвокатов в такое смутное время. Это, наверное, своего рода символ этого
времени. И Жану вдруг пришла в голову мысль, что даже если бы он и собирался
жениться, то такого рода знания умерили бы его пыл.
Когда они подошли к дому Фанни, выяснилось, что подруга Мишель добросовестно
выполнила свою часть сделки — ставни и окно, казавшиеся плотно закрытыми,
поддались и отворились. Мишель взобралась на подоконник с легкостью,
выдававшей привычку. Бац удержал ее, когда девушка собиралась уже спрыгнуть
в комнату:
— Вы обещаете мне, что никогда больше не вернетесь на улицу Менар?
— А вы?
— Господи, до чего же вы действуете мне на нервы! Разумеется, я туда
вернусь — завтра, при свете дня, чтобы оценить убытки. Но вам не стоит
больше меня ждать, я не собираюсь там бывать.
— Но когда же я вас увижу?
— Когда я приеду с визитом к вашим родителям. И вы будете вести себя,
как послушная девочка.
— Я не девочка и уж тем более не послушная, — запротестовала
Мишель.
— Что ж, тогда ведите себя так, словно вы ею остаетесь! Быстрее в дом!
Приближается патруль! Благодарение господу, у этих ребят тяжелая поступь и
подкованные железом ботинки. Но у меня нет ни малейшего желания отвечать на
их вопросы. Ваш покорный слуга, мадемуазель Тилорье!
И де Бац пустился бежать. Он свернул за угол улицы Фейдо как раз в ту
секунду, когда на ее другом конце появился патруль. Жан бежал до тех пор,
Пока не оказался в тени деревьев бульвара, роняющих последние листья. Там он
сел на скамью, чтобы отдышаться и поразмыслить. Барон чувствовал себя
усталым и не представлял, где ему ночевать. В этот час фиакра было уже не
найти, и все его квартиры были слишком далеко.
Куда же идти? Де Бац сидел неподвижно и чувствовал, как влажный холод
пронизывает его. Он вырос в солнечных краях и не любил зиму. Это была одна
из немногих его слабостей. Барон встал и походил немного, чтобы согреться,
по бульвару с пятью рядами деревьев. Ночь! Пустые дома — другая планета! Бац
не мог здесь оставаться. И не из-за страха перед патрулем или грабителями,
которые по ночам вылезали из предместий и искали добычу в большом городе.
Нет, ему просто могло не хватить сил. Ему необходимо было выспаться! Два-три
часа — и этого будет достаточно, но спать необходимо только в тепле.
Бац решил было вернуться на улицу Менар. Поняв, что ему удалось ускользнуть,
его преследователи наверняка ушли. Но сохранялась вероятность и того, что
его там ждут, и очаровательный дом, где на всем лежал отпечаток присутствия
Мари, станет для него ловушкой.
Мари! Он вдруг увидел ее, очаровательную, внушающую уверенность. Ее любовь,
которую она дарила Жану, ничего не требуя взамен, была для него как защита,
и рядом с ней он чувствовал себя хорошо. Эта женщина была бесконечно дорога
ему и скорее всего все еще ждала его в доме в Шаронне. На другом конце
света! Он представил Мари в красивой овальной гостиной, которую она всегда
украшала цветами или листьями, свернувшейся клубочком в глубоком кресле у
огня, обтянутом атласом цвета зари, который она так любила, прислушивавшейся
к звукам за окном и одновременно грациозно отвечающей на вопросы Дево,
развлекающей американского посла, который буквально боготворил ее. Она была
так далека от него, словно их разделяла Атлантика.
Странно, но именно воспоминание о человеке с деревянной ногой вырвало Баца
из странного оцепенения, в котором он пребывал. Отель
Уайт
, ну конечно!
Комфортабельная, даже роскошная дорожная таверна монахов ордена святого
Августина теперь служила временным клубом для живущих в Париже американцев и
англичан. Все, кто приезжал в Париж, являлись сразу же в эту таверну и
немедленно оказывались в привычной атмосфере. А Джонатан Уайт умел принять
каждого как полагалось. Бац часто завтракал там с Моррисом, Блэкденом или
другими заокеанскими друзьями. Правда, он там никогда не ночевал, но барон
не сомневался, что радушный хозяин всегда найдет для него уголок, даже если
отель переполнен. И потом, это совсем недалеко. Сразу за площадью Виктуар.
Как он раньше об этом не подумал!
Барону понадобилось всего несколько минут, чтобы достичь желанного оазиса.
Он с облегчением вздохнул, когда заметил, что, несмотря на поздний час, окна
первого этажа освещены. За столами сидели люди и горячо обсуждали что-то. По
контрасту с черной глыбой, напоминающей склеп, опустевшего монастыря
августинцев и их разграбленной и пустой церкви отель
Уайт
показался ему
маяком в ночи.
Не обращая внимания на царящий в зале шум, Уайт, сидя в вестибюле за
конторкой, спокойно занимался бухгалтерией. Он тут же встал, чтобы
приветствовать гостя, не выказав, впрочем, ни малейшего удивления при его
появлении.
— Господин барон, для меня огромное удовольствие видеть вас, —
Уайт употреблял дореволюционные обороты вежливости, давая понять, что все
эти новшества к его заведению никакого отношения не имеют. — Если вы
хотели поужинать, боюсь, что уже слишком поздно. Печи уже погашены...
— Это неважно... Но от бокала вина и куска хлеба я бы не отказался. И
еще мне нужна комната на ночь. Я вернулся к себе на улицу Менар и нашел свой
дом разграбленным. Спать там невозможно. И тогда я вспомнил о вас...
Разумеется, мне необходим ночлег только на эту ночь!
— Не беспокойтесь, у меня есть то, что вам нужно. Но догадываюсь, что
уснуть вам вряд ли удастся. Такой шум! Декрет, принятый сегодня Конвентом,
взбудоражил все умы. Эти господа уже несколько часов обсуждают его.
Некоторые выступают за, другие — против.
— И кто же в большинстве?
— Большинство в основном за. Вы, несомненно, знаете, что граждане
свободной Америки с самого начала отнеслись к революции с понятным
сочувствием...
Словно для того чтобы подтвердить его слова, из зала вышел человек. Он
остановился на пороге и закончил свою речь:
— ..и не забудьте, что после возвращения из Варенна я опубликовал
Обращение к французам
, в котором попытался объяснить народу необходимость
покончить с королевским режимом. Мое обращение было расклеено на дверях
Национального собрания с 1 июля этого года.
Мужчина повернулся к хозяину и добавил:
— Нам нужно еще несколько пинт пива, господин Уайт!
Де Бац вдруг побелел как полотно и встал между хозяином гостиницы и
говорившим:
— Неужели вы и в самом деле нуждаетесь в процессе над монархом,
господин депутат от Па-де-Кале, чтобы убедить ваших слушателей, что вы
всегда и во всем правы? Судить короля! Это так Америка намерена выразить ему
свою признательность?
Человеку, к которому обращался барон, было лет сорок пять. И он определенно
являлся единственным американцем, которого ненавидел де Бац. Возможно, как
раз потому, что американцем этот человек не был. Незадолго до восстания
поселенцев
Америки против Англии Томас Пэйн, выходец из Норфолка,
получивший квакерское образование, в возрасте тридцати восьми лет бросил
родной дом и отправился в Америку. Он стал одним из тех, кто разжег зреющую
революцию. Пэйн предложил свои услуги армии, но Совет безопасности
Филадельфии счел более целесообразным назначить его секретарем комиссии по
международным делам. В этом качестве он несколько раз побывал во Франции,
пытаясь добиться финансовой и военной помощи от Версаля. Здесь Пэйн
обзавелся друзьями и со страстью следил за началом революции, он
пропагандировал ее. Он даже отправился на свой страх и риск в Лондон, чтобы
там провести кампанию в поддержку новой Франции. Ему едва удалось избежать
полиции, и Пэйн оказался в Париже как раз к началу драмы 10 августа. Одним
из последних своих актов Законодательное собрание предоставило ему
французское гражданство, вследствие чего сразу четыре департамента — Уаза,
Эн, Пюи-де-Дом и Па-де-Кале — пожелали, чтобы он представлял их в Конвенте.
Пэйн выбрал Па-де-Кале, и с тех пор его пламенные речи творили чудеса.
Пэйн был человеком среднего роста, худым, с лошадиным костлявым лицом,
длинным острым носом, широким лбом, вокруг которого развевалась седая
шевелюра. Взгляд глубоко посаженных глаз, казалось, пронзал насквозь. Он
всегда одевался в черное, украшая свой наряд небольшим белым жабо, оставаясь
верным стилю своей молодости. Пэйн относился к тому типу людей, которых Бац
презирал. Человек без корней, неизменно повторяющий, что весь мир его родина
и это позволяет ему вмешиваться в дела других. Как правило, для того, чтобы
посеять ростки бури. Губернатор Моррис, которого Пэйн упрекал за излишнюю
приверженность к светской жизни, вкус к роскоши и к хорошеньким женщинам,
тоже недолюбливал этого пламенного оратора...
Встреча с Пэйном в конце такого дня и вечера, которые ему пришлось пережить,
стала для де Баца последней каплей. Перед ним стоял член Конвента, который
намеревался расправиться с королем Франции, как с загнанным зверем, и этот
член Конвента был иностранцем. Никогда еще де Бац не испытывал такого
желания убить. У него даже задрожали руки. Но Пэйн воспринял его слова
совершенно спокойно:
— Долги Америки меня больше не волнуют, гражданин... Бац! Возможно, вы
еще не поняли, что я такой же француз, как и вы.
— Нет, сударь. Не такой, как я. Я француз, мои предки на протяжении
многих веков тоже были французы. А вы такой же француз, каким были
американцем. Вы переходите на сторону сильнейшего в тот момент, когда это
вас устраивает. Каким хорошим американцем вы были, когда приезжали в Версаль
вместе с полковником Лоуренсом, чтобы просить о дополнительной финансовой
помощи! И вам, между прочим, ее дали. Вы увезли два миллиона серебром, не
забыв и о двух кораблях с оружием. Какое уважение вы испытывали тогда к
королю, за низложение которого вы проголосовали и которого собрались судить!
— Человек не имеет значения! Ненавистен режим, и именно режим
необходимо уничтожить...
— Так скажите об этом королю Англии и Уильяму Питту! Они вас, пожалуй,
повесят, господин английский ренегат! И кстати о повешении... Какую смерть
вы приготовите для потомка Людовика Святого — веревку? Или гильотину, как
для тех, кто украл драгоценности короны?
— Я не сторонник насилия... И до этого еще пока не дошло.
Де Бац в ярости бросился к Пэйну, схватил его за лацканы сюртука и притянул
к себе. Их лица почти соприкасались.
— Когда до этого дойдет дело — а я могу поклясться, что вы собираетесь
до этого дойти, вы, проповедник прав человека, — постарайтесь не забыть
вот о чем. Если вы осмелитесь проголосовать за казнь короля, я, Жан де Бац,
отдавший ему мою жизнь, вас убью!
Барон был вне себя от ярости. Никогда еще его голос не напоминал так звук
колокола. Резким толчком он отшвырнул от себя депутата, и Пэйн полетел в
ноги тем, кого их шумный спор заставил выйти из зала. Собравшиеся стояли
молча, напуганные неприкрытой яростью Жана де Баца. Пэйну помогли встать. От
де Баца все ожидали новой вспышки, но тот уже успокоился. Горящими глазами
он рассматривал своего противника, приводившего в порядок свою одежду.
— Теперь, — к барону вернулась его торжествующая улыбка, — я
готов дать вам удовлетворение.
— Дуэль?! — Пэйн произнес это слово так, будто выплюнул
его. — Я никогда не принимал участие в подобном замаскированном
убийстве. И потом, дуэли запрещены законом!
— А так как закон — это вы, то вам остается только арестовать меня,
сударь. У вас будет для этого время. Я намерен ночевать здесь.
Повернувшись спиной к хранящим молчание зрителям, барон взял у хозяина
гостиницы ключ и направился к лестнице. Поднявшись в свою комнату с мебелью
из светлого дерева, он долго смотрел на кровать, словно его удивило ее
наличие в спальне. Охватившая его ярость заставила де Баца забыть об
усталости. Он налил воды в большой фаянсовый таз и долго, и шумно умывался.
Барон ни минуты не сожалел о том, что произошло внизу. Пусть он приобрел
себе еще одного врага, пусть когда-нибудь ему придется столкнуться с
последствиями своего поступка, это не имеет значения! Жан с готовностью
признал, что совершил глупость, но этот взрыв эмоций пошел ему на пользу! А
теперь он ляжет спать, чтобы на следующее утро с новыми силами выполнять
свой долг, как того требовала его верность Людовику XVI. Но не будут ли
представители местной секции уже ждать его на выходе из отеля, чтобы отвести
в тюрьму? Несмотря на эти тревожные мысли, через три минуты Жан де Бац уже
спал.
А в Тампле все, кроме короля, тоже спавшего сном праведника, и дофина,
спавшего сном невинного ребенка, провели практически бессонную ночь. И
меньше других спали Лаура и госпожа Клери, которые в своей ротонде были
почти такими же узниками, как королевская семья в главной башне бывшего
монастыря тамплиеров. Они узнали о декрете Конвента в семь часов вечера. Об
этом сообщил некий
глашатай
, который приходил каждый вечер к стене Паруа и
громко выкрикивал новости, чтобы узники знали, что происходит в Париже и на
границах страны. Газеты в башню не попадали. Исключение составляли только те
случаи, когда в них появлялись наиболее оскорбительные статьи. Тогда король,
королева или Мадам Елизавета находили их на столе или на комоде, словно их
случайно забыли...
Глашатай
был находкой госпожи Клери. Именно она платила этому человеку, с
сочувствием относившемуся к королевской семье, но из осторожности никогда не
критиковавшему новую власть. Стража приняла его с легкостью, решив, что это
о ней проявляют заботу власти предержащие. Благодаря
глашатаю
узники
узнали о победе генерала Дюмурье при Жемапе, о вторжении в Бельгию, о победе
в Северной Италии. Молодая республиканская армия казалась непобедимой...
И теперь Лаура и госпожа Клери были в отчаянии. Много недель шли разговоры о
процессе, но в возможность его проведения всерьез никто не верил. Король
низложен, заключен в тюрьму, неужели этого недостаточно? Нет, этого
оказалось мало. Короля решили судить, вернее, осудить. Но какое наказание
изберет этот так называемый суд? Вот что вызывало отчаяние и тревогу. Но
если так тревожились они, то что говорить о состоянии королевы, принцессы и
Мадам Елизаветы, которых они видели все реже. Плохая погода послужила
предлогом для прекращения прогулок в саду. И потом, если осудят короля, то
что станет с королевой, его сестрой и детьми?
В течение нескольких часов Лаура и Луиза, сидя рядом у окна, из которого
было лучше всего видно главную башню, слушали громкие голоса в ночи. Это
веселилась стража. Их крики, оскорбительные куплеты проникали сквозь толстые
стены и наполняли дурными предчувствиями сердца женщин. Выйдет ли когда-
нибудь королевская семья, которую они так любили, из этой вековой ловушки,
где, казалось, навсегда задержалось эхо проклятия Жака де Молэ, последнего
Великого магистра ордена тамплиеров, прозвучавшее с вершины костра (Жак де
Молэ, Великий магистр ордена тамплиеров, в 1314 году был сожжен на костре по
приказу короля Филиппа Красивого. Перед смертью он проклял королевский род
до тринадцатого колена. (Прим, авт.))? И если эти люди покинут стены тюрьмы,
то что будет ждать их за ее стенами?
Если не считать покупок в лавочках по соседству здесь же, в Тампле, хлопот
по хозяйству и стирки, Лаура и Луиза жили по расписанию королевской семьи.
Они знали, что король встает в шесть часов, сам бреется, потом приходит
Клери, чтобы одеть и причесать его. Затем король переходил в небольшую
комнату, которая служила ему кабинетом, где он молился и читал до девяти
утра. Все это происходило под наблюдением стражи. В это время Клери
занимался дофином, застилал постели, накрывал стол к завтраку, спускался к
королеве и принцессам, чтобы причесать и их. В девять часов все завтракали в
комнате короля. Прислуживал Клери, но, к несчастью, ему помогали и супруги
Тизон. В десять часов все спускались в комнаты королевы, чтобы там провести
день.
Король теперь сам занимался образованием сына, давая ему уроки арифметики и
географии — Людовик XVI был самым лучшим географом своего
королевства, — читал сыну Расина и Корнеля и рассказывал историю его
предков. Королева занималась с принцессой, потом дамы вышивали или вязали. В
час, если позволяла погода, все выходили на прогулку под присмотром четырех
представителей муниципалитета и одного офицера. Клери тоже разрешали гулять,
он играл с ребенком в мяч или в другие игры, чтобы мальчик мог побегать.
Клери никогда не забывал посмотреть на окно ротонды и улыбнуться своей жене,
наблюдавшей за ним
...Закладка в соц.сетях
