Жанр: Любовные романы
Великолепная маркиза
...возможность Дюмурье перекрыть все ущелья?
— Вы полагаете, что Дюмурье опасен? Помимо того, что осталось от армии
короля, в его распоряжении двадцать тысяч плохо одетых, плохо вооруженных,
полуголодных неопытных солдат. Скажите мне откровенно — неужели вы в самом
деле хотите, чтобы прусские войска вошли в Париж?
Де Бац с силой опустил кулак на стол. Чернильница подпрыгнула, из нее
пролилось несколько капель.
— Нет! Я этого не хочу. Но как иначе напугать народ настолько, чтобы он
пошел против Дантона, Марата и Робеспьера, приказавших устроить такую бойню?
— Бойню?
— Да, со вчерашнего дня в Париже убивают, перерезают горло, режут на
куски представителей знати духовенства, арестованных после 10 августа и
запертых в тюрьмах. До королевской семьи, запертой в Тампле, еще не
добрались, но этого осталось недолго ждать. А я больше всего хочу вырвать
моего короля и его семью из рук палачей!
— Но как только пруссаки окажутся в Париже, их, вероятно, будет нелегко
оттуда выпроводить? — предположил Анж Питу, входя в кабинет с подносом,
заставленным тарелками с едой.
— У нас нет времени, так что приходится пользоваться тем, что
предлагают. С другой стороны, у короля Пруссии Фридриха Вильгельма II нет ни
малейшего желания править Францией. Он отлично знает, что его союзники-
австрийцы этого не допустят. Мы просто должны будем возместить ему убытки. А
что касается герцога Брауншвейгского, то он человек просвещенный, отличный
солдат, я это признаю, но у него столько долгов!
— К несчастью, — вмешался Питу, — ходят слухи, что он ведет
секретные переговоры с членами Национального собрания. Поговаривают и о том,
что он действует по указке англичан. Не забывайте, что герцог приходится
зятем королю Георгу III — он женат на его сестре Августе. Король — безумец,
это верно, но его премьер-министр Питт в своем уме. И судьба нашего
несчастного короля его нисколько не волнует. Совсем напротив. Питт так и не
смог простить Людовику XVI, что он во время войны за независимость в Америке
выступил против англичан...
— И к тому же, — продолжил за него де Бац, — Питт будет рад,
если французский трон займет герцог Брауншвейгский. Мне это известно. Премьер-
министр не забывает и о будущем, так как он планирует выдать дочь герцога за
принца Уэльского. Но повторю, больше всего мне хочется спасти короля и
увидеть, как Дантона, Марата, Робеспьера и всех их прихвостней повесят на
деревьях вдоль Елисейских Полей.
— Но вы забыли об одном человеке, — вступил в разговор Дево,
доедая последний кусок великолепного пирога с птицей.
— Я редко забываю о ком-либо, а уж об этом не забуду никогда. Вы ведь
имели в виду брата короля?
— Разумеется! Монсеньору графу Прованскому, брату короля, удалось
добиться от Фридриха Вильгельма признания его регентом Франции. Они даже
встречались в Лонгви, после взятия города, именно с этой целью.
— Это давно не новость. После неудачной попытки бегства короля и его
семьи граф Прованский представляется всем как спаситель французской
монархии. Он даже учредил правительство в изгнании. На самом же деле граф —
злейший враг своего брата. Но Людовику XVI об этом прекрасно известно, так
же как и королеве, которая дала деверю прозвище Каин. Я далек от того, чтобы
недооценивать его блестящий, но извращенный ум. Он способен на все, чтобы
только лучить французский престол, о котором мечтает с отрочества.
Граф Прованский не отступал ни перед чем. Вы же помните! Покушения на короля
и его сыновей, объявление незаконнорожденными детей короля перед парламентом
и даже предательство... Ведь именно граф Прованский сообщил своим друзьям в
Национальном собрании о бегстве короля и маршруте движения. Именно поэтому
он сам смог спокойно уехать страны. Ему удался и трюк с деньгами. Маркиз де
Булье, который должен был охранять короля во время бегства, передал брату
короля миллион ливров, которые ему доверил Людовик XVI. Эти деньги
предназначались для того, чтобы наш король мог действовать из Монмеди, куда
он собирался удалиться, и вернуться потом в свою мятежную столицу!
Нет, брата короля я никогда не забуду! Пока он мне не мешает. Но все
изменится, если с Людовиком XVI произойдет несчастье. Маленькому дофину
следует опасаться своего дядюшки. Вот тогда граф Прованский станет моим
врагом номер один!
Молодые люди с интересом слушали рассказ барона о брате короля. Мишель Дево,
секретарь де Баца и его лучший агент, отлично знал графа Прованского, а вот
для Анжа Питу такие подробности стали своего рода откровением. Он ужаснулся:
— Вы в этом уверены?
— Я мог бы вам рассказать намного больше, друг мой.
— Что же вы станете делать, если король Пруссии войдет в Париж и
захочет отдать трон графу Прованскому?
— Это очень просто. Его высочество станет жертвой покушения, и вот
здесь я сыграю главную роль. Кстати, где этот господин сейчас? Все еще у
своего дяди, принца-епископа Тревского, в замке Шенборнлюст у ворот
Кобленца?
— Нет. Он оставил там своего младшего брата графа д'Артуа и переехал в
город во дворец Лейенхоф, который принадлежит принцу Лейнингену. Но один из
верных ему, людей остался рядом с королем Пруссии, чтобы держать графа
Прованского в кур событий и блюсти его интересы... — И кто же это?
— Я не знаю. Ваш друг барон де Керпен говорит, что речь идет о
дворянине, который только что прибыл. Но он с ним пока незнаком, потому что
граф Прованский еще не представил его барону. Известно только, что этого
дворянина сопровождает очень красивая женщина... А это веская причина для
того, чтобы госпожа де Бальби не желала видеть эту даму слишком часто в
окружении графа Прованского.
— Прекрасная графиня тоже в Кобленце?
— Да. Она слишком скучала в Турине, где оказалась из-за ее должности
главной хранительницы гардероба графини Прованской, пожелавшей найти приют у
своего отца. Госпожа де Бальби приехала к
своему
принцу, и именно она
правит там бал вместе с госпожой де Поластрон, любовницей графа д'Артуа,
которую она презирает. А госпожа де Поластрон после отъезда своего любовника
во главе армии эмигрантов — которую называют армией принцев! — остается
тайной советчицей героев, что безумно бесит ее соперницу. Ведь так сложно
удерживать свое положение рядом с человеком, прикованным к своему креслу
жестокой подагрой, не правда ли? Хотя, возможно, это всего лишь элемент
дипломатической игры...
— Но ради чего?
— Герцог Брауншвейгский не разрешил армии эмигрантов встать во главе
его войск, чтобы с триумфом войти во Францию. Всему этому прекрасному
обществу
позволили
следовать за прусскими и австрийскими войсками.
Забавное, доложу вам, должно быть, зрелище! Многие дамы, уверенные в том,
что они возвращаются домой, последовали за
армией принцев
... Брат короля
не хочет смешиваться с этой кучей малой.
— А принц Конде? Его там нет?
— Конде великий полководец. Его армия состоит из настоящих солдат,
хорошо обученных, дисциплинированных. Так как у него нет ни малейшего
желания ввязываться в эту неразбериху, принц предпочитает дождаться
результатов и войти во Францию тогда, когда это будет ему удобно, и в том
месте, где он сочтет нужным. А пока он остается в Брисгау со своим внуком,
юным герцогом Ангиенским. Только его сын, герцог де Бурбон, увел с собой
несколько полков, правда, без согласия отца.
Дево удалось рассказать о том, что он успел узнать, и уничтожить почти все,
что принес ему Питу. Он завершил свою речь, выпил высокий бокал шампанского
и вздохнул:
— Я очень беспокоюсь за урожай! Поля не вынесут всех этих армий с
востока и ужасной погоды.
— Это большой урон, но с нашими запасами мы постараемся выжить, —
засмеялся де Бац. Положив руку на плечо своего секретаря, он добавил:
— Идите отдыхать, Мишель. Вы это заслужили. Вы поработали как всегда
безупречно. А мы постараемся придумать, что нам следует предпринять, чтобы
избежать несчастья.
— В чем вы видите несчастье? — спросил Питу. — Если пруссаки
войдут в страну, король будет свободен.
— Или умрет! Благодарение богу, те слуги, которых ему разрешили оставить, хранят ему верность.
И я надеюсь найти способ проникнуть в Тампль в момент наибольшей опасности.
Я уже подкупил кое-кого. Спите спокойно, друзья мои, а я еще поработаю...
Де Бац остался один и несколько минут прислушивался к звукам дома. Когда все
стихло, он взял подсвечник и спустился в погреб. Здание было старым, подвал
— глубоким, его низкая массивная дверь была окована железом. Большую часть
подвала занимали ряды бутылок и несколько бочек. Барон подошел к одной из
них и легко сдвинул ее. За ней оказалась дверь, ведущая в другую часть
погреба, не имеющую никакого отношения к хранению вин. Там стоял пресс и все
необходимое оборудование для печати. На нем достаточно поработали, если
судить по связкам ассигнаций, сложенных в двух сундуках.
Барон взял одну ассигнацию, решив проверить ее качество. Качество оказалось
отменным, тут ему нечего было опасаться. Но, чтобы подкупить стражников в
Тампле, денег потребуется очень много. Придется в следующую ночь снова
приниматься за работу. Такое решение барону всегда давалось нелегко,
несмотря на то, что дом был достаточно изолирован. Самым близким к нему было
заведение для стариков и психически больных, которым управлял некий доктор
Бельом.
Из особняка де Баца раздавалось достаточно странных шумов, чтобы привлечь
внимание случайных ночных прохожих. Разумеется, пресс был хорошо спрятан, но
печатный станок все-таки создавал шум. Поэтому для работы всегда выбирали
непогожие бурные ночи. До этого момента все шло удовлетворительно и у барона
было достаточно денег, чтобы подкупить корыстолюбивых служащих и гвардейцев,
мучимых постоянным желанием выпить. Для высоких чинов потребуется золото. Де
Бац был финансовым гением и обладал внушительным состоянием. Но большая его
часть хранилась в банках Швейцарии и Голландии и лишь меньшая осталась во
Франции в банке
Ле Культе
. Оставались еще два миллиона ливров, доверенные
этому банку мадридским банком
Сен-Шарль
. Ими мог распоряжаться друг де
Баца посол Испании во Франции шевалье д'Окари, если этого потребует
безопасность короля Франции.
Приходилось только надеяться, что все эти средства не понадобятся. Но они
могли пригодиться для того, чтобы успокоить аппетиты герцога
Брауншвейгского, когда он подойдет к Парижу. Деньги помогут уговорить его
вернуть престол Людовику XVI и остановить разграбление города.
Удовлетворенный осмотром, Жан де Бац вернулся к себе в кабинет, открыл
маленький ящичек, спрятанный в искусной резьбе, вынул книгу учета, проверил
цифры и вписал новые. Закончив с этим, барон решил, что заслужил отдых. Он
поднялся наверх, задержался на мгновение у двери Анны-Лауры, увидел, что из-
под двери не пробивается свет, и решил, что его гостья спит. В любом случае,
он сказал достаточно для первой беседы. Но Мари должна его ждать, как
всегда, и, постучав легко в ее дверь, он вошел.
Спальня, оформленная в белом и желтом цветах, чтобы оттенять смуглую красоту
темноволосой актрисы, купалась в неярком свете свечей поставленного на
маленький столик канделябра. Мари сидела в кресле у открытого окна, сложив
руки на груди. Она смотрела на парк. Казалось, струи дождя завораживают ее.
Женщина даже не повернула головы, когда де Бац вошел в комнату.
— Вы простудитесь, — укорил он молодую женщину. — Прикройте
окно. Для вашего голоса такая сырость вредна.
— Я больше не пою. Даже для вас — ведь у вас нет времени, чтобы меня
послушать. И потом, я люблю дождь.
Де Бац подвинул кресло, сел рядом с Мари, нежно поцеловал ее пальцы и не выпустил их из своей руки.
— Ваши вкусы всегда оригинальны, мой ангел. Именно поэтому я вас и
люблю.
— Вы говорили это чаще, когда мы жили по соседству на улице Менар и вы
позволяли мне петь в театре.
— Я с вами откровенен, Мари. Я вас люблю и поэтому в некотором смысле
похитил вас. Я не мог вынести мысль о мелочной зависти ваших подружек и об
ухаживаниях ваших обожателей. Особенно нынешних, которые все меньше похожи
на воздыхателей прежних дней. Дворянин всегда останется дворянином, а вот
пивовара или мясника нечего ждать обращения, достойного вас.
Все знают, что ваше слабое здоровье заставило переехать в этот дом. И я
бесконечно счастлив, потому что здесь могу оберегать вас. Нигде в другом
месте я не мог бы этого делать.
Мари неожиданно встала и закрыла окно.
— Ливень еще не кончился, — напомнил ей де Бац.
— Я знаю, но вы правы, это вредно для голоса. За ваш голос я как раз и
беспокоюсь. Вы не можете не знать, как он услаждает мой музыкальный слух, и
вы этим пользуетесь.
Де Бац не ответил. Он подошел к Мари, обнял ее и долго целовал. У Мари даже
закружилась голова. Жан поднял ее на руки, отнес на кровать и принялся
весьма убедительно доказывать искренность своих чувств. Время разговоров
прошло, настало время любви...
Некоторое время спустя, когда Жан предавался нежной истоме, Мари вдруг
спросила его:
— Эта молодая дама, которую вы спасли сегодня, как вы с ней поступите?
— Не знаю, — ответил барон, не открывая глаз, но притягивая Мари к
себе.
— Разве вы не говорили мне, что собираетесь отправить ее в Бретань к ее
матери?
— Я и вправду собирался так поступить, но эта молодая женщина
совершенно потеряла желание жить. Представьте себе, она упрекала меня за то,
что я спас ее. Маркиза утверждает, что она даже хотела умереть. И я могу ее
понять — эта дама потеряла ребенка и выяснила, что муж, которого она любит,
больше всего на свете хочет оказаться вдовцом.
— Вы заставили ее передумать?
— Да. Мы заключили с ней сделку. Я не могу позволить ей дать себя
убить, как невинного агнца, и поэтому в некотором смысле купил ее жизнь,
которой она не дорожит. Я пообещал предоставить ей возможность умереть за
дело, заслуживающее подобной жертвы.
— И бедняжка согласилась?
— Анна-Лаура де Понталек согласилась и предоставила мне право самому
решать, как лучше распорядиться ее жизнью. Но теперь настала ваша очередь
действовать, моя красавица.
— Моя очередь? Но что я должна делать?
— Сначала скажите мне, нравится ли она вам. Если нет, я найду кого-
нибудь другого.
— Было бы странным, если бы она мне не понравилась. Эта женщина такая
славная, такая очаровательная. И она могла бы стать еще привлекательнее,
если бы не была такой отрешенной. Ваша протеже выглядит монахиней, которую
против ее воли вырвали из монастыря. В ней есть врожденная гордость. И
храбрость.
— Тогда сделайте так, чтобы наша гостья превратилась в молодую красивую
женщину, элегантную и даже немного кокетливую. Она вас послушает. Эта дама
пробудет здесь несколько дней. Позже, изменившуюся и даже отчасти
преображенную, возможно, и под чужим именем, — маркиз де Понталек
должен считать, что его попытки уничтожить жену удались, — я отправлю
ее к герцогу Нивернейскому, который так ее любит.
— А ее муж не связан с герцогом?
— Связан, но маркиз теперь далеко. Я полагаю, что это именно он
представляет графа Прованского при дворе короля Пруссии, если судить по
докладу Дево. Да-да, Мишель только что вернулся. Герцог Брауншвейгский всего
в пятидесяти лье от Парижа.
— Я предполагала, что это Дево, но решила не мешать вам.
— Мари, вы как всегда сама деликатность! Вы и в самом деле заслуживаете
больше того, что я могу вам дать.
— Меня устраивает то, что я имею. Быть рядом с вами — это единственное
мое желание. Что же касается нашей гостьи, я ею займусь. И вы останетесь
довольны результатом моей работы.
— Верните ей вкус к борьбе, вкус к жизни. Это самое важное. Я пока
недостаточно ее знаю, чтобы понять, как ее можно использовать, но я
предвижу, что она может быть очень полезна.
— Вы хотя бы представляете, на что она способна?
— Это умная, храбрая и образованная женщина, она говорит на трех
иностранных языках. Испанский она выучила в семье, а английскому и
итальянскому ее научил герцог Нивернейский. К тому же Анна-Лаура способна на
весьма бурное проявление чувств.
— Это намного больше того, что могут предложить дамы ее круга.
— Да, я должен как следует все обдумать.
— И еще один вопрос. Эта сделка, которую вы с ней заключили... Вы и в
самом деле намерены выполнить свое обещание? Я говорю о том, что вы
пообещали дать ей возможность умереть. При определенных обстоятельствах,
разумеется.
Если барон и колебался, то Мари этого не заметила. — Безусловно, если
игра будет стоит свеч!
— Я вам не верю. Неужели в вас нет ни капли жалости?
— Жалости? Жалость ей не нужна. Она жаждет смерти, и она ее получит, но
на моих условиях. А до тех пор пусть живет и наслаждается жизнью. Не
смотрите на меня так, Мари! — Голос барона зазвучал нежнее. — Вы
же знаете, чему я посвятил жизнь. Я отдать ее в любую секунду. Это относится
и к тем, кто решил последовать за мной по той дороге, которую я избрал. Ведь
я не скрывал этого от вас, правда?
— Да, вы правы. Вы сказали мне об этом в первую же ночь. Вы даже
пытались испугать меня, но уже тогда я вас слишком сильно любила. Умереть
рядом с вами или ради вас — это будет для меня самым лучшим финалом.
— Тогда почему же вы хотите, чтобы я уберег ее, которая для меня ничего
не значит и сама жаждет смерти?
Де Бац снова обнял молодую женщину и спрятал свое лицо в ее душистых
шелковистых волосах.
— Как вы красивы и отважны, Мари! Как я вас люблю!
— Только эти слова я и хотела услышать, — прошептала она,
отдаваясь ему со счастливым вздохом...
Часть II
КОРОЛЕВСКИЕ БРИЛЛИАНТЫЖЕНЩИНА ИЗ НАРОДА Около двух недель спустя Анж Питу, без осложнений вернувшийся в свою
квартиру на улице Пеллетри и приступивший к выполнению своих обязанностей
солдата Национальной гвардии, присоединился к ночному дозору у монастыря
Фейянов, где не хватало солдат. Он всегда охотно вызывался помочь, и его
великодушием беззастенчиво пользовались. Благодаря вечно удивленному взгляду
больших голубых глаз, простодушной и более или менее — по обстоятельствам —
глуповатой улыбке он пользовался у
патриотов
своего квартала репутацией
доброго малого, не слишком хитрого, но щедрого.
Итак, в ночь на воскресенье 16 сентября Анж Питу шел со своим патрулем по
улице Оноре, еще недавно носившей имя святого Оноре. Ими командовал
представительный субъект — некий господин Мишель Камю, адвокат, писатель,
член Академии литературы, бывший член Национального собрания и хранитель
государственного архива, только что избранный в новоиспеченный Конвент.
Нотабль, что там говорить! И это было символом времени. Ученый, место
которому было за рабочим столом, а в ночное время — в супружеской кровати,
был вынужден шагать по темным парижским улицам с бандой балагуров,
собравшихся бог знает откуда и не имевших с ним ничего общего. Но это не
мешало Мишелю Камю держаться браво и вести себя так, словно он был маршалом
Франции. И это ужасно раздражало солдата Питу.
Чтобы разогнать скуку и побороть сон, Анж все время что-то насвистывал.
Вдруг он остановился, заставив остальных последовать его примеру.
— Гражданин! — обратился он к своему командиру. — Посмотри-
ка, что это там происходит?
Они проходили по улице Флорантена — тоже потерявшего титул святого. На углу
бывшей площади Людовика XV какой-то тип с корзиной в руке при помощи веревки
карабкался на уличный фонарь.
— Что это он делает? — спросил гражданин Камю.
— Я так понимаю, что это вор, который лезет на склад мебели. Видишь, он
пропал? А вот и другой поднимается следом!
— Склад мебели? — изумился молодой патрульный. — Ты хочешь
сказать, что они собираются воровать мебель? Это нелегко... Особенно с
корзинками!
— Ты просто глупец! — сказал Питу. — Ты разве не знаешь, что
вот уже два года, после того как из Версаля все уехали, здесь хранятся
драгоценности королевской семьи? И это неплохая добыча, можешь мне поверить!
— Ах вот оно что!
— Вот именно! И мне так кажется, что если мы не вмешаемся, то к
завтрашнему утру там ничего не останется! Мы идем туда, командир?
— Да... Но тихо. Я вам скажу, как мы поступим. Мы пойдем по
противоположной стороне улицы, оставаясь в тени, и посмотрим, нет ли там
других.
— Но мы можем схватить тех, кто пробрался внутрь!
— Если у них есть сообщники, то мы их только спугнем. За мной! Затылок
в затылок и без шума!
Они и вправду сделали большой круг и вышли на площадь как раз к тому месту,
где до 2 августа возвышалась конная статуя Людовика XV, сброшенная с
постамента и отправленная на переплавку. И где теперь было большое немощеное
пространство. С востока к площади, расположенной на самой окраине Парижа,
подходили высокие деревья Елисейских Полей, а с запада ее окружали широкие
рвы, отгороженные для безопасности прохожих балюстрадой. Южная часть площади
выходила к Сене и мосту, проложенному к садам Тюильри, а на северной,
разделенные улицей Руаяль, расположились два величественных дворца-близнеца,
украшенные колоннадой. Каждый дворец имел по фасаду восемьдесят метров, и
оба они были выстроены в шестидесятых годах восемнадцатого века по проекту
архитектора Жака-Анжа Габриэля. Одно из этих зданий служило складом мебели.
До начала беспорядков его интендантом был Тьерри де ля Виль д'Аврэ, первый
лакей Людовика XVI, живший в этом здании. Там же были и небольшие
апартаменты для Марии-Антуанетты на случай, если она после спектакля в Опере
или в театре оставалась на ночь в Париже. Ля Виль д'Аврэ был гостеприимным
хозяином.
После возвращения из Версаля в октябре 1789 года этих апартаментах
расположился граф де ля Люзерн, министр флота и часть его ведомства.
На самой же площади днем обычно было малолюдно, а ночью и вовсе не бывало ни
души. Поэтому! патруль немедленно заметил необычное оживление. По всему
фасаду к колоннаде были прислонены лестницы. Люди поднимались и торопливо
спускались по ним. Другие просто сбрасывали сверху вещи, которые ловили
внизу их помощники. Иногда они промахивались, и предметы разбивались о
каменные плиты, которыми Габриэль окружил свои здания. И все это происходило
среди всеобщего веселья, большинство грабителей были пьяны...
— В это невозможно поверить! — выдохнул Питу. — Настало время
остановить этот грабеж. Идемте!
Мэтр Камю ничего не сказал. Казалось, он глубоко задумался, и журналисту
пришлось повторить свои слова. Когда же наконец
командир
заговорил, то
немало удивил своих солдат:
— Нет! Их надо схватить на месте преступления.
— На месте преступления? А это что такое по-вашему?
— Нам нужны еще свидетели. Мы предупредим! сторожей на улице Руаяль.
Они нам откроют двери склада.
— Сторожа? Если они ничего не слышат, то они либо глухие, либо мертвые.
Воры никого не боятся — они даже не пытаются таиться! Они чувствуют себя как
дома!
— Мы поступим так, как я сказал, гражданин! Если ты недоволен, можешь
уйти, но тогда я объявлю тебя дезертиром!
— Только этого еще не хватало! Идите, я пойду за вами...
Патруль прошел мимо, вышел на бывшую улицу Руаяль. Они разбудили консьержа и
охрану, перепугав всех своим неожиданным появлением.
— На втором этаже воры, — громко крикнул Камю, который неизвестно
почему вдруг захотел подать голос. — Надо пойти посмотреть.
Все поднялись по большой лестнице и подошли к дверям. Печати, оставленные 10
августа, оказались целыми.
— Думаю, их лучше не трогать! — заволновался консьерж. — Это
печати Коммуны.
— Ты прав, гражданин, — кивнул Камю.
— Лучше всего будет немедленно войти и перестать болтать! —
рявкнул Питу. Концом своей сабли он сорвал печати и взял дело в свои
руки. — А вы, — обратился он к остальным патрульным, —
отправляйтесь вниз и берите этих негодяев с тыла.
И его все послушались. А Питу буквально поволок за
...Закладка в соц.сетях
