Жанр: Любовные романы
Страшное гадание
...а нет, ты, верно, шутишь...
У нее захватило дыхание, счастье налетело подобно вихрю, закружило, лишило сил.
Руки так затряслись, что она спрятала их под одеяло.
Десмонд...милый, ненаглядный ее супруг хранил ей верность! О господи, спасибо тебе.
Путы глупых недоразумений оплели двух людей, алчущих друг друга, и едва не разлучили
их навеки. Но теперь все! Теперь все выяснилось! Ах, бедная Агнесс.., как она, должно
быть, ненавидела "русскую кузину"! Теперь понятна лютая ярость, с какой она
набросилась на Марину в конюшне, понятно, почему она всеми силами, даже черным
ведьмовством, пыталась извести соперницу. Марина даже зажмурилась от жалости к
бедной, озлобленной, отвергнутой, которую она тоже так люто ненавидела, что порой
желала ей гибели. Нет, с Агнесс они квиты. Взаимная ненависть погубила одну из них и
едва не обездолила другую. Десмонд не изменял ей! Теперь понятно, почему он с таким
пылом набросился на нее в парке: изголодался по ней так же, как она по нему. Но теперь
все! Конец несчастьям, недоразумениям, тоске!
Она была так счастлива в этот миг, что даже опасные тайны, клубившиеся вокруг
Маккол-кастл, казались ей не стоящими внимания пустяками. Она сейчас же пойдет к
Десмонду и скажет...скажет:
"Довольно нам мучить друг друга! Зачем еще чего-то ждать? Я больше не могу таиться.
Я люблю тебя. Я твоя и готова всему миру сказать об этом - хоть сейчас. Мы можем
подождать до 31 июля, чтобы объявить о своей любви, но ты должен знать, что я готова
принадлежать тебе во всякий час и во всякую минуту, едва ты пожелаешь меня!"
Марина утерла глаза. Она и не замечала, что плачет, но это были слезы счастья.
- Ох, Глэдис, - всхлипнула она и засмеялась враз, - Не обращай внимания. Это ничего.
Спасибо тебе за то, что ты сказала!
- Не за что благодарить меня, мисс, - решительно покачала головой Глэдис. - Не за что!
Ах, если бы вы знали.., если бы только знали!
Она махнула рукой и пошла к двери, но Марина выскочила из постели и преградила ей
путь. Она была в одной рубашке, но камин уже разгорелся, и в комнате было очень тепло.
И все-таки Марину так и трясло.
- Нет уж, погоди, не уходи! Договаривай! - грозно сверкнула она глазами, и Глэдис,
брякнув поднос на столик, стиснула руки на груди.
- Зря вы допытываетесь, мисс, - шепнула она, глядя на Марину с жалостью. - Лучше вам
и не знать ни о чем.
- О чем, ну?! - воскликнула Марина, опять исполнившись яростью и чувствуя, что,
ежели Глэдис сызнова примется солому жевать, она ее пришибет на месте.
И, очевидно, горничная тоже почуяла неладное, потому что, устало вздохнув, сказала:
- Ну ладно, ежели так будет угодно вашей милости. Беда в том, что вы опоздали, мисс.
Милорд Десмонд - он, может быть, и имел на вас виды, да все это в прошлом. Его уже
другая к рукам прибрала. Да к тому и шло!
- Другая? - слабо шевельнула губами Марина. - Ты с ума, что ли, сошла?
- Не у меня, а у вас, мисс, верно, в уме помутилось, коли вы ну ровно ничего вокруг не
видите! - вышла из себя Глэдис, от возмущения забыв о всяких приличиях. - Я вам еще
когда говорила: леди Джессика не по себе дерево хочет срубить и на молодого лорда
заглядывается? Вы меня на смех подняли, а теперь.., а теперь... - Она замялась было, как
бы не решаясь продолжать, но, не выдержав взгляда Марины, сунула руку в карман и
вытащила листок бумаги, сложенный вчетверо. - А теперь поглядите-ка вот на это!
- Что это? - спросила Марина, глядя на листок с таким ужасом, словно он шипел и
готов был ее укусить.
- Да ничего особенного, кроме как письмо леди Джессики к милорду, - буркнула
Глэдис. - И, если я не спятила, это непростое письмо, а любовное!
Марина, забыв обо всем, вырвала из рук Глэдис письмо. Что бы там ни было, будь в это
письмо завернута самая ядовитая змея на свете, она должна была прочесть.., должна
знать!
"Десмонд, после того, что случилось вчера, я больше не в силах таиться. Был миг, когда
мне показалось, что злая участь Алистера настигла и тебя.., и я поняла, что не переживу
новой потери. Мне необходимо поговорить с тобой. Это очень важно...жизненно важно!
Ты и не подозреваешь того, что я хочу тебе открыть. Сегодняшний вечер перевернет всю
твою жизнь и, быть может, наконец освободит от той роковой слепоты, которая ведет
тебя к гибели. Впрочем, писать очень долго. Я все скажу сама. Умоляю не искать со мной
встречи днем, не мучить понапрасну, не выспрашивать, однако ровно в 10 часов вечера я
буду ждать тебя в павильоне, в саду. Приходи. Джессика".
О да, этот листок был вполне невинен, но к нему прилагался другой, и, когда Марина
прочла его, она не поверила глазам.
Никакой змеи там, разумеется, не было.., но каждая строка, каждое слово источали
смертельный яд.
Похоже было, что многолетняя сдержанность изменила Джессике. Чувства хлынули
потоком и подчинили ее себе. Строчки плясали, буквы разъезжались - она явно не владела
собой, когда писала:
"О Десмонд, мой Десмонд! Довольно нам мучить друг друга. Я всегда понимала тебя
лучше, чем даже ты сам.., поняла и теперь. И ты все понял. Да, я больше не могу таиться.
Я люблю тебя и готова всему миру сказать об этом. Если ты захочешь, мы подождем
приличного срока, чтобы объявить о своей любви, но ты должен знать, что я готова
принадлежать тебе во всякий час, когда ты пожелаешь меня. Пусть это свершится сегодня.
Я хочу сегодня стать твоей..."
Марина уронила листки. Она почти не дышала от боли. И почему-то самым
мучительным было то, что Джессика каким-то непостижимым образом почти слово в
слово повторила то, что Марина сказала бы Десмонду. Готова была сказать!
В этом было нечто унизительное, оскорбительное, почти постыдное! Как если бы они с
Джессикой обе вдруг пришли к Десмонду и легли перед ним, обнажив тела и раздвинув
чресла: выбирай! И он бы задумчиво глядел, как они лежат, трепеща от желания и
нетерпения: невеста его брата - и его жена.
Жена!
Марина привскочила на постели, словно это слово ударило ее - и вмиг вернуло к
жизни. Она его жена! Она ведь совсем забыла, что главным условием их договора была
свобода ее выбора. Ее! Только от нее зависит, какая участь постигнет Десмонда 31 июля:
или венчание, или смерть. Ну так ни то ни другое. То есть не 31 июля! Лорд Десмонд
Маккол обвенчается со своей русской кузиной Марион Бахметефф.., завтра же. В домовой
церкви. Без соблюдения этих дурацких английских приличий. И узнает он о решении
своей судьбы нынче. Нынче же вечером, и не где-нибудь, а в садовом павильоне. В том
самом, где ему назначила свидание Джессика. Да-да, все будет как в романе: дама,
явившись на свидание, застанет возлюбленного с другой... Но этой дамой будет не
Марина! Ею предстоит стать Джессике. Явившись в павильон в десять вечера, она
попадет в самый разгар любовного свидания, которое началось немного раньше! И за этот
час Десмонд узнает о том, что завтра у него свадьба, а также о том, что его невеста-жена
влюблена в него без памяти.
Лицо Глэдис, стоявшей с видом печального сочувствия, изрядно вытянулось, потому
что мисс Марион, только что бывшая полумертвой от горя, вдруг расхохоталась и
ринулась к секретеру, где стоял бювар. Обмакнув перо в чернильницу, Марина
перечеркнула в письме цифру 10 и написала сверху размашисто девятку, а потом, помахав
листком в воздухе, чтобы чернила быстрее просохли, свернула его по сгибам и сунула
совершенно ошеломленной Глэдис.
- Вот. Теперь ты можешь отнести это милорду. Иди, что стоишь? - И она неторопливо
направилась к ванне.
- Но, мисс! - взмолилась Глэдис, прижав руки к груди:
- Второй-то листок остался у вас...
Она отпрянула, так стремительно обернулась к ней выше названная мисс.
- Если ты кому-то пикнешь про второй листок, - прошипела Марина, сузив глаза, - если
вообще пикнешь, что я знаю про письмо... - Она с трудом перевела дыхание, и Глэдис
начала пятиться к двери. - Если ты...я убью тебя, так и знай! - закончила Марина сурово и
просто.
И Глэдис, очевидно, поверила, потому что в следующую же минуту ее и след простыл.
Стоптанные каблучки Джессикиных туфелек дробно затопотали по коридору, а Марина
первым делом подошла к камину и швырнула в огонь любовные бредни "неутешной
вдовы".
Как ни странно, ей стало легче.
О чем бы она ни думала с утра, ничего путного не надумалось да и не сделалось. Весь
день так и изошел в нетерпеливом хождении из угла в угол. Она не пошла к чаю, не вышла
обедать - ей подали в комнату, но не Глэдис - лакей, а когда Марина попросила позвать
горничную, ей ответили, что девушка отпросилась в деревню навестить заболевшего отца.
Так и не удалось вызнать, передала ли Глэдис письмо, прочел ли его Десмонд... Надо
думать, прочел. И теперь теряется в догадках: что за туману напустила Джессика?
Спросить ее Десмонд не может - она ведь наверняка и из комнаты не выходила, избегая
вопрошающего взгляда Десмонда. А может быть, он и не путается в догадках? Может
быть, письмо Джессики - лишь ответ на его тайные и давние мечтания и он прекрасно
знает, к чему быть готовым?..
Ох, какая тоска взяла Марину при этой мысли, какая тоска тоскучая! Решимость ее
преизрядно ослабела, и слезы опять поползли, однако, вспомнив, что с ее лицом от слез
всегда делалось, она с трудом их усмирила, принялась пристраивать примочки к векам,
потом долго-долго причесывалась, потом занималась своим туалетом (впрочем, это
потребовало от нее забот не в пример меньше), - словом, как-то время провела, и едва
стрелки на часах, стоящих в углу ее комнаты, задрожали на половине девятого, как
Марина бесшумно, будто тот самый пресловутый призрак леди Элинор, коего ей так и не
привелось увидеть, ринулась по коридору.
Где-то из бокового хода прянул было под ноги Макбет, который словно бы учуял
очередное приключение и норовил принять в нем участие. Марина, соскучившаяся по
своему белому приятелю, приостановилась погладить кота, почесала его за ушком.., и
сурово сказала: "Брысь!" У нее сделалось тяжело на душе, словно предавала она
единственного друга, однако там, куда она шла, он был бы вовсе не ко двору, мог только
помешать, а потому она брыськала на него до тех пор, пока это новое русское слово
прочно не запало в Макбетову память и он не ушел от нее, гордо задрав хвост, распушив
его и вдобавок недовольно поводя им из стороны в сторону. Но Марине было не до
капризов: время уходило, и она уже прямиком побежала в сад, решив непременно явиться
на место свидания раньше Десмонда.
Павильон, о котором шла речь, она давно приметила: изящный, округлый, в греческом
стиле, напоминающий некий чудный маленький храм. Наверное, в другую пору года, при
цветении розовых кустов, он был просто очарователен, а сейчас, в темноте, исчерканный
черными тенями голых ветвей, стоящий далеко в стороне от замка и даже прикрытый от
него холмиком, павильон почему-то напомнил Марине приснопамятную баньку в
бахметевском саду, где она когда-то ворожила на свою судьбу.., гляньте только, чего
наворожила! Впрочем, чепуха. Какое сходство между этими двумя зимами - одной
ледяной, метельной, другой - одетой в зелень прошлогодней травы? Между этими двумя
строениями - бревенчатой неуклюжей банькой и мраморным изящным павильоном? Вот
только состояние Маринино, что в тот раз, что теперь, одинаковое - тревожное,
страшливое.
Павильон всегда казался наглухо запертым. Марина обеспокоилась: не заперт ли он и
сейчас? Но стоило ей слегка коснуться двери, как та мягко подалась под рукой, и во тьме
блеснул огонек. Марина замерла: ей показалось, что в глубине кто-то есть, но вскоре
стало ясно, что это всего лишь играют тени перед камином. Да-да! Здесь топился камин
очень жарко и с какими-то ароматическими добавками, отчего воздух был напоен
сладостным духом. Слабый огонек одинокой свечи отражался в серебряной посуде,
стоявшей на небольшом столике, и озарял роскошную постель.
Это было ложе любви, да и все здесь было приготовлено для любовного свидания.
Марина стояла, прижав руки к сердцу. Она даже не предполагала, не могла
предположить... Неужели это скромница Джессика свила дивное, пышное,
сладострастное любовное гнездышко из переливчатых восточных шелков, сонма подушек
и подушечек, устлала постель розовыми простынями и воскурила ароматические
палочки? Неужели это она приготовила серебряный кувшин с вином и высокие бокалы
чудной красоты, расписанные золочеными цветами? И что, на этом ложе она собиралась
совращать Марининого мужа?..
Сначала Марина думала встретить его в дверях. Объясниться, поговорить, признаться.
Но при виде этой неги, этой роскоши она поняла, что есть только одно место, где ей
следует ждать Десмонда. В постели!
А ведь, похоже, чего-то в этом роде она смутно и ожидала, когда одевалась сегодня
вечером - точнее сказать, раздевалась. Ведь под теплым темным плащом на ней не было
ничего, кроме тончайшей рубашонки, чудилось, сотканной из белого, призрачного
лунного кружева. Еще у себя в комнате, надевая ее перед зеркалом, Марина подумала, что
никогда не выглядела так соблазнительно. Все изгибы ее тела сквозили под кружевом,
более заманивая, нежели обещая, и только полукружья наливных грудей дерзко
вздымались в глубочайшем декольте. А стоило ей слегка, совсем чуть нагнуться, как
внимательный взор проникал и между грудей, и мог приласкать нежный живот, и
пробраться к кудрявому золотистому треугольничку в его низу...
Марина села, потом легла, потом снова села. Как лучше - распустить волосы по
плечам? Разметать их по подушке? Или не трогать косу, предоставить Десмонду
расплести ее? Что сделать: сразу, чуть он войдет, окликнуть его? Или молча, с мольбой,
протянуть к нему руки? И глядеть, просто глядеть на него, зная, что зеленые глаза ее
исполнены в этот миг чарующей силы, против которой он не сможет устоять?
Она так увлеклась обдумыванием наивыигрышной позы, выражения лица, первого,
подходящего к случаю слова, что несколько забылась и едва не воскликнула: "Подождите,
я еще не готова!", когда за стеною захрустел песок под чьими-то торопливыми шагами.
Десмонд!
Марина замерла, уставившись на дверь широко раскрытыми, испуганными глазами, и
вдруг поняла, что у нее не хватит храбрости встретить Десмонда вот так, лицом к лицу.
Она опрокинулась навзничь и едва успела набросить на себя самый краешек
тончайшего шелкового покрывала, прикрыв лицо полусогнутой рукой, как дверь
распахнулась.
Марина перестала дышать. Невероятным усилием она заставила себя не шелохнуться.
Грудь, впрочем, ходуном ходила, но это было лишь на пользу. Ну кто, бога ради, какой
мужчина, войдя в уединенный уголок, где все пронизано любовной истомою, и увидав на
постели раскинувшуюся, полуодетую, дремлющую нимфу, которую он, скажем прямо,
вожделеет, - так вот, какой мужчина в этом случае не сорвет с себя одежду.., ну, или хотя
бы не расстегнет штаны?
Он вошел и замер на пороге, не говоря ни слова, только глубоко вздохнул. Потом
Марина услышала тихие шаги, и вот он уже нагнулся над нею. Она ощутила его взгляд,
скользнувший по приоткрытым губам (они вмиг пересохли), по напряженно запрокинутой
шее (на ней часто-часто забился вдруг пульс), по едва прикрытой груди (Марина ощутила,
как отвердели, приподнялись соски, каким жаром налилось лоно), и она услышала
торопливый шорох одежды.
Он раздевался. Он не устоял! Сейчас она окажется в его объятиях!
Больше не было сил ждать, и едва только он оперся коленом о постель, как Марина
прильнула к нему и с силой сплела руки на его спине, желая никогда, никогда больше не
размыкать этих пут, не выпускать его.
Да он и не пытался. Он впился в рот Марины таким неистовым поцелуем, с такой
стремительностью навалился на нее, что она перестала дышать и вроде бы даже лишилась
на какой-то миг сознания. Губы его были столь властны, язык столь дерзок, что сначала
она безвольно подчинялась этой буре страсти и даже глаза могла открыть с трудом.
Впрочем, даже когда ей это удалось, она ничего не увидела: широкие плечи, нависшие над
ней, заслоняли свет.
"О господи, - вдруг подумала Марина в испуге, - да ведь он меня небось тоже не
разглядел! Он небось думает, что это Джессика!"
Сердце сжалось. Она рванулась, пытаясь приподняться, взглянуть Десмонду в глаза,
увидеть в них пламя страсти, зажженной ею, только ею, но не могла даже голову
повернуть - так он был тяжел. Она не помнила, чтобы он был так тяжел прежде.., она не
помнила этого резкого запаха пота, она не помнила, чтобы его губы были так жестки и
безжалостны... Ах! Она бы вскрикнула, да не могла, она бы вскрикнула, когда грубая рука
вдруг рванула ее рубашку, жесткие волосатые колени растолкали ее ноги; она бы
вскрикнула, да захлебнулась отвращением и ужасом: это был не Десмонд.
Это не Десмонд!
Страшное открытие придало ей силы. Невероятным усилием она повернулась на бок,
оторвала от себя жадно целующее лицо, со всхлипом набрала воздуху - да так и замерла,
ибо ее словно молния пронзил крик:
- Что здесь происходит?!
Голос Десмонда!
Марина слепо рванулась куда-то, ему навстречу, но мужское тело оказалось слишком
тяжелым и вновь распростерло ее на постели. В эту минуту мужчина, все еще придавливая
ее, слегка повернулся к свече - и вдруг все вокруг осветилось, как по волшебству,
десятками свечей, соединенных меж собою горючими нитями. В павильоне стало светло,
как днем, и Марина увидела Десмонда, стоящего над постелью и с выражением
непередаваемой брезгливости разглядывающего два сплетенных нагих тела. Женское и
мужское. Марины и... Хьюго.
- Сэр! - возопил Хьюго, первым приходя в себя. - Я не виноват, клянусь вам, милорд! Я
только что пришел, вы же знаете, вы видели меня в саду, я сказал, что вас искала леди
Урсула... Когда я пришел сюда, эта леди уже лежала здесь, ждала меня.
"Не тебя!" - всем существом своим выкрикнула Марина, однако голос остался
похороненным в сердце: ей не удалось издать ни звука.
Десмонд поглядел на нее темным, холодным взором. Он порой казался ей глыбой льда,
но чаще - вулканом, покрытым льдом. Но ни разу она не видела огня.., неужто увидит
сейчас? Однако Десмонд, словно почувствовав, о чем она подумала, не доставил ей такого
удовольствия.
- Тяжелая наука - презирать людей, - произнес он по-русски, почти не разжимая губ. -
Ты обучила меня ей.
И, резко повернувшись, вышел.
Хьюго мгновение смотрел ему вслед, а затем повернулся и хмуро взглянул на
оцепенелую Марину:
- Ну что бы ему стоило прийти на пять минут позже! Я был уверен, что успею, что он
проищет ту бесноватую полчаса, не меньше, а он... Ладно, леди, вставайте и уходите. Вам
пора. - А когда Марина не шевельнулась, он с ноткой сообщничества в хриплом голосе
прошептал:
- Или, может, теперь вы не прочь, а? Коли так, давайте, только быстро, не то.., не то
еще кого-нибудь сюда принесет. А лучше приходите ко мне завтра на конюшню. Да что
завтра? В любое время, как вам приспичит, приходите! И тут уж мы с вами не
растеряемся!
Он коротко хохотнул, и этот утробный смешок словно бы разрубил путы, стягивающие
Марину. Она сорвалась с постели, ударилась грудью в дверь павильона, опрометью
кинулась в сад.
Ночь набросила на нее свой черный, ледяной, подбитый ветром плащ, но Марина
ощутила не холод, а лишь мгновенное облегчение своему стыду: ведь на ней не было
ничего, кроме обрывков кружев, а теперь ничей нескромный или осуждающий взор не мог
коснуться ее наготы.
Она бежала куда-то.., не зная куда, чутьем, словно больное животное, отыскивая воду.
Плохо то, что она не помнит, где она... В голове путаница, звон, колотье в висках...
Ничего. Сейчас. Ну не так уж велик этот парк, чтобы не найти озера, чтобы...
Чтобы что? Марина встала как вкопанная, схватилась за голову, согнулась. Вот уже и
топиться собралась... О, конечно, ей ведь так хочется, чтобы Десмонд вбежал по колени в
воду, взывая: "Марион! Марион!" Не жди, не будет этого! Пожмет плечами: истеричка,
сумасшедшая шлюха. Еще, чего доброго, решит, что она утопилась, рассорившись с
Хьюго.., со своим любовником. Он ведь не сомневается, что они заняли себе местечко в
этом павильоне, чтобы предаваться там любви! Он ведь не знает, что Марина ждала его, и
приди он на несколько минут раньше...
Марина передернулась, вспоминая звериный запах Хьюго, его мускулистую спину,
поросшую шерстью, его костлявые волосатые ноги. Немыслимо, невозможно поверить,
что она возбуждалась от одних воспоминаний о нем!
Он был, конечно, красив.., но красота его была мрачной, почти удручающей. Это была
одновременно притягательная и отталкивающая красота порока. Но теперь она уже
никогда не будет притягательной для Марины. Какое-то бабье томление, затмение
опутало ее душу и тело, а теперь она свободна от этих пут! Строгое, надменное, светлое
лицо Десмонда встало перед ее глазами. Эти изломанные насмешливые брови, льдистые
глаза, этот твердый рисунок губ, совершенный очерк лица.., любимого, бесконечно
любимого лица. Да, Марина и не заметила, как стала пленницей собственного сердца. И
не хочет избавляться от этого плена! Она должна поговорить с Десмондом. Но он не
захочет слушать! Марина всхлипнула от ужаса, вспомнив выражение брезгяивости, с
каким он смотрел на нее. Как на мерзкую жабу, на ядовитую змею, на... О господи, она
ведь тоже так смотрела на него когда-то.., там, в каюте пакетбота, когда он приставил к ее
виску пистолет, вынуждая сказать "да". Теперь она руки готова ему целовать за это... Но
они с Десмондом отчасти квиты. Оба испытали жгучее презрение, почти ненависть друг к
другу, и если Марина поняла свою ошибку, то и он должен понять!
Она повернулась и побежала прочь от озера. Побежала? Нет, побрела, еле переставляя
заледеневшие, исколотые песком ноги: ведь соскочила с постели босая. Боли она не
чувствовала, только ноги повиновались с трудом, и она поразилась тому и другому,
впрочем, не сразу, а через некоторое время. Теперь все воспринималось ею замедленно и
как бы сквозь некую завесу, но была одна мысль, которая с болью, неотступно,
колотилась в голове: "Надо скорей, скорей сказать Десмонду, что это чудовищное
совпадение, недоразумение, что если бы он пришел раньше..."
Марина замерла. Он не пришел раньше лишь потому, что Хьюго перешел ему дорогу и
послал на поиски леди Урсулы. Зачем? Бог весть. Однако.., что это там бормотал Хьюго?
"Я был уверен, что успею, что он проищет эту бесноватую полчаса, не меньше, а он..."
Хьюго был уверен! Глядите-ка! Уверен, что Десмонд опоздает на свидание. Это
означало лишь одно: он знал о свидании и хотел прийти в павильон первым, хотел
"успеть"... Он знал о свидании! Но откуда, каким образом?! О, да ничего сложного!
Марина с трудом пошевелила застывшими губами, пытаясь усмехнуться. Он мог узнать об
этом только из письма. Что же, получается, Глэдис разболтала ему о своем разговоре с
"русской кузиной", показала цифру 10, дерзко переправленную на 9? Любому разумному
человеку не составило бы труда догадаться, что именно замыслила мисс Марион,
особенно если болтушка Глэдис еще и пересказала их разговор. И Хьюго, конечно,
догадался и решил опередить хозяина.
А что это его так разобрало? Или он чувствовал к Марине тайную, неодолимую
страсть? Но почему тогда Хьюго не довершил начатое - ведь оцепенение, владевшее ею,
было подобным беспамятству, и она не смогла бы толком противиться насилию. Хотя
после этого ей уж точно оставалось только кинуться в омут! Но это не суть важно. Важно
то, что Хьюго, рискнувший благорасположением своего господина (ведь его завтра очень
запросто могут погнать прочь со двора!), вдруг шуганул Марину с постели, будто
помойную кошку, будто опостылевшую шлюшку. Он кого-то ждал.., он опасался, что этот
кто-то встретится с Мариной. Кто? Неужто малютка Глэдис так прибрала к рукам этого
племенного бугая? Что-то не похоже по ее рассказам... Впрочем, возможно, она лишь
врала Марине, замышляя какую-то каверзу против нее. Но зачем это, Христа ради,
Глэдис?!
Марина не знала. Она знала одно: прежде чем идти говорить с Десмондом, ей нужно
снова увидеть Хьюго испросить... Может быть, он откажется отвечать, но ничего: она
прочтет ответ в его черных распутных глазах!
Что-то смутно забелело впереди. Павильон. Вот и хорошо. Можно было, конечно,
блуждать до утра в его поисках, но Марина почему-то не сомневалась, что найдет его
сразу. И хоть павильон производил впечатление пустого и покинутого, Марина точно так
же не сомневалась: она найдет на что там посмотреть.
Так и произошло. Едва дыша, по чуточке Марина приотворяла дверь, опасаясь, что
внезапно ворвавшийся порыв ветра спугнет Хьюго и его.., ну, с кем бы он там ни
находился.
Зря старалась! Их не спугнул бы и ураган, этих мужчину и женщину, которые бились на
развороченной постели. Изголовье кровати находилось у стены, так что Марина в свете
наполовину оплывших свечей видела только ноги любовников.
Белые, согнутые в коленях - необычайно изящные и миниатюрные - были женские.
Мужчина, накрывший ее своим телом, казался огромен и звероподобен по сравнению с
этой белизной и хрупкостью. Марина узнала волосатую, черную спину Хьюго, и ее
пронизала дрожь такого отвращения, что тошнота подкатила к горлу. Итак, Хьюго
дождался.., но Марина еще не знала кого.
Хьюго быстро двигался, все сильнее вдавливая женщину в постель, и его шумное
дыхание наполняло павильон. Вдруг он с хрипом привскочил на колени, замер, тяжело
содрогаясь и испуская резкие, короткие стоны. Однако, верно, женщине этого показалось
мало, потому что она издала недовольный крик и с силой вцепилась в ягодицы Хьюго
тонкими белыми руками. Ногти впились в кожу, оставив кровавые полосы, и это
подействовало на Хьюго как удар хлыста. Он вскрикнул, содрогнулся и так принялся
мощно биться своим телом о тело женщины, что кровать заходила ходуном, заскрипела..,
чудилось, она сейчас развалится на мелкие части, однако в сей миг Хьюго достиг своей
цели: женщина пронзительно взвизгнула, забила ногами по постели - и замерла в
изнеможении. Руки ее расслабились и удовлетворенно обхватили спину обессиленного
любовника. Что-то блеснуло на пальце.., и Мар
...Закладка в соц.сетях
