Жанр: Любовные романы
Страшное гадание
...а не знавший любви. Холодное, расчетливое существо! Вообще, интересно
бы еще узнать, как Десмонд очутился здесь. Наверняка, заждавшись Сименса, пошел
поглядеть на дело его рук и нашел своего пособника без памяти, а клетку - опустевшей. И
ринулся в погоню за беглянкой. Ведь какие бы там подробности ни выяснялись насчет
коварства Джессики, безумных замыслов Линкса, мученического благородства Джаспера
и тому подобного, Десмонд по-прежнему обременен постылым браком и не может не
желать сбросить с плеч это ярмо. Надо отдать ему должное: он благородно принял весть
об Алане и вроде бы без боя готов сдать позиции. Конечно, он еще немного натешится
властью в Маккол-кастл, фактическим хозяином которого будет лет пятнадцать, пока
Алан не подрастет. Однако ему так или иначе придется думать о запасных позициях, а их
обеспечить может только выгодный брак на девушке с блестящим приданым, с землями,
где Десмонд, когда принужден будет передать бразды правления Алану, сможет основать
новую твердыню своего честолюбия. И, уж конечно, меньше всего ему при этом нужна
тайная жена. Можно не сомневаться, что Марине от него по-прежнему ничего хорошего
ждать не приходится. Ему ведь и в голову - в эту самодовольную английскую голову! - не
сможет взбрести, что она и сама с радостью готова сбросить с плеч узы насильно
навязанного, унижающего ее брака! Десмонд и представить себе не способен, что
единственное ее желание - оказаться от него как можно дальше.
Впрочем, говоря это себе, она прекрасно понимала... О как понимала она, что этот
внутренний голос есть не что иное, как самая настоящая, самая что ни на есть
откровенная...ложь!
Как мучительно хотелось ей, чтобы он тут же схватил ее в объятия, зацеловал,
восклицая, что не перенес бы ее смерти, что во всем раскаивается, что слепо верил
Джессике, а теперь понял, как жестоко был обманут!.. Нет, конечно, возмечтать об этаком
могла только Марина с ее склонностью тешиться китайскими тенями своего
воображения. Ждать подобного от Десмонда - все равно что требовать от солнца, чтобы
оно поменялось местами с луной. Нет, наверное, ей было бы довольно, ежели б он просто
глянул на нее.., глянул и тотчас отвел глаза. Но она бы успела прочесть в этом взгляде
горечь, и вину, и раскаяние, и мучительную тоску, и жажду обладания...
Тоску? Раскаяние? Жажду обладания?! О господи...
Слезы вдруг так близко подступили к глазам, что Марина принуждена была резко
вскинуть голову, чтобы они просто-таки не хлынули через край. Вот позорище было бы!
Она ведь уже плакала перед Десмондом - не довольно ли с него? И она возблагодарила
судьбу, когда Алан вдруг завозился, закряхтел, страдальчески поглядывая на Флору.
Желание мальца было совершенно ясно, и Флора, которая до сего момента находилась в
состоянии онемения и оцепенения, очнулась, встряхнулась и принялась выбираться из
телеги.
Марина ринулась за ней с таким видом, будто непременно хочет помочь. Помогать,
конечно, особой нужды не было, но не хотелось оставаться одной с мужчинами. Чего
доброго, следующей на очереди у дознавателя Десмонда будет она сама.
Пожалуй, Марина еще не отдавала себе отчета в том, что хочет сделать, однако стоило
ей зайти за можжевеловые кустики и на нужное время остаться одной, как она осознала:
нет никакой надобности возвращаться к телеге. Наоборот - ей ни в коем случае не следует
туда возвращаться! Ей нужно как можно скорее вернуться в замок, собраться и исчезнуть
оттуда. Чем скорей, тем лучше. Исчезнуть из жизни Десмонда!
Легко было давеча давать себе всякие клятвы: не покину, мол, венчанного супруга! А
каково это будет - натолкнуться всей грудью на стену его ледяного равнодушия? Так и
разбиться недолго. Вот и разбилось что-то в Марининой душе - вдребезги разбилось.
Наверное, это что-то было сердце, потому что на его месте она сейчас ощущала лишь
холод и пустоту. Ну что ж, хоть в этом они теперь сравнялись с Десмондом: у него-то
сердца небось отродясь не водилось!
Марина осторожно выглянула из-за кустов. Флора всецело была занята Аланом.
Марина сделала шаг и другой в глубь леса, пытаясь вспомнить, возле какого дерева
оставила своего гнедого, как вдруг обмерла, почуяв спиной чей-то пристальный,
немигающий взгляд.
Оглянулась, холодея, готовая закричать при виде нового врага, - и ноги у нее едва не
подкосились от несказанного, почти невыносимого облегчения: на нее косился вороной
конь.
Вороной! Это конь Десмонда. Как бишь его? Блэкки, что ли?
Она почмокала губами, от души жалея, что нет в кармане ничего, чем задобрить этого
богом посланного конька: ни яблочка, ни хлебушка, ни осколочка сахарку. Впрочем, конь
не отпрянывал, не ржал, не дергался, а вполне дружелюбно начал прихватывать теплыми
губами рукав ее платья, когда Марина расхрабрилась настолько, чтобы его погладить. И
он не выразил ни малейшего неудовольствия, когда она осторожно поставила ногу в
стремя, а потом, в очередной раз помянув недобрым словом тяжесть своих юбок,
взгромоздилась в седло. Марина схватила поводья, и конь, почуяв твердую руку, послушно
пошел в глубь леса, огибая овраг, к дороге.
Она ожидала окрика, испуганного вопля Флоры, даже запаленного дыхания Десмонда
за спиной, но с каждым шагом ощущала все большую уверенность, что ее безумное
предприятие удалось. Сгущались сумерки, и они скрывали ее с каждым мгновением все
надежнее. Решившись наконец оглянуться, Марина наткнулась взглядом на
непроницаемую синевато-серую стену позади - и, вздохнув с облегчением, толкнула коня
стременами, посылая его рысью.
Впервые за этот безумный день Марина улыбнулась. Какая удача, какая
необыкновенная удача, что ей попался конь Десмонда, известный своей прытью! Теперь
Десмонду нипочем ее не догнать. На всякий случай она не пожалела минуты, чтобы
отыскать своего гнедого и, отвязав его от дерева, повести за собой в поводу. Ну вот, дело и
слажено. Теперь у Десмонда, Джаспера и Флоры с Аланом "на все про все" - та
заморенная клячонка, на которой Флора столь неудачно пыталась удариться в бега.
Может быть, она и довезет всю компанию до деревни, но не раньше чем к полуночи. И за
это еще надо будет спасибочки сказать! Так что у Марины никаких помех, чтобы
добраться до замка, забрать кое-какие вещи, которые она сможет продать, чтобы оплатить
дорогу, - и убраться восвояси. Десмонд вместе с нарядами щедро накупил ей хорошеньких
безделушек, может быть, и не имеющих баснословной цены, однако же достаточно
дорогих, чтобы собрать за них сумму не самую маленькую. И ежели он все это ей
подарил, стало быть, она вправе и продать подаренное. Надо полагать, он не сочтет это
воровством. Впрочем, когда Десмонд обнаружит ее бегство, будет уже поздно! В конце
концов, он ведь не сможет выпрячь лошадь из телеги Флоры, предоставив раненого,
беспомощную женщину и малое дитя прихотям судьбы. Все-таки он не подлец, чего нет,
того нет.
И Марина с тоской поняла, что жалеет об этом.., безумно, мучительно жалеет о том,
что нет, не выпряжет Десмонд эту лошаденку, не воспользуется последним оставшимся у
него шансом догнать свою беглянку-жену, спасти то, что еще тлело, трепетало меж ними,
оживить умирающее, содеять невозможное.
Нет! Не сделает он этого, с холодной ясностью призналась себе Марина - и наконец-то
дала волю слезам.., последним своим слезам о Десмонде.
29. Обитель смерти
Когда Марина подняла наконец исплаканные, измученные глаза, ей почудилось, будто
едет она уже столь бесконечно долго, что перешла некую грань, отделяющую ее от дня
нынешнего, и очутилась не то в завтра, не то во вчера, а может быть, вовсе выбилась из
течения времени и оказалась в некоем мире постоянной печали, откуда ей теперь нет
возврата.., нет возврата!
Ветки уныло, тревожно перестукивались над головой, словно пугая, а может, пытаясь
предупредить о чем-то. В полях выл и стонал ветер; река вся потемнела, ревела зверем,
бешено била темной волной в берега. Небо наливалось ночью и непогодою.
Вечерний ветер донес до Марины запах дыма, и она встрепенулась. Остро захотелось
есть. У нее с полудня маковой росинки во рту не было! Сейчас уже глубокая ночь, едва ли
она дозовется кого-то из слуг, чтобы подали ужин. Придется, пожалуй, самой пойти на
кухню и попытаться там что-нибудь отыскать.
Марина едва не хлопнула себя ладонью по лбу. Она ведь напрочь забыла о своем
положении преступницы! Ни разу не вспомнила, что, едва она ступит на порог замка, ее
могут снова посадить под замок, а то схватить и отправить прямиком в приказную избу,
или как это здесь называется? В тюрьму, словом. Пусть Хьюго и Линкс признались в
преступлениях, но это было где? В лесу, и люди, слышавшие эти позорные, хвастливые
признания, тоже остались в лесу. Обелить Марину в замке некому, ибо она старательно
позаботилась о том, чтобы Десмонд не скоро сюда попал. И, стало быть, весь Макколкастл
в распоряжении Джессики.
Вот странно! За все время пути она ни разу не вспомнила о Джессике. Бог весть почему
укоренилось в ее мыслях убеждение, что сия опасная, словно змея, особа сбежала из
замка. Казалось, Десмонд не может быть так глуп, чтобы отправиться невесть куда,
оставив тылы свои открытыми неприятелю. Но бог его знает, Десмонда, ведь он так
охотно верил во все гнусности, возводимые Джессикой на Марину, что, может быть, и по
сю пору не избавился от остатков прежнего доверия к ней... Нет, лучше перестать думать
обо всех этих макколовских делах, иначе из них никогда не выберешься, не перестанешь
перебирать бесконечные "если бы" да "кабы" и размышлять, что могло быть, как
сложилось бы все в их с Десмондом жизни. Все равно, твердо знала Марина, ей не было
бы в замке счастья, поскольку не живет оно в подобном месте. Оно улыбается - время от
времени.., разве что тем улыбается, кто здесь родился и вырос, кто принадлежит замку
всецело.
Темная громада, увенчанная двумя башнями, смутно проступила на фоне мутных туч,
затянувших небо, и Марина вдруг почувствовала острейшее желание очутиться как можно
дальше отсюда. Зачем она здесь, зачем снова собирается войти в сие людоедское логово?
Ах да... У нее нет ни ковра-самолета, ни сапог-скороходов, да и летать она еще не
научилась у ветра и у птиц - нужны деньги, чтобы добраться до дому. "Ничего. Через час
меня уже здесь не будет", - пыталась уговорить себя Марина, однако, против воли, против
разума, страх леденил ее душу и сковывал ноги, принуждая минуту за минутой стоять,
вцепившись в серый гранитный столб ворот.
Наконец она решилась. Хлопнула Блэкки по крупу, и тот радостно зарысил в
конюшню. Привязывая гнедого к коновязи, Марина шепотом пообещала, что завтра
поутру у него будет вволю и зерна, и отдыха. А вот ночью придется потрудиться. Ночь
покровительствует беглым, а кто теперь Марина, как не жалкая иностранка, со всех ног
удирающая из мрачного Маккол-кастл, в котором не призраки и не привидения прошлого
витают, а тени будущих, еще не свершенных злодейств.
Набравшись храбрости, она наконец ступила во двор, напряженно вглядываясь в дватри
светящихся окошка и пытаясь определить, кто еще не спит. Одна башня была темна, а
в другой виднелся свет. Джаспер никак, ну никак не мог засветить огонь, а в той башне
жили только он и Джессика. Значит, Джессика еще в замке, но, пока она сидит в своей
комнате, угрозы от нее никакой. Марине остро захотелось внезапно появиться на ее
пороге (желательно прежде надев тот наряд леди Элинор, который небось все еще
валяется за шкафом!) и замогильным голосом объявить Джессике, какая она
греховодница, ежели замышляет брак с собственным братом, а потом сообщить, что все ее
замыслы теперь рухнули. Джессика ведь еще не знает, что Хьюго и Линкс во всем
признались!
Но тут же Марина окоротила себя. Знает, не знает - теперь дело Десмонда разбираться
со своей единокровной сестрицей и ее шалостями. А ее, Марины, дело - оказаться отсюда
подальше. Гнетущее чувство собственной никому-ненужности придавило ее с такой
силой, что слезы навернулись на глаза, но Марина отогнала их и крадучись вошла в дом.
Как она и ожидала, двери еще не заложили на ночь (хозяин-то пока не вернулся!), а
ночной лакей сладко похрапывал на своем стуле.
На кухне Марине повезло неслишком: пошарив, она нашла только немного
неубранного хлеба да сыру, но и за это стоило благодарить рассеянных кухарок. Хватило и
поесть, и с собой прихватить на дорогу. Марина поискала, во что налить воды, но под
руку попалась только малая глиняная бутылочка. Ладно, спасибо и на том.
Теперь со всеми этими богатствами следовало добраться до своей комнаты. А вдруг
там поставлена стража? А вдруг там до сих пор валяется Сименс?
Марина задрожала и почувствовала сильнейшую охоту ринуться прочь теперь же - но
снова мысль о морском путешествии отрезвила ее и заставила выйти из теплой кухни в
пронизанный сквозняками коридор.
Она не очень хорошо знала эту отведенную под разные хозяйственные службы часть
замка и двигалась неуверенно. Каким-то образом удалось добраться до столовой (Марина
узнала ее по огромной люстре, низко нависающей над обеденным столом). И она уже
вздохнула с облегчением, ибо путь ее был почти закончен, когда за противоположной
дверью (комнаты на этом этаже сообщались меж собой анфиладою) мелькнул огонечек и
послышались слабые, шаркающие шаги.
Марина отпрянула в темный угол - и вовремя, ибо дверь приоткрылась, и в нее
медленно вступил... Сименс.
У Марины ослабели ноги.
Свеча бросала неровные отблески на мрачное, изнуренное лицо с облезлыми
бакенбардами - жалкими остатками былого величия. Он сильно волочил ногу, еще не
отошедшую после болезни. На голове бывшего дворецкого белела повязка, и Марина
мимолетно улыбнулась с законной гордостью: крепко же она приложила лиходея!
Похоже, она не только улыбнулась, но и усмехнулась нечаянно, потому что Сименс
вдруг насторожился и, подняв свечу повыше, принялся вглядываться в темноту.
Марина заслонила лицо рукавом, отчаянно мечтая, чтобы при ней сейчас оказался еще
какой-нибудь подсвечник преизрядной тяжести. Уж она бы от души добавила кое-что к
первому удару!
Впрочем, обошлось: Сименс поозирался, поозирался - да и побрел себе дальше, и, чуть
только он затворил за собою дверь, Марина выскочила из своего укрытия и ринулась
вперед. В смысле продолжила красться.
Ей казалось, что она движется совершенно бесшумно, однако это, верно, было не
совсем так, ибо, оглянувшись на повороте коридора, она заметила вдали промельк света.
Ох ты, чертов Сименс! То ли зачуял недоброе, то ли просто так повернул обратно, то
ли.., у Марины упало сердце - а ведь в замке ее ждут! Сименс не случайно ходит тудасюда
именно этой дорогою: ее никак не миновать беглянке, вздумай она воротиться в
замок! Можно держать пари, что Сименс каждый раз заглядывает в ее комнату, чая
внезапно схватить злодейку. Значит, что? Поворачивать? Нет. Она затаится в коридоре.
Сименс пройдет мимо, заглянет в опочивальню, убедится, что мисс Марион не
возвращалась, двинется дальше или обратно. Марине придется воспользоваться
этим коротеньким промежутком. Впрочем, голому собраться - только подпоясаться:
невелики ее богатства, одна только малая шкатулочка.
Однако Сименс уже близок.
Марина откачнулась за портьеры, красивыми складками обрамлявшие огромную
картину - холл этого этажа и коридор были ими увешаны! Картина, помнится, изображала
прекрасную леди, которая в крайнем отчаянии била кулаками в стены комнаты, не
имеющей ни окон, ни дверей.
Марина с силой вжалась в стенку, но та вдруг отступила, мягко подалась назад. К тому
же каменная плита, на которой девушка стояла, вдруг поднялась, перекосилась, Марина,
чтобы удержаться на ногах, вынуждена была еще крепче вжаться в отступающую стену.., и
запрокинулась навзничь, в какую-то тьму, не имеющую, ни верха, ни низа, ни крыши, ни
дна...
Нет, это ей только так показалось в одно первое мгновение нерассуждающего страха, а
потом она ощутила, как больно ударилась обо что-то спиной и головой - и лишилась
сознания.
Ее заставил очнуться солнечный луч, бивший прямо в лицо.
Открыв глаза, тотчас зажмурилась: солнце светило сверху. Марина, кое-как
заслонившись руками, огляделась.
Она лежала на каменном полу, грязном и пыльном, а солнце пробивалось сквозь узкие
щели, прорезавшие потолок. Марине почудилось, что он находится как-то очень высоко,
слишком высоко!
Преодолевая головокружение, она встала, но потолок приблизился не намного: он был
по-прежнему недосягаемо высок, и Марине, пожалуй, понадобилось бы вырасти раза в
три, а то и в четыре, чтобы дотянуться до него. Эти щели были единственным источником
воздуха и света, потому что комнатушка, в которой оказалась Марина, не имела ни окон,
ни дверей.
В голове вдруг мелькнуло воспоминание о картине, висевшей в коридоре, но оно было
слишком страшным, и Марина отогнала его. Морщась от странного, отвратительного
запаха, наполнявшего комнату, она пошла вдоль стен, ощупывая их ладонями, пытаясь
найти какое-то отверстие - ведь была же здесь дверь, была, Марина же как-то сюда
попала! - и вдруг обнаружила, что она не одна в этой комнате: в углу, на полу, сидел
скелет.
Захлебнувшись криком, Марина в ужасе уставилась на шелковый камзол с золотыми
пуговицами, на некогда пышное, а теперь пожелтевшее, полусгнившее кружевное жабо.
Такие наряды носили лет сорок назад. Ну тридцать, самое малое. Ткань и башмаки
изрядно истлели, однако некогда это был нарядный костюм: на пряжках сверкали
бриллианты. Почему-то их потускневший блеск вызвал слезы на глазах Марины: ради
чего, ради какого торжества нарядился сей несчастный, будто жених для встречи с
невестою? Не для того же, чтобы повенчаться со смертью?
И вдруг некая мысль прошла в голове, некая догадка.., столь страшная, что Марина
невольно прижала руку ко рту, подавляя крик.
Словно из дальней дали, уже долетел, заглушая доводы перепуганного рассудка,
надтреснутый, дрожащий голосочек, и Марина услышала словно наяву:
Увы, увы, - вон тот лесок, Те изумрудные холмы, Где обнимал меня дружок, Где по
цветам бродили мы, Как нежный лютик, вся звеня, Была любовью я согрета...
Зачем покинул ты меня В расцвете лет, на склоне лета?
О нет, о нет...
Но по всему выходило, что - да.
Марина с трудом подавила нелепое желание присесть в реверансе перед скелетом,
который печально и жутко таращился на нее пустыми глазницами.
- Сэр Брайан, - пролепетала она, - это вы, сэр Брайан? Встретились ли вы с Урсулою?
Так вот где он был, несчастный, безвестно сгинувший жених, обездоливший свою
невесту! Кабы знала Урсула... Не знала! Сия каморка составляла какую-то особенную
тайну замка, и непосвященные не имели о ней никакого представления. Если уж Урсула
не знала, то, верно, не знал никто из ныне живущих. Вполне возможно, сэр Брайан попал
сюда так же нечаянно, как сама Марина: что-то задел, какую-то панель, на что-то
наступил, на какую-то плиту, - и оказался навеки отрезан от невесты, от счастья.., от
самой жизни! Судя по всему, за эти стены не может вырваться ни звука. Он, бедный,
конечно, кричал, пока голос его не превратился в стоны, а затем в последние хрипы
умирающего. Он бился в эти непроницаемые стены, ощупал каждый дюйм, пытаясь
вызвать к жизни секретный механизм, отпирающий дверь, но постепенно силы его
иссякли, и он простерся на полу, не в силах шевельнуть даже пальцем. Солнце, ветер и
капли дождя, проникающие сквозь недосягаемые щели в потолке, еще усиливали его
мучения. И вот страдалец испустил дух, отчаянно желая смерти, которая положит конец
его мукам, и в то же время пытаясь отдалить ее приход, ибо пока жив человек - жива
надежда.
Но никто не пришел. Никто не нашел его, и кабы не новая роковая случайность, участь
его так и осталась бы навеки безвестною.
И вдруг Марине почудилось, будто чья-то недобрая ледяная рука стиснула ей сердце.
Участь сэра Брайана по-прежнему останется безвестной. Как и участь той, которая
нашла его.., себе на погибель.
С непостижимой ясностью поняла Марина, что изображенная на странной картине
красавица, в отчаянии бьющая в стены глухой, без окон, без дверей, каморки, - это она
сама, ну а сэр Брайан - лишь подтверждение тщетности всех ее будущих усилий.
Она закричала - и крик взвился к потолку, тоненькой, неслышной струйкою
просочился сквозь щели, улетучился. Кричи, не кричи...Сэр Брайан кричал, но никто не
услышал, хотя его искали изо всех сил. А ее-то никто не будет искать. Никто не узнает..,
никто не узнает, что она вернулась в замок. Никто и вообразить себе не сможет, что она
нуждается в спасении!
Никогда?.. Никогда не выйти отсюда? Стереть пальцы о каменные плиты и убедиться в
том, что обитель ужаса не открывается изнутри?! О нет...
Марина отпрянула от скелета, этого чудовищного свидетельства вековечного
торжества Смерти, и ринулась к тому месту, где очнулась, как если бы оно было более
остальных близко к реальному, живому миру, из коего Марина оказалась так внезапно и
ужасно вырвана. И вдруг новая волна жуткого, отвратительного смрада нахлынула на нее
и заставила содрогнуться от мучительного позыва рвоты.
Запах гнили. Запах разложения и смерти.
Марина шагнула в угол, полускрытый тенью, и тут же, отпрянув, извергла содержимое
своего нутра на каменный пол.
Ноги у нее подогнулись, руки тряслись, в голове стучали тысячи железных молотов,
перед глазами плясали кровавые пятна, но и они не в силах были заслонить ужасную
картину, виденную лишь мгновение, но неизгладимо запечатлевшуюся в мозгу.
Это был труп...разлагающийся, ужасный труп женщины в грязном, изорванном
коричневом платье из грубой ткани, какие носят монастырские послушницы, с
распущенными, спутанными волосами, что были льна светлей. Черты лица сделались
неразличимы под жуткой маскою, которую надела на нее смерть, но Марина успела
отчетливо разглядеть жуткие раны у запястий - глубокие раны, из которых в изобилии
натекла вокруг кровь, превратившаяся в черные, запекшиеся пятна.
Леди Элинор? Ох, нет... Марина никогда не видела эту страдалицу, однако мгновенно
и безошибочно узнала ее.
Гвендолин. Гвендолин! Так вот о чем пыталась ей сказать Урсула...
Прошло немалое время, прежде чем Марина пришла в себя. Ее заставил очнуться
горький плач, раздававшийся где-то рядом, но Марина с трудом поверила, что это плачет
она сама. Словно бы душа ее уже вырвалась на волю и оплакивала несчастную плоть,
которой предстоит сделаться добычею мучений, а затем и тлена. Но оплакивала она и
всех усопших здесь - своих сотоварищей по несчастью, по обители смерти.
Разум, еще не вполне осознавший неизбежность гибели, по-прежнему пытался делать
то, чему был посвящен последнее время: расплетать венки чудовищных интриг, свитых
Джессикой. И Марина словно бы воочию увидела, как несчастную леди Маккол, крепко
связав и заткнув ей рот, волокут из башни в эту зловещую каморку, которой было суждено
сделаться ее склепом; Джессика и Хьюго смотрят хладнокровно, а быть может,
торжествующе, упиваясь сим кошмарным зрелищем, как Линкс вскрывает Гвендолин
вены. И потом они ждут, ждут, пока жертва их не перестанет стонать, биться, пока вся
жизнь не истечет из нее.
"Леди Джессике было так плохо, что пришлось вызвать доктора Линкса пустить ей
кровь!" Как бы не так. Болезнь Джессики была выдумана лишь для отвода глаз, как,
впрочем, и прочие ее поступки, а на самом деле ей был нужен предлог протащить Линкса
в замок. Сименс тогда находился в полном блеске своей неусыпной бдительности, однако
же и он проглядел, а может, проспал зловещее деяние, свершенное здесь. Линкс
наверняка воспринимал это убийство как новую месть аристо, ну а Джессика потирала
руки от счастья, что заветная цель приблизилась еще на.., еще на один труп. Может быть,
одному только Хьюго сделалось на мгновение жаль несчастную.., нет, скорее всего он
пожалел, что не сможет более пользоваться ее беззащитностью и удовлетворять свою
животную похоть. А потом они все вместе ушли, и тайна смерти Гвендолин сравнялась с
тайной смерти сэра Брайана. Одна лишь Урсула не то подозревала что-то подобное, не то
просто в ее полумертвом мозгу действительность смешалась с легендою, оттого она
рассказала про перерезанные вены леди Элинор - и, оказывается, дала точнейший ответ
на вопрос Марины: "Где Гвендолин?"
Вот она, Гвендолин. Мертва, давно мертва. Но двоих ее убийц уже наказал господь, а за
третьей, надо надеяться, тоже черед не станет.
Марина вздрогнула. Что-то промелькнуло в голове - словно бы луч света на миг
выглянул из-за туч и скрылся, но этого мига хватило, чтобы волшебно преобразить
мрачную, ужасную картину.
О господи! Да ведь если Джессика, Линкс и Хьюго убили здесь Гвендолин, а потом
ушли, значит.., значит, отсюда уйти возможно! Значит, выход есть!
Она до глубокой, почти неразличимой тьмы ощупывала каждый дюйм стен и пола,
каждую впадинку, каждую шероховатинку и стерла до крови пальцы, пока не поняла: если
этот выход даже и существует, она не сможет его найти.
У нее не было больше сил ни на что, только рухнуть в угол под стеной и опустить
распухшие от слез веки. Конечно, можно было утешаться тем, что она продолжит поиски
завтра, послезавтра, в любой из оставшихся у нее дней.., если это было утешением! И
последней мыслью перед тем, как Марина провалилась в пучину неодолимого, мертвого
сна, было воспоминание о том, как Десмонд не смотрел на нее там, в лесу.., словно не
хотел видеть, словно ее вовсе не было на свете. Может быть, он чувствовал, что на ней
уже поставила свое клеймо смерть?
О нет, утро не принесло ничего нового, кроме открытия, что смерть Марины будет
отсрочена, потому что у нее были сыр, и хлеб, и вода.
Сначала она принялась делить этот жалкий припас на дни и даже распределила их на
десять частей, но потом ужаснулась тому, что ей предстоит провести здесь целых десять
дней, постепенно лишаясь рассудка от безнадежности. И, словно из опасения, что Судьба
непременно решит отмерить ей эти жуткие дни, торопливо съела чуть не половину своего
припаса и выпила чуть не половину воды. Она почувствовала себя р
...Закладка в соц.сетях
