Жанр: Любовные романы
Страшное гадание
...азом и лучше, крепче -
и хуже, потому что муки голода ей, всегда очень любившей покушать, представлялись
чем-то кошмарным. А жажда?!
И все-таки сегодня она с меньшим ужасом относилась к предстоящим мучениям,
потому что вчера, отчаянно шарясь по камере, сделала находку, значение которой смог
оценить только освеженный сном разум. Недалеко от трупа Гвендолин Марина
наткнулась на маленький стальной ножичек со стальной же рукоятью и лезвием столь
острым, что она лишь чудом не обрезала себе пальцы. И теперь Марина осознала: она
вовсе не обречена на мучительную смерть от голода и жажды, ибо в ее власти в любой
миг прервать эти мучения. Лезвие слегка проржавело там, где было запачкано кровью, но
оставалось острым как бритва. Несомненно, этим самым ножичком, имеющим какоенибудь
медицинское название, Линкс вскрыл вены страдалице Гвендолин. То-то небось
усмехается сейчас в аду (ежели котел с кипящею смолою или раскаленная сковорода,
назначенные ему отныне и вовеки, аминь, располагают к усмешкам!), наблюдая, как его
ненасытная, неумирающая злоба обретает себе новую жертву! Хьюго, конечно, тоже
счастлив - если только в эту минуту черти не рвут его раскаленными крючьями.
Урсула.., о да, Урсула, на небесах оплакивает бедняжку Марион, но что она может
сделать? Умолить того, кто собирает слезы страдальцев, как крохи драгоценных
бриллиантов, сторицей воздать Джессике? Но ведь не из-за Джессики, если признаться
честно, оказалась Марина в западне, а из-за Десмонда...
Десмонд! Любовь к нему привела Марину к смерти. Что проку таиться от себя теперь,
когда часы ее отмерены столь скупо: даже удайся бегство, ее сгубила бы тоска. Жизнь без
любви превратила бы ее либо в такую же фурию, как Джессика, либо в помраченное
вечным, безнадежным ожиданием безумное существо вроде Урсулы, которое кидалось бы
ко всякому встречному-поперечному с воплем: "Десмонд?.. Ты не Десмонд!.." Можно
наконец признаться себе: все это время, до последнего мига, ею владело желание
услышать за спиной гневный окрик Десмонда, почувствовать на плече тяжелую руку,
взглянуть в эти незабываемые, единственные в мире глаза, в которых лед снова сменился
бы пламенем страсти. Неведомо почему, она непрестанно ждала, что некая высшая сила
осенит прозрением его холодный рассудок, зажжет любовью сердце, заставит осознать ту
простую истину, которую давно постигла Марина: они созданы друг для друга и разлука
для них - смерть. О нет, это лишь для нее - смерть...
А Десмонд так и не узнает! Любовь.., нет, страсть к "русской кузине" ушла, как уходит
заря утренняя, и можно не сомневаться, что он весьма скоро найдет утешение сердцу и
телу. О, если б только раз его еще увидеть! Еще раз шепнуть ему: "Люблю!" - пусть это
даже будет ее последним словом! Да, ждать 31 июля ей уже не придется...
- Господи, - прошептала она, воздев глаза к потолку, и промельк синего, чистого неба
наполнил ее душу отчаянной тоской. - Господи...
Она не могла продолжать: из глаз хлынули слезы, и тяжелые, рвущие грудь рыдания
прервали молитву.
Но что это? Что за странные звуки несутся словно бы из-за стены?
Марина задержала дыхание. Тишина... Послышалось?.. Нет, о господи, нет! Кто-то
отчаянно скребется и мяукает!
Макбет!
Она упала на колени, замолотила кулаками по стене, однако лишь куски штукатурки и
иссохшей глины, замуровывающей малое отверстие над самым полом, были ей наградой.
Только ладонь можно было туда просунуть, и эта ладонь тотчас была горячо, шершаво
облизана.
- Макбет, миленький! - навзрыд зарыдала Марина. - Спасибо тебе!
Она не осознавала, что говорит по-русски, но чудный кот, несомненно, все понял,
потому что еще жарче принялся ласкаться к ней.
- Макбет, не уходи, не уходи, - шептала Марина, пытаясь свободной рукой расширить
отверстие, но снова и снова натыкаясь на непробиваемую стену.
Неужто господь был так скуп, что послал ей только утешение без надежды на
спасение? Как ни умен Макбет, он всего лишь кот и ему все равно не удастся привести
помощь...
И вдруг ее осенило. Приговаривая: "Макбет, Макбетушко! Не уходи, голубчик!"
(причем кот старательно мяукал в ответ, как бы убеждая Марину, что здесь он, здесь!),
она рванула полоску от нижней юбки, ткнула ножичком, даже не почуяв боль, себя в
безымянный палец и принялась выводить слова на тонкой батистовой полосе.
О, как трудно, как невыносимо трудно оказалось писать кровью! Слова отчаяния,
любви, надежды так и рвались из сердца, но вывести удалось лишь немногие:
"Я в западне. Картина. Дама в темнице. Спасите. Десмонд, люблю тебя! Марина".
Ей пришлось писать по-английски и доверить свою любовь всякому досужему взгляду,
ибо, напиши она по-русски, какой-нибудь неразумный лакей мог бы счесть письмо
пустыми каракулями, грязными разводами и выбросить этот лоскуток - последнюю
надежду Марины.
Макбет, словно поняв, что она хочет сделать, терпел, не отдергивал лапку, пока
Марина привязывала к ней окровавленный лоскут.
- Макбет, - шепнула она, и горло ей перехватило. - Теперь иди. Брысь! Брысь,
слышишь? Макбетушко...
Она услышала легкий шорох - и зажала себе рот, чтобы не закричать, не умолять кота
остаться, разделить ее последнее одиночество.
Это была тяжелая минута.., это была тяжелая минута, растянувшаяся в несчетные часы,
и в течение их Марина не раз готова была схватиться за нож, чтобы прекратить свои
душевные мучения, которые скоро сольются с телесными, однако всегда в некий
последний миг вспыхивало перед ней лицо Десмонда, и жажда увидеть еще раз это
бесконечно любимое лицо вселяла в нее решимость продолжать жить.., продолжать
страдать.
Помощь могла появиться в любую минуту. Помощь могла вовсе не появиться. Никогда.
Скажем, повязка соскользнула с лапки Макбета...
Марина предпочитала не думать об этом. Она старалась вообще ни о чем не думать, но
в голове непрестанно вспыхивала картина их с Десмондом любовных ласк, и то слезы, то
улыбки струились по ее лицу... Она то засыпала, то вскидывалась, потому что все время
слышался ей скрежет отворяемой потайной двери, и шаги, раздавшиеся вдруг, сначала
показались ей всего лишь шагами некоего призрака, рожденного ее измученным
воображением.
- Десмонд... - пролепетала она, с трудом вырываясь из тяжелого сна, готовая вновь
провалиться в его бездонные черные глубины, - и сердце ее перестало биться, когда
насмешливый женский голос произнес:
- "Десмонд, люблю тебя!" Предсмертное признание дорого стоит. Жаль, что Десмонд
его не прочел, правда? И уже не прочтет.
Это была Джессика.
30. Волосы ведьмы
Ужасно - или смешно! - что первым побуждением Марины было броситься ей на шею,
как подружке, крича от счастья. Но в следующее мгновение страх всецело завладел ею:
ведь ни тон, ни слова Джессики не обещали никакой надежды. Взгляд ее немигающих,
загадочных, как у сиамской кошки, глаз был полон жгучего торжества.
- Ты.., нашла Макбета? - с трудом разомкнула губы Марина.
- Я нашла Макбета! - радостно кивнула Джессика. - И если это тебя утешит, он
порядочно исцарапал меня, когда я пыталась снять твое letter d'amour , а потом удрал,
хвост трубой, так тряся всеми четырьмя лапами, словно коснулся какого-то merde !
Марина бросила на нее внимательный взгляд и поскорее опустила ресницы, чтобы
Джессика не прочла смутного подозрения, внезапно вспыхнувшего у нее.
- Ну что же, я его понимаю, - только и сказала она.
- А, ну да! - Губы Джессики дрогнули в улыбке. - Что, с рук моих все океаны мира
крови смыть не в силах? .
- Разве не так? - Марина села, пытаясь принять небрежный вид: невыносимо сделалось
вот так лежать перед Джессикой, подобно жертве, обреченной на заклание. - Ты грешила
больше, чем Содом, и притворялась пуще, чем Гоморра!
Джессика одобрительно усмехнулась:
- Ты мне нравишься, Марион! Я уже говорила, что ты мне всегда нравилась. Иногда
мне ужасно хотелось, чтобы ты не была такой простодушной, тогда бы с тобой было еще
интересней. Твоя беда в том, что ты слишком доверчива! А верить нельзя никому. Никому
нельзя верить! Ты же с разинутым ртом слушала все, что тебе плели я, Глэдис, Десмонд..,
вот и дослушалась. Ты ведь небось веришь в вышнюю справедливость, да? И до сих пор
еще не убедилась, что громы небесные не грянут над моей головой?
С непередаваемым презрением Джессика указала кивком на останки Гвендолин.
- Ох, и смрадно здесь у тебя, Марион! А будет еще зловоннее, когда начнет разлагаться
твой труп...
Кажется, еще ничего в жизни не давалось Марине с большим трудом, чем это простое
движение: наклонить голову. Понурить ее. Подавить желание взглянуть Джессике в глаза,
чтобы прочесть подтверждение догадке.., внезапно вспыхнувшей надежде.
"Твой труп", - сказала она. "Твой!"
Правду сказать, в первые мгновения Марине почудилось, что Джессика повредилась в
уме, если пришла сюда. Но она надеется уйти... Значит, не Линкс, не Хьюго, как можно
было предположить, владели тайной двери. Как открыть ее изнутри, знала Джессика. Но
вряд ли она явилась для того, чтобы сообщить эту тайну Марине! Ведь Джессика -
человек, лишенный души, сердце ее мертво для добра, сочувствия, радостей жизни. Она
непреклонна, как мужчина, только еще опаснее, потому что умна и коварна... Но сейчас
не время сокрушаться о том, что эта очаровательная внешность стала пленницей темной,
тлетворной натуры.
Джессика зачем-то пришла сюда. Может быть, положить конец страданиям Марины?
Ну, это смеху подобно. Скорее насладиться ими. Окончательно пригвоздить поверженную
соперницу. И, может быть, даже раскрыть ей свои карты. Да, недаром же нарцисс - ее
любимый цветок! Самолюбование - сущность Джессики, все свои злодейства она
совершила исключительно из любви к себе. И вдруг Марина подумала, что, окажись
поумней да проницательней, она могла бы заподозрить эту красавицу чуть ли не с первого
дня, когда Джессика так пылко рассказывала ей о нарциссах. Из этих цветов плели себе
венки эринии, богини мести и возмездия, и Джессика с невероятной терпеливостью,
сдержанностью, расчетливостью сплетала свой венок. Пожалуй, это было ничуть не легче,
чем вывести вожделенный белоснежный нарцисс! Опыт не удался, но Джессике,
бедняжке, пока невдомек, что о ней уже все известно!
Марина вскинула голову, но тут же погасила огонь глаз. Не время.., еще не время
торжествовать! Пока ничто не мешает Джессике в одно мгновение привести в движение
известный лишь ей механизм и оказаться за пределами обители смерти, оставив здесь
Марину. И хоть Десмонд знает, чего ожидать от своей вновь обретенной сестрицы (а кто
предупрежден, тот вооружен), характер Джессики также несгибаем, как ее осанка. Черт
знает, чего от нее еще можно ожидать! И как ни хочется с горделивым отвращением
плюнуть ей в лицо, нельзя забывать, что она - единственная надежда Марины на
спасение. Единственный ключ от потайной двери.., и с этим ключом следует обращаться
бережно.
- Что-то ты притихла, Марион? - обеспокоенно сказала Джессика, приближаясь к ней.
- Ну, ну, не могла ты настолько обессилеть за день и две ночи - по моим расчетам, ты
никак не могла провести здесь больше времени!
Марина так испугалась, как бы Джессика не огляделась и не заметила глиняного
сосуда, еще наполовину полного водой, не вздумала опрокинуть его, что она ринулась в
бой, желая во что бы то ни стало отвлечь соперницу:
- Зря ты думаешь, что Десмонд женился бы на тебе!
- Очень надо! - фыркнула Джессика, и Марине показалось, что она сейчас все
расскажет о себе, но тут же бывшая мисс Ричардсон спохватилась:
- Почему ты так решила? Десмонд был игрушкой в моих руках. И если ты думаешь, что
я не влезла к нему в постель, ты глубоко ошибаешься!
Верно, лицо Марины слишком уж изменилось, потому что Джессика торжествующе
хохотнула:
- О, берегитесь ревности, синьор! Зеленоглазое чудовище сие со смехом пожирает свои
жертвы! .
Но нет, дело было вовсе не в ревности... "Не может быть, - смятенно подумала Марина.
- Не может быть! Неужели Джаспер ошибся, и Джессика так ничего и не знала о своем
истинном происхождении? Неужели она по-прежнему верит, что ее родители - неведомо
кто, но только не..."
Жалость вдруг коснулась сердца. Страшны грехи Джессики, но еще страшнее, что она
совершила их в неведении. Не ведала, что творит! Ее не проклинать нужно, а жалеть, и
Марине пришлось сделать глубокий вздох, чтобы набраться решимости сказать то, что она
должна была сказать:
- Я думаю.., я думаю, Десмонд решился бы скорее лечь в могилу, чем в одну постель с
тобой. В могилу, как Алистер!
- Это еще почему? - вскинула брови Джессика, и Марине впервые пришло на ум ее
сходство с какой-то жестокой, хищной птицей - особенно сейчас, когда обычно умные,
проницательные глаза ее внезапно обесцветились непониманием и сделались как бы даже
туповаты.
Марина зажмурилась.
- Потому что.., потому что, когда ты узнаешь, что ты дочь лорда Маккола, что Алистер
и Десмонд - твои единокровные братья.., я думаю, это тебя остановит! - бессвязно
выпалила она, открывая глаза и страшась увидеть отчаяние и слезы в глазах Джессики.
Но вид у той был по-прежнему надменный и гордый, никакого подобия стыда не
промелькнуло в ее лице.
- Меня не остановило даже то, что я всегда об этом знала, - небрежно пожала она
плечами и расхохоталась:
- Я снова шокировала тебя, Марион? Неужели ты жалеешь меня?!
- Да, - глухо вымолвила Марина. - Да...
- О, это очень мило с твоей стороны! - насмешливо склоняясь к ней, проговорила
Джессика, делая перед Мариной шутливый реверанс и невольно склоняясь над ней. - Но
ты бы лучше себя пожалела, бедняжка!
Именно этого мгновения и ждала Марина.
Она знала, что не сможет вскочить достаточно быстро и, кинувшись на Джессику,
сбить ее с ног, а потому вцепилась ей в волосы и рванула на себя. Джессика с
пронзительным воплем рухнула на Марину плашмя с такой силой, что у той на мгновение
занялся дух. И все-таки боль, ослепившая Джессику, была сильнее, она давала Марине
преимущество, которым та не преминула воспользоваться: ужом выскользнув из-под
неожиданно тяжелой Джессики, она перевернула ее на спину, приподняла и с силой
швырнула головой на каменные плиты.
Джессика застонала, бестолково зашарила руками, пытаясь вцепиться Марине в лицо,
но та была начеку и, увернувшись, снова схватила соперницу и еще раз ударила ее об пол.
Звук был ужасен, и Марина вдруг поняла, что не сможет, просто не сможет проделать
это еще раз! Она отпрянула, защищаясь ладонями.., но нападения не последовало, и,
взглянув сквозь растопыренные пальцы, она с облегчением вздохнула, увидав, что
Джессика распростерлась на полу недвижима.
...Победа даласьтак легко, что Марина в первое мгновение даже испугалась: а не убила
ли она, часом, проклятущую Джессику? Вот это отомстила, называется! Недаром
французы говорят, что месть - то яство, которое едят уже остывшим. Как бы победа не
обернулась поражением... Но нет, Джессика дышала, и Марина возблагодарила за это
бога.
Однако медлить было нельзя: эта живучая, как змея, лицедейка могла очнуться в
любую минуту! И вот тут-то Марина наконец смогла оценить изобилие своих нижних
юбок, потому что из них вышло множество крепких полосок, которыми она и спеленала
Джессику по рукам и ногам - правда, прежде обшарив всю ее одежду в поисках какогонибудь
ключа. Увы, она не нашла ничего, кроме окровавленного лоскута - своего
безнадежного письма к Десмонду, - и спрятала его в карман, а потом спутала свою жертву
так, что той было бы невозможно пальцем шевельнуть, - и только тогда смогла перевести
дух.
Она села так, чтобы Джессика увидела ее сразу, едва очнется, и принялась уговаривать
себя набраться терпения. Пустые глазницы сэра Брайана и страшные, изгнивающие -
Гвендолин, чудилось, глядели на нее с нетерпеливым ожиданием, и Марина с невольной
досадой отмахнулась от них:
- Нет, потерпите еще! Такие дела скоро не делаются. Знаете, как у нас говорят: самое
долгое - позади, самое трудное - впереди.
"О господи, да не схожу ли я с ума?! - подумала она, похолодев от ужаса. - Господи,
дай силы, еще немного!"
Она переместилась, чтобы оказаться спиной к своим страшным соседям, и склонилась
ближе к Джессике, ресницы которой в эту минуту дрогнули. Она приходила в себя!
Сердце Марины пропустило один удар. Сейчас...уже скоро!
Ей доставило живейшее удовольствие наблюдать, как глаза Джессики постепенно
прояснились от мути беспамятства и наполнились безграничным изумлением, а затем в
них вспыхнул страх. Джессика дернулась - и замерла, осознав каменную неподвижность
своего тела. И Марине почудилось, будто что-то взорвалось в голове связанной, такой
взрыв бешенства полыхнул вдруг в ее глазах:
- Развяжи меня! Развяжи, стерва! Раз-вя-жи!!!
Марина встала, небрежно перешагнув через Джессику, ушла в другой угол и села там,
сохраняя на лице маску равнодушного терпения... Ей пришлось вонзить ногти в ладони,
чтобы сдержать себя!
Какое-то время Джессика неистовствовала, но наконец взрыв напрасной ярости
обессилил ее. Она замерла, перестав конвульсивно содрогаться и только тяжело,
протяжно всхлипывая. Марина знала, что Джессика даже слез вытереть не может.
"Ничего, ничего, - уговаривала она себя. - Как-нибудь!" - И она дождалась наконец.
- Марион! - слабым, незнакомым голосом окликнула Джессика. - Подойди ко мне.
- Зачем? - старательно зевнула Марина; - Я и отсюда прекрасно слышу.
Странно: она почему-то боялась приближаться к Джессике. Даже сейчас - боялась! Ну,
может быть, того, что вдруг да вырвется из ее рта длиннющее ядовитое жало - и поразит
насмерть. Или тело, бессильно бьющееся по полу, порастет змеиной чешуей и обовьет
Марину, стиснет тугими, смертельными кольцами...
- Зачем ты это сделала, Марион? Зачем? - с болью спросила Джессика, но Марина
лишь покачала головой: она уже научилась различать в этом медовом голоске оттенки
лжи и коварства, и едва заметные следы хитроумной западни, и тщательно сдерживаемую,
лютейшую ярость.
Она усмехнулась:
- Ну, ну, Джессика! Ты же у нас умна! Ты гордилась своим умом! Пораскинь-ка им и
попробуй угадать: зачем же эта дурочка Марион тебя связала?
- Я знаю, - глухо молвила Джессика. - Ты хотела, чтобы я умерла вместе с тобой. Ну
что же, мы умрем вместе.
- Или вместе выйдем отсюда, - тихо добавила Марина, после чего Джессика снова
надолго замолчала.
- Так вот чего ты хочешь... - пробормотала она наконец. - Я скажу тебе, как
открывается дверь, ты выйдешь, а меня тут подыхать бросишь? И все, и Десмонд и
Маккол-кастл, достанется тебе? Тебе, как ты и хотела? О, вы, русские, - хитрые! Мать
Десмонда так заморочила голову лорду Макколу, что он забыл обо всех клятвах, данных
моей матери. А после смерти леди Елены жил - не жил, а словно бы с нетерпением ждал
встречи с нею - и ускорил эту встречу. А Десмонд?! - У нее прервался голос от ненависти.
- Чем эти русские дикарки ухитряются внушать такую страсть, что прибирают к рукам и
наших мужчин, и все, что нам должно принадлежать по праву?! Маккол-кастл - мой! Мой!
Я не позволю, чтобы ты его получила!
Марина подбежала к ней, забыв страх. Слова Джессики окрылили ее и наполнили
такой гордостью, какой она прежде и не подозревала в себе. Гордостью за кровь свою. За
русское имя. За вековечную огромную страну, которая тихо, затаенно обнимала леса, и
моря, поля, и реки, и горы своими непостижимыми просторами. Сейчас, как никогда
раньше, она ощущала себя травинкой, вырванной из родной почвы и немилостивым
ветром унесенной на чужбину.
- Да! - сказала она тихо. У нее стиснуло горло от внезапного, всепоглощающего
приступа злобы. - Да, я - русская. И чтобы русская баба приехала за тридевять земель
склочничать, да сутяжничать, да травить-убивать - ради чего? Ради каменной этой глыбы?
Да мне душно, тошно в ней! Ради вашей тощей землицы, коя зимой и летом - одним
цветом? - Она расхохоталась, снисходительно взглянув на Джессику сверху вниз. - Да у
меня в России - ого! - земли немерено-нехожено, богатств не счесть: летом - шелка
изумрудные, по осени - меха лисьи рыжие, зимой - серебро морозное - бери не хочу! У
меня солнце во все небо, там воля вольная, там березы белые, там.., там.., синицы по
весне: тинь да тинь! - Горло снова перехватило, на сей раз смертельной тоской, но она все
же нашла силы усмехнуться в изумленное лицо Джессики:
- Нет уж, не нужно мне вашего простого киселька с молочком, у моего батюшки и
сливочки не едятся!
..И только переведя дух, Марина сообразила, что говорила по-русски... И все-таки, судя
по выражению глаз Джессики, та кое-что, если не все, поняла: не слова, так их смысл
постигла своим кошмарным, острейшим, жесточайшим умом - и прикрыла глаза, чтобы
скрыть от Марины мелькнувшее в них выражение страха.
- Тогда.., ради чего? - пробормотала она, как бы не Марину спрашивая, а себя. - Чего
же ради тогда ты здесь суетилась, подсматривала, подглядывала, выспрашивала?
- Ты не поверишь, Джессика, - усмехнулась Марина, опьяненная тем дивным
покровительственным, снисходительным чувством, которое она испытывала сейчас по
отношению к Джессике. И вовсе не потому, что та валялась связанная на полу, а Марина
стояла над ней, подбочась. Они обе были сейчас пленницами.., и все-таки Марина
чувствовала необычайную волю внутри себя. Она была сейчас выше Джессики, потому
что ответ на ее вопрос, вполне очевидный и единственно возможный, был непостижим
для этой несостоявшейся леди Маккол.., для этой неудачницы, проигравшей именно
потому, что она никогда не ведала такого чувства. - Ты не поверишь, Джессика! Ради
любви!
Лицо Джессики поблекло, увяло, сморщилось, но она была еще слишком сильна, чтобы
сдаться без боя, а потому нашла в себе мужество усмехнуться бледными, искусанными
губами:
- Как говаривал Лафонтен, два демона раздирают нашу жизнь на части, лишая нас
рассудка. Первому имя - любовь, второму - тщеславие. Каждому свое, не так ли?
- Каждому свое, - кивнула Марина.
- Но конец-то один! - усмехнулась Джессика. - Движимые тем или другим, мы обе
умрем здесь, а бедняга Десмонд решит, пожалуй, что мы обе плюнули на него и решили
попытать счастья где-нибудь в ином месте. А ведь он мог быть счастлив не с одной, так с
другой, но беда в том, что он принадлежит к тем людям, для которых часы любви всегда
спешат либо отстают. Короче говоря, они любят тех, кто не любит их, но не любят тех,
кто их любит! Впрочем, ему недолго останется сокрушаться!
- Это еще почему? - насторожилась Марина, не то с отвращением, не то с восхищением
глядя на Джессику, которая сейчас напомнила ей некую опасную ящерку: оторвешь у нее
хвост - она вроде бы и изуродована, и обессилена, а через миг вновь красуется во всей
своей ядовито-зеленой красе.
- Да так, - повела бровями Джессика.
Марина вдруг прозрела: да ведь Джессика поручила Хьюго и Линксу убить Десмонда!
Она не знает, что все обернулось совсем иначе! Велико было искушение выпалить ей в
лицо эту весть, поглядеть, как она растопчет, накрепко пригвоздит Джессику к полу,
однако что-то неведомое удержало Марину от этого, и она постаралась сохранить на лице
то же выражение недоумения.
- Ты этого все равно не узнаешь, если не скажешь, как открыть дверь.
- Сказала бы! - фыркнула Джессика. - Да ведь бросишь меня здесь гнить - а саму только
и видели!
- Клянусь богом, вот те крест святой, истинный, не брошу! - троекратно
перекрестилась Марина. - Пусть господь покарает меня на этом самом месте, если я лгу!
Джессика с брезгливым недоумением следила за ее размашистыми, истовыми
движениями.
- Ты что, не католичка?
- Нет, разумеется, - обиделась Марина.
- Мусульманка? Иудейка? - ехидно спросила Джессика.
"Вот же змея! - мысленно вызверилась Марина. - Уже черти ее на сковородке
поджаривают, а она все язвит! Ну, погоди у меня!"
- Я православная, - ответила она сдержанно, - и ежели клянусь в чем-то, не допущу
себя до греха клятвопреступления. Джессика смотрела на нее в задумчивости.
- Вот что, - сказала она наконец. - Не могла бы ты прислонить меня к стене? У меня
начинает ломить спину, не хотелось бы выйти отсюда, подхватив простуду, ревматизм,
радикулит и еще много чего!
Первым побуждением Марины было исполнить просьбу, но она остановила себя.
- Кроме смерти, от всего вылечишься, - со всей возможной точностью перевела она на
английский одну из самых мрачных русских пословиц - и не сдержала злорадной улыбки
при виде тени, прошедшей по лицу Джессики. И не тронулась с места.
Да, Джессику можно было только пожалеть. Конечно, у нее уже ломило спину, а как
вскоре разноются затекшие руки-ноги! Но даже и это не самое мучительное. Рано или
поздно естественные надобности доведут ее до исступления. Разве только с помощью
злого волшебства удастся ей добраться до того укромного уголка, который облюбовала
себе для этих дел Марина. И вот когда Джессика все это почувствует в полной мере.., вот
тогда, пожалуй, она заговорит по-другому.
Это было нелегко... Нелегко! Почти силком пришлось Марине держать себя на месте.
Труднее всего одолеть человечность внутри себя, и только напоминание о том, что
плачущая, проклинающая, умоляющая женщина - лютый враг, который никого никогда не
миловал и лишь тешился бы муками жертвы, поменяйся они местами, - только это
помогло Марине устоять.
- Ты еще пожалеешь! - исторгла наконец Джессика. - Пожалеешь!
- О чем? - устало осведомилась Марина, у которой все еще звенело в ушах от ее
нескончаемых воплей и проклятий. - Я никого не убивала.
- Не убивала! - зло передразнила та. - Только собираешься убить, но помни: скоро здесь
появятся Хьюго и Линкс. Они-то не поверят, что я могла испариться каким-то
загадочным образом! Они будут искать меня и найдут. Учти, тайна этой комнаты им
известна так же хорошо, как мне. И вот тогда... О, я буду молиться, чтобы господь
продлил твои часы, чтобы я еще успела увидеть тебя.., такой же униженной, как я сейчас!
- Ну конечно, если бы ты молилась о чем-то добром, о чьем-то благе, то уже была бы
просто не ты, - кивнула Марина. - Однако вот незадача - Хьюго и Линкс не придут.
- Это еще почему? - ф
...Закладка в соц.сетях
