Жанр: Любовные романы
Страшное гадание
...е дитя, еще один мой племянник или племянница.., я этого не узнаю
никогда!.. Похоже, это маленькое существо пополнит ряды тех детей, которые никогда не
знали любви - а ведь их называют детьми любви. Леди К. - с нее сталось бы свершить
самое страшное! Помню, как она клялась, что никогда, никогда Джордж не увидит их
ребенка, кричала, какое счастье, что дитя ничуть не похоже на Макколов, что его
невозможно будет узнать и никто никогда не заподозрит...Она намекала на какое-то
врожденное уродство, но тут же прикусила язычок. Я уехал тогда, так и не узнав, какую
судьбу выберет Клер для младенца, а вернувшись, услышал о ее давней гибели. Где-то
растет подкидыш, даже не подозревая..."
Марина чуть не взвизгнула от досады, когда листок кончился. Схватила с полу целую
кучку, принялась перебирать, надеясь найти продолжение, но там шла речь совсем о
другом.
"Как у всех пьяниц чувствуется необходимость опохмелиться, так и у курильщика
опиума является необходимость нового возбуждения нервов при помощи курения опиума.
Он снова разжигает свою трубку - и так без конца, как страждущий запоем алкоголик. В
конце концов им овладевает или сумасшедший, как в белой горячке, бред, делающий его
настолько опасным, что, например, на острове Ява голландские власти должны были
издать указ: умерщвлять такого рода опасных для общества курильщиков, - или же его
поражает паралич или иные страшные результаты. А между тем как красиво, как
очаровательно выглядит цветущее поле этого яда, особенно в Китае! Я не мог оторвать
глаз от моря цветов, ярких, как огненные точки, нежно-розовых, бледно-лиловых, нежнобелых.
Никогда я не видал такого разнообразия оттенков в цветах мака, и никогда у нас
эти цветы не бывают так велики и пышны. Я смотрел, и мне казалось, что каждый цветок
дышит, живет, смеется. Набежал горячий ветерок, цветы заволновались и выпрямились
опять...
И когда я, очарованный этим зрелищем, продолжал смотреть на это прелестное поле,
вдруг представилось мне другое зрелище - неприглядной обстановки китайской народной
курильни с широкими лавками и бедно одетыми, чуть ли не в рубищах лежащими на них
людьми. Но на их лицах выражалось такое блаженство, такое наслаждение, что я не знал,
проклинать эти прекрасные цветы или, быть может, примириться с ними..."
Марина выронила прочитанный листок и взялась за последний, как вдруг.., дверь
начала отворяться.
Девушка похолодела... К счастью, переходя от листка к листку, она оказалась как раз у
той самой щели меж двух гобеленов, через которую пробралась сюда. На одном гобелене
был изображен закованный в латы рыцарь, который, сидя на коне, скакал по лесу, на
другом - прекрасная дама, ожидающая его под сенью дерев. Марина бросилась между
влюбленными, разлучив их, в то мгновение, как в комнату кто-то вошел. Но кто?
Развернувшись, она приникла к щелочке. Мелькнула мысль, что подслушивание и
подглядывание входят у нее в привычку, однако это не остановило Марину. О, да это
Сименс ее так напугал!
Главный охотник на ведьм вошел с подносом, нагруженным яствами и бутылками.
Конечно, время ужина! У Марины засосало под ложечкой: аппетит у нее никогда ни от
чего не пропадал, а после пробежек туда-сюда по лестницам и подземельям еще и
усилился. Но теперь неизвестно, сколько ей придется простоять здесь, в темной щели
потайного перехода.
Макбет, теревший лапкой мордочку ("Кошка моется - либо гостей, либо снег, либо
дождь намывает", - безотчетно вспомнилось Марине), оторвался от своего занятия и
поглядел на нее задумчиво. Может быть, он решил, что Марина приглашает его снова
прогуляться по темным коридорам? Боже сохрани!
- О нет!
Возглас Сименса заставил ее подскочить. Не глядя брякнув поднос на край стола, так
что по полу запрыгали яблоки, он подскочил к бессильно распростертому на диване
Джасперу и вырвал из его приоткрытого рта чубук трубки:
- Нет, мистер Джаспер, нет! Вы же обещали! Больной с усилием приоткрыл глаза, и
Марина с трудом разобрала его булькающий, задыхающийся шепот:
- Ничего, Сименс.., ничего. Это была только одна затяжка.., просто на память о
прошлом!
Сименс смахнул с резного столика причудливый кувшин, от которого тянулась трубка:
- О, будь я проклят, старый дурак! Я же поверил.., поверил вам! Зачем, ну зачем я все
оставил здесь?! Знал же, что вам не хватит выдержки, что вы не стерпите и снова вдохнете
этой отравы! Но вы казались таким слабым, таким изможденным. Я подумал: у мистера
Джаспера не хватит сил. Он не сможет дотянуться...
- Я и не смог... - слабым эхом отозвался Джаспер. - Но господь послал ангела, и тот
протянул мне руку помощи.
- Ангела?! - загремел Сименс, воздевая длань к потолку. - Господь? Да это сатана
послал своего подручного и вновь приохотил вас к проклятущей отраве!
- Может быть, - умирающим голосом хихикнул Джаспер. - Очень может быть! Значит,
это был дьяволенок, маленький лживый дьяволенок, который снует по дому, морочит
всем голову, не подозревая, что я вижу его.., ее насквозь!
- Я знаю, кто это был! - Лицо Сименса побелело. - Дьяволенок? Нет! Ведьма - никак не
назовешь ее иначе! И она где-то здесь, она не успела уйти далеко!
С этими словами он ринулся за дверь, и, как только раздался ее хлопок, Марина,
вырвавшись из спасительной щели, вихрем пролетела через комнату. Макбет, словно его
ткнули шилом, подскочил на добрую сажень в высоту и помчался за ней, чудом не застряв
в захлопнувшейся двери. Марина даже взгляда не бросила на Джаспера. Сам умолял:
"Спаси, спаси...", а потом назвал дьявольским отродьем, которое всем морочит голову и
которого он...
О господи! Сименс возвращается! Сейчас увидит, спросит, откуда взялась. Неоткуда ей
тут взяться, разве что из-под земли, то есть каменных плит, - или из комнаты Джаспера.
Этот охотник за ведьмами сразу все поймет. Ну нет, этому под горячую руку лучше не
попадаться.
Марина метнулась вправо-влево.., в последний миг перед тем, как из-за поворота
появился разъяренный камердинер, увидела прямо перед собой дверь и влетела в нее.
На ногах она удержалась только святым божьим промыслом, потому что Макбет - этот
волшебный клубок из сказки - бежал с ней нога в ногу (лапа в лапу?!), причем еще и
прятался под юбками, так что Марине, наступившей на кружевную оборку, почудилось,
что это ее собственная нижняя юбка вдруг издала пронзительный визг.
От страха света белого невзвидев, она приостановилась, хватаясь за стену, и не
поверила ушам, услышав не трубный, обличающий глас Сименса, а негромкий смех и
ласковое:
- Дорогая Марион! Я счастлива видеть вас. Как мило с вашей стороны навестить
бедную болящую!
Марина со страхом открыла глаза и недоверчиво уставилась на молодую женщину,
сидящую в кресле у окна. Это была Джессика! Марина заставила себя встряхнуться (так
кошка стряхивает с шерстки снег, забежав в тепло) и, сбросив все страхи, беспокойства,
заботы, принять участливый вид и сказать, словно ничуть не удивилась, внезапно увидев
ее, а только о том и мечтала:
- Я беспокоилась о вас. Что случилось ночью?
- Да, пустяки, - отмахнулась Джессика. - Устала, а потом, настроение у меня не самое
лучшее, вы же понимаете. Вот и одолело все разом. Право, Десмонду не стоило
поднимать такого шума. Но он очень заботлив, наш дорогой Десмонд. Он совсем потерял
голову, глядя, как доктор пускает мне кровь...
- Больно? - содрогнулась Марина.
- Ну, наверное, хотя я не чувствовала: была в обмороке. Однако первое, что я увидела,
это лицо Десмонда. Мужчины все-таки слабее нас, женщин. Они совершенно не выносят
вида страданий! Здесь неподалеку покои Джаспера, а он, как известно, болен. Иногда я
слышу его крики, стоны, он о чем-то просит Сименса... Кто бы мог подумать, что малярия
может причинять такие муки!
"Малярия? Да если б ты знала!.." Только чудом Марина удержала на самом кончике
языка рассказ о том, что она повидала сегодня у Джаспера!
Наверняка Джессике, как давней обитательнице Маккол-кастл, все уже давно известно.
Это, конечно же, одна из семейных тайн, которые тщательно охраняются от посторонних.
И от нее, Марины, тоже... Вдобавок, кого бы там ни искал сейчас Сименс (а ведь он,
можно спорить, решил, что к Джасперу пробралась Агнесс, только ее он зовет ведьмой),
после того как Марина расскажет о своих приключениях Джессике, это незамедлительно
будет известно всем. Если проболталась Марина, почему не проболтаться и мисс
Ричардсон?..И тогда - о, тогда Десмонд узнает, что это она потворствует пагубным
прихотям его дядюшки, суя свой нос куда не надо. А Джаспер.., проведай Джаспер, что
она разгласила его тайну, не разгласит ли он, в свою очередь, ее секрет? Какой? Да мало
ли! Сказал же он, что видит насквозь дьяволенка, который всем морочит головы! Нет,
лучше помалкивать...
- Марион?
Джессика смотрела не без изумления, и Марина, прячась от этого проницательного
взгляда, неловко сменила тему:
- Значит, Десмонд вернулся ночью?
- Да. И, боюсь, ему едва ли удалось как следует выспаться! Сначала меня отхаживали, а
потом.., потом я устроила такую истерику.
- Истерику?! - Марина вытаращила глаза. В ее представлении это слово было связано с
теткой, вопящей дурным голосом и кидающейся рвать волосы, царапать лица или просто
лупцевать по чем попало прислугу, нарочно выстроенную в ряд для того, чтобы барыне
было на кого излить неутихающую злобу на весь мир, - и успокоиться хотя бы на время.
Нет, очевидно, Джессика имеет в виду нечто иное.
- Ну да, истерику, - слабо улыбнулась та. - Видите ли, я получила некое письмо... - Она
замялась, взглянув на Марину, как бы размышляя, можно ли ей довериться.
Чувствовалось, что ей до смерти надо с кем-то пооткровенничать, - и она решилась.
- А, все равно вы узнаете: в этом доме ничего невозможно утаить! Это было
предложение руки и сердца.
- Ах! - только и смогла сказать Марина, в восторге всплеснув руками: нет ничего милее
юным девам, чем обсуждать сватовство, замужество и тому подобное, даже если одна из
них - не совсем дева, вернее - совсем не дева, а другая недавно схоронила жениха.
Джессика слабо улыбнулась:
- Я постаралась не обращать внимания и даже оставила письмо без ответа, однако
Десмонд, воротясь, сообщил мне, что виделся в Лондоне с.., с этим господином, и тот
официально заявил ему о своих намерениях относительно меня. Ну и... - Джессика слабо
махнула рукой, - сознаюсь: это меня просто подкосило. Я даже плохо помню, что со мной
было, что я наговорила Десмонду.
- О, так вам не по душе сие сватовство? - наконец-то догадалась Марина. - Как жаль.
Он, верно,очень беден?
- Отчего же? Богат! - Джессика тяжело вздохнула, Марина с ужасом увидела, что ее
прекрасные голубые глаза неудержимо наполняются слезами. - Ну, может быть, кого-то и
устроит, что он богат, но ведь это его единственное достоинство. Он.., он простонапросто
уродлив: облысевшая голова, сгорбленная спина, желтый цвет лица,
свидетельствующий о больной печени и плохом желудке. И к тому же этот Риверс очень
скуп. Мне предстояло выйти замуж за истинное пугало! Можно не сомневаться, что он бы
превратил мою жизнь в домашний ад!
Последние слова были уже едва различимы среди беспрерывных всхлипываний, и
Марина даже испугалась, что вчерашняя истерика возобновится. Но Джессика
улыбнулась, и слезы на ее длинных ресницах заиграли в свете свечей.
- Десмонд - благослови его господь! - все понял и сразу сказал, что принуждать меня
ни при каких обстоятельствах не станет. Он уверил меня, что я могу жить в Маккол-кастл
сколько угодно. Всем известно, что я была невестой Алистера, что мне некуда деваться, а
коли так, Макколы должны заботиться обо мне, как о родственнице. Конечно, если бы мы
с Десмондом жили в замке одни, это могло вызвать толки и он, чего доброго, вынужден
был бы жениться на мне, но присутствие Урсулы и Джаспера.., что такое, Марион?!
- Ни-че-го, - с усилием выдавила Марина. - Просто вдруг в горле запершило! Ерунда!
Никакая не ерунда. Ничего нигде не запершило - у нее дыхание сперло от слов
Джессики: "Он вынужден был бы жениться на мне". Конечно, это был бы лучший выход
для всех: для Джессики, для Десмонда, для семьи. И для нее тоже! Влюбись Десмонд в
Джессику, он постарался бы поскорее сплавить отсюда свою тайную жену,
предварительно освободив ее от брачных уз. Да и вообще этот брак недействителен, ясно
же.
Марина свободна, она может заглядываться на любого мужчину, хоть бы на Хьюго. То
же и Десмонд. Но почему-то от мысли о том, что Десмонд может полюбить - не просто
плотски желать, но любить! - кого бы то ни было, пусть даже милую и очаровательную
Джессику, у Марины защемило сердце. Нет, это надо скрыть, непременно скрыть, не дай
бог Джессике хоть что заподозрить. Довольно, что Джаспер уже углядел в ее глазах нечто
такое.
- Я.., кажется, я простудилась, - выдавила Марина, старательно и довольно-таки
натурально чихая. - Ах, боже мой! Ап-чхи! - Она выхватила из кармана платок, поднесла к
носу - и выронила: что-то укололо ее лицо. И вовсе это не платок, а скомканная
бумажонка, вся кругом исписанная и исчерканная.
Батюшки-светы! Да ведь это листок из Джасперова дневника, ничто иное! Очевидно,
Марина безотчетно сунула листок в карман, когда Сименс едва не застиг ее на месте
преступления.
Она быстро нагнулась, как в воду кинулась за скомканным листочком, но Джессика
оказалась проворнее.
- Вы уронили, Марион. Что это? Какой у вас странный носовой платок! - Она
рассмеялась.
- Сама не знаю, что такое? - деревянно пробормотала Марина.
Джессика развернула листок:
- Здесь что, пробовали новое перо? Все исчеркано-перезачеркнуто! А почерк-то! Нука...
- И она медленно, явно с трудом разбирая слова, прочла:
- "Жизнь наша делится на две эпохи; первую проводим в будущем, а вторую в
прошлом". Ого! Да это философия, притом очень тонкая. Писал человек умный.
Напрасно, напрасно он зачеркнул так много. "Я знаю, что жизнь моя не удалась.
Вспомнить мне нечего, кроме горя, которое я приносил себе и другим своим беспутством
и слабоволием. До сего дня я думал, что единственное убежище от деспотизма жизни -
запереться в какой-нибудь келье да разбирать старые рукописи, размышляя: что прочно
на земле? Где Вавилон великолепный? Где это чудо древнего мира? И оно тлеет под
разливом мутных вод Евфрата. Но пока бьется сердце в груди, там живет память о делах
благости. Возможно, новый лорд Маккол когда-нибудь добром вспомнит меня хотя бы за
то, что я сегодня был единственным свидетелем на свадьбе его отца и матери. Когда стало
ясно, что у меня не будет, не может быть детей, я исполнился особой отеческой нежности
ко всем ним; и большим, и маленьким, и даже нерожденным. Я глядел на Гвендолин - а
она казалась еще прелестнее в предвкушении своего пусть еще не скорого, неявного
материнства - и думал, что мой отец все-таки потерпел то поражение, которое я ему
предсказывал. Дочь сельского викария, которая вынуждена была пойти в услужение, - и
Алистер Маккол, надежда и опора всего рода. Уверен: покойные лорды переворачивались
в гробах, а леди Элинор, это любимое пугало Урсулы, скрежетала своими призрачными
зубами. Каково видеть это венчание было ей, которая..."
Джессика выронила листок и какое-то время невидящими глазами смотрела на
гобелен, украшавший стену и, словно нарочно, изображавший брачную церемонию.
Марина стояла ни жива ни мертва. Больше всего на свете ей хотелось бы очутиться
сейчас за тридевять земель отсюда. Где угодно, пусть в Бахметеве, под пощечинами
тетушки, пусть даже в бурном море, на пакетботе, швыряемом волнами, - только не здесь!
Только подальше от девушки, безутешно оплакивающей своего жениха и вдруг узнавшей,
что тот не просто был ей неверен, а вовсе повенчан с другой! И она едва не кинулась к
двери, когда Джессика взглянула на нее и спросила:
- Где ты это взяла?
- Н-не.., не помню, - промямлила Марина. - Где-то в кор.., в коридо...
- Не лги! - перебила Джессика, и ее вспыхнувший взор, чудилось, прожег Марину
насквозь, - Мне не нужна ложь во спасение! Говори, ну?!
- У Джаспера, - созналась Марина, не выдержав этого немигающего, повелительного
взора. И тут же испугалась: что подумает о ней Джессика? Быть молодой девушке в
комнате у холостяка - пусть и больного, но одной,без компании? - Я просто перепутала
вашу дверь и его, - принялась торопливо оправдываться Марина. - Нечаянно туда зашла,
смотрю, Джаспер...
- Но как же так? - прошептала Джессика, явно не услышав ни одного ее слова. -
Джаспер не может иметь детей?! Каким же тогда образом...
"О чем это она? - испуганно подумала Марина. - Уж не повредилась ли бедняжка в
уме?"
Лицо Джессики вдруг исказилось, она закрыла лицо руками.
- Алистер! Как ты мог, Алистер, ведь я так любила тебя! - простонала она, а затем
глухо, мучительно зарыдала, ломая руки и не вытирая слез, заливавших ее лицо. И вдруг с
тоской уставилась на свое кольцо - знак не любви, как она думала прежде, а обмана. -
Алистер, любимый мой...
- Брайан, Брайан, любимый мой! - эхом донеслось из-за двери, и Марина кинулась вон,
испытывая непередаваемое облегчение, что появился приличный предлог сбежать:
невыносимо было смотреть на бессильное, тяжкое горе оскорбленной невесты!
Впереди белой стрелой летел Макбет, который, между прочим, все это время смирно
просидел, укрытый складками шелковых юбок, не то уснув, не то боясь сдвинуться с
места, не то из каких-то там своих кошачьих соображений, а сейчас вдруг обрел былую
прыть.
Марина толкнула дверь и едва не сбила с ног сгорбленную фигурку: седые спутанные
волосы, обрывки фаты, сухие померанцы.
Урсула! Урсула скорчилась за дверью и бормочет:
Увы, увы, - вон тот лесок,
Те изумрудные холмы...
- Тише, тише, - пробормотала Марина, беря за руку старую даму и влача ее по
коридору. - Тише, тише, успокойтесь.
Где обнимал меня дружок,
Где по цветам бродили мы, -
шептала бедная невеста, покорно плетясь за Мариной, но вдруг остановилась, вырвала
руку:
- Куда ты? Я тебя не знаю!
Марина вгляделась в блуждающие, выцветшие глаза. Вот странно! У нее совершенно
безумный вид. А вчера ночью голос ее звучал хоть и слабо, и перепуганно, однако вполне
трезво... Ах да, Марина и забыла: все это было во сне! Ей все привиделось - и
здравомыслие Урсулы, наверное, тоже? И тут же явилось такое искушение немедленно
все уточнить, что Марина, близко склонясь к Урсуле, спросила:
- Что сделали с Гвендолин? Где она теперь? Ничто не дрогнуло в глубине угасшего
взора.
- Как нежный лютик, вся звеня, была любовью я согрета, - вяло молвила Урсула и
заломила руки с криком:
- Леди Элинор! Это вы, леди Элинор!
Марина едва не пустилась прочь, но старая дама крепко цеплялась за нее, восклицая:
- Покажите ваши руки, леди Элинор! Высохла на них кровь? О, я знаю, вы не простите,
никогда не простите! Проклятие Макколов вечно! - И вслед за этой тирадой она вдруг
разрыдалась, с жалостью глядя на остолбеневшую Марину и причитая:
- Бедная, бедная леди Элинор! Вас убили.., но убили так, чтобы смерть казалась
естественной. Вас держали, а негодяй, подручный вашего мужа, вскрыл вам вены, и вы
истекли кровью! Потом кровь вытерли, и никто, никто ничего не заподозрил. Но
утешьтесь. Ваш убийца умер в жестоких мучениях! Его преследовал призрак женщины,
одетой в белое, чьи запястья испускали два ручейка крови... Покажите ваши руки, леди
Элинор!
- Я не леди Элинор! - крикнула Марина что было сил. - Оставьте меня в покое,
сумасшедшая старуха! - И она стряхнула с себя тщедушное, но цепкое тельце.
Урсула недоумевающе воззрилась на нее:
- Не...не леди Элинор? А кто? Кто же?.. - И тут же клочья ее мыслей полетели в другом
направлении, и она потащилась прочь, напевая:
Как нежный лютик, вся звеня,
Была любовью я согрета...
Зачем покинул ты меня
В расцвете лет, на склоне лета?
Макбет поплелся следом. Один раз он оглянулся, и Марине почудился укор в зеленом
блеске кошачьих глаз.
Она бессильно привалилась к стене, потом повернулась и взглянула в узкое окошкобойницу,
оставшееся с незапамятных времен, но ничего не увидела: тьма, туман, мгла,
ночь, только шумит-завывает лес вдали да где-то еще дальше незримо рокочет море.
"О господи! - в страшной тоске подумала Марина. - Что я здесь делаю, господи?!"
16. Фея лесного озера
Подходил к концу февраль, а признаков зимы Марине так и не удалось увидеть.
Каждый день розовая заря приводила за собою прелестный день, потом золото солнца
сменялось серебром луны. Если даже и собирались по ночам сырые, прохладные тучи, то
восходящее солнце снимало туманный покров с равнин. Переход зимы в весну был
настолько плавным, что Марина удивлялась: зачем англичанам вообще придумывать
разные названия для времен года? Это просто как бы одна пора - иногда теплее, иногда,
холоднее, а все одна. Вот ведь и летом дни выпадают то жаркие, то прохладные, а все
равно - лето и есть лето. "Зимой и летом одним цветом - это не елка, нет, - сердито
думала Марина, - Это Англия! То ли дело в России..."
Зима - так уж зима. Лежит, одетое белым саваном, огромное поле, алее, окаймляющий
его крутым крылом, чудится начерканным черной сажею по белой стене. Все заметено,
все бело, все недвижимо, лишь виялицы-поползухи мятутся по стылой земле, прося у
госпожи Зимы нового себе заделья. Потом вдруг синеет небо, распрямляет оледенелые
ветви лес, сереет, ноздреватеет снег, и синичкино "тинь-тинь" все настойчивей призывает
Весну-Красну, и с каждым днем зиньке2 вторит все более многогласый и радостный
птичий хор. Поле зеленеет озимью, колосья постепенно подымаются все выше, ходят под
ветром зеленовато-серебряной волной, жаворонок самозабвенно звенит в слепящей,
сверкающей, хрустальной вышине, а лес тихо, прохладно, неумолчно шумит. Потом поле
меняет серебро на чистое золото, и желтые шелка разливаются, волнуясь и переливаясь,
до самого края земли, кое-где сбрызнутые небесной синевой васильков. Потом
начинается жатва, и совсем скоро с жалостью видишь оголенное поле: оно стало как бы
еще обширнее, и только кое-где синеет на нем одинокий василек да ветер качает
обойденные серпом колосья. Спустя немного времени по полю закраснеются звездочки
полевой гвоздики, но им недолго радоваться: лето уходит, и скоро пласты черной, жирной
земли, взвернутые плугом, заблестят под солнцем, а над ними полетят белые нити
тенетника. Лес стоит, словно многоглавый, многоцветный дворец: алый, желтый,
зеленый, багряный, и тихий шорох падающей листвы благоговейно сопровождает явление
владычицы Осени. Но недолговечна ее пышная, умирающая краса! Серые тучи занавесят
дождями все вокруг от земли до небес, ветер бесстыдно, жадно будет рвать в клочья
роскошные мокрые одежды.., и совсем скоро белая пелена вновь окутает землю, погружая
округу в зачарованный сон до новой весны.
Марина страстно сжала руки у груди; так вдруг захотелось домой! Где-то сейчас
празднуется Масленая неделя, а не то уже и отошла. Снег тает, но еще можно скатиться с
горы на салазках, хохоча и задыхаясь от морозного ветерка... Она оглянулась: вон тот
склон весьма пригоден был бы для катания на санках, которые вылетали бы прямо на
середину реки. Нет, увы, никакого льда: несмотря на февраль (вроде бы до водополья еще
жить да жить!), светлая река тихо струится между зелеными бархатными берегами,
соперничая гладкостью вод с озером, в котором, как а вечном зеркале, отражается замок.
Марина тяжело вздохнула. Спасение лишь в том, что в замке огромная библиотека.
Только книги помогали убивать время и гнали тяжелые раздумья. Она старалась вообще
не думать о происходящем в замке. Только окунись в эти события - и они втянут тебя, как
в омут, с головой! "Достаточно ты натерпелась страху, запертая в башне, - увещевала себя
Марина, стоило ей только забыться и начать плести венок размышлений. - Мне нет здесь
дела ни до чего! Ни до Гвендолин, которая то ли была, то ли нет ее вовсе. Ни до Джаспера
с его опасными намеками и пристрастием к ядовитому зелью. Ни до этих двух бедных
брошенных невест, помешавшихся от горя, - одна больше, другая меньше. Ни до..."
Она вздрогнула. Упомяни о черте, а он уж тут. Десмонд спускается с пологого бережка,
похлопывая хлыстиком по высоким сапогам. Сейчас увидит ее - и повернет прочь, сделав
вид, что шел вовсе не сюда... Марина глядела исподлобья, недоверчиво: Десмонд никуда
не сворачивал, шел прямо к ней, и на лице его не было этого всегдашнего надменного,
ненавистного ей "милордского" выражения: он смотрел чуть ли не с улыбкой! Как говорят
в России, не иначе, леший в лесу сдох!
- Добрый день, кузина Марион! - приветливо окликнул Десмонд.
- Добрый день, - чопорно отозвалась "кузина" и весьма кстати ввернула недавно
затверженную непременную фразу:
- Хорошая погода сегодня, не правда ли?
- Правда, правда! - озорно закивал Десмонд. - А вы, как я погляжу, изрядно
англизировались, а?
Марина опасливо прищурилась. Что это его так разобрало? Смеется, глядит
приветливо, глазами поигрывает... Не задумал ли чего? Она покосилась поверх головы
Десмонда: за деревьями видны только верхушки башен, и никто не увидит, не услышит,
если Десмонд начнет ссориться с ней - или любезничать. Любезничать? А почему бы нет?
Марина ведь кое-чего добилась, науськав Сименса на воображаемую ведьму: если он еще
не рассыпал по коридорам мак (может быть, просто не удавалось найти его в таком
огромном количестве), то сам по ним шастал еженощно, и сколько Марина ни стерегла,
она ни разу не видела Агнесс, идущую к Десмонду ночью. Возможно, конечно, что они
по-прежнему встречались, только нашли себе другое местечко для тайных ласк. Однако
очень может быть, что милорд, лишенный привычных утех вот уж сколько ночей,
распалился и пожелал их немедля получить от кого угодно - скажем, от той, которая
принадлежит ему по праву.
От одной только мысли об этом Марина почувствовала сердечное биение и жар между
ног. Вот как накинется на нее сейчас... Она мгновенным взглядом окинула землю вокруг:
трава мягкая, истинный бархат, так и манит прилечь. Она не ушибется, когда Десмонд
опрокинет ее наземь, но лорду придетс
...Закладка в соц.сетях
