Жанр: Мемуары
Далекое близкое
... который сидел с необычайным старанием,
портрет вышел плохой, а Писемский, вскакивавший каждые пять минут для
отдыха, помог мне. Его портрет имел большой
успех.
¶14§
Однажды Владимир Васильевич был обрадован моим успехом у учеников
Мадридской Академии художеств. Он пришел попозже. Я копировал с
веласкесовского "Мениппа" 15 — копировал легко и быстро. Я был окружен
толпою учеников, стоявших за моей спиной. Один из молодых людей после очень
привязался ко мне, и мы много гуляли с ним по пу-стырям в окрестностях
Мадрида.
Боюсь, что я пишу слишком много [о посторонних вещах, между тем
главного я еще не сказал]: кто, собственно, он был, Владимир Васильевич
Стасов?
Это был рыцарь в благороднейшем смысле слова. Он казался рожденным для
искусств. Прожил много времени своей молодости во Флоренции и там
пристрастился к искусствам. Все, что относилось к этой области, было его
сферой. Он всесторонне изучал все роды искусств всех стран и эпох, знал всех
авторов, писавших об искусстве. Но он не был теоретиком, не был человеком
книги и формы. По жизненности своей натуры и по рыцарской складке своего
темперамента он быстро во всеоружии становился на страже и зорко следил за
появлением на горизонте новых яв-лений. Первый пыл восторженной души его,
еще юноши-правоведа, вызвал в нем его товарищ Александр Николаевич Серов.
Они вместе учились, читали, спорили и писали друг другу в то время идейно
страстные письма.В зрелых годах они разошлись, но выбор Стасовым товарища
для обожания и надежд, разумеется, вполне достоин рыцарского внимания.
С молодых лет Стасова особенно занимает музыкальный мир: Балакирев и
плеяда Русского музыкального общества — Кюи, Бородин, Римский-Корсаков и
другие лица, из числа которых он особенно страстно впивается в Модеста
Мусоргского. О нем Владимир Васильевич с первых строк, посвященных его
памяти, говорит: "Мусоргский принадлежит к числу тех людей, которым
потомство ставит монументы". Не могу не привести здесь несколько строк
самого Мусоргского из письма к приятелю 1873 года (кажется, это к В. В.
Стасову):
"Скоро на суд!.. Бодро до дерзости смотрим мы в дальнюю музыкальную
даль, что нас манит к себе. И не страшен суд. Нам скажут: "Вы попрали законы
божеские и человеческие", мы ответим "да"! и подумаем: "То ли еще будет!"
Про нас прокаркают: "Вы будете забыты скоро и навсегда". Мы ответим: "Non,
non et non, madame!"16
Свое маленькое предисловие к очерку "Памяти Мусоргского" Влади-мир
Васильевич кончает словами: "С нас достаточно и той счастливой гордости, что
мы были современниками одного из самых великих людей рус-
¶297§
ских" 17. Вот с какой верой взирал Владимир Васильевич на Мусоргского,
вот почему он с такой неусыпностью оберегал его в житейских невзгодах.
Вообще он не пропускал ни одного выдающегося таланта в искусствах. Он
устремлялся к нему при первом же появлении, готовый служить, помогать ему,
быстро знакомился с ним. быстро делался близким его другом, и вскоре плоды
умного наставника сказывались, и юноша начинал входить в славу.
Разумеется, не все люди склонны сочувствовать новому явлению; напротив,
по обычаю .многие возмущались столь ранним прославлением никому еще не
известного юнца. Появлялись насмешки, карикатуры. Например, изображалась
житейская река с прорубями. Стасов, вооруженный то-пором, зорко следит, не
появится ли где гениальной головки... Он тут как тут: замахивается обухом --
и голова исчезает. Так он губит и погубил будто бы все русские таланты!
Многие тогда были глубоко убеждены, что ранние похвалы портят таланты и что
о них нужно молчать. Молчание, молчание — вот высшая добродетель в глазах
добродетельных граждан. А между тем теперь уже можно судить обо всех, кого
прославил Владимир Васильевич. Уже многие из них в зрелых годах. многие
давно умерли. Вот, например, кого он обожал на моих глазах, кому отдавал
душу: Шварц, Мусоргский, Антокольский, Репин, Глазунов, Ропет, Верещагин
(этот, как и многие уже, был прославлен почти как Лев Толстой),--как он
любил их лично, знал и наслаждался ими!
И вообще он жил искусством и литературой. Летом, бывало, я иногда
оставался в Парголове у них ночевать. Владимир Васильевич вставал рано,
иногда в седьмом часу утра мы уже гуляли в парке. и Владимир Васильевич
прочитывал вслух любимые места излюбленных авторов, часто лежа на садовой
скамейке: Толстой, Чехов, Короленко, Герцен. Часто он просыпался часа в
четыре и лежа долго еще читал места, всплывавшие в его памяти,-- она была у
него колоссальна. Владимир Васильевич никогда не пропускал выступления на
сценах своих любимцев. Затруднения, свя-занны с постановками "Бориса
Годунова", "Хованщины", переживались всей семьей Стасовых как свое самое
близкое, родное явление; хлопоты Владимира Васпльевича у всех властей
театральной дирекции при неудачах производили истинное горе всей семье;
успех, наконец, "Бориса" был грандиозным торжеством всего круга
сочувствующих 18...
НИКОЛАй НИКОЛАЕВИЧ ГЕ И НАШИ ПРЕТЕНЗИИ К ИСС-
¶КУСТВУ.§
¶I§
1-го июня 1894 года умер Николай Николаевич Ге 1. Прекрасный честный
,,человек. страстный художник, горячий проповедник "высших потребностей
человека", он считал искусство "выражением совершенства всего человечества".
Положа руку на сердце. можно искренне радоваться за него, как завещал
Микеланджело, радоваться, когда человек умирает с сознанием честно прожитой
жизни.
Всюду вносил с собой этот бодрый человек свое особое настроение;
настроение это можно назвать высоконравственным весельем. При взгляде на его
красивую, стройную фигуру, прекрасные, благородные черты лица, открытую
голову философа нас обдавало изяществом и вы невольно приходили в хорошее
расположение духа. Когда же раздавался его приятный, душевный голос, всегда
мажорного тона, вы невольно и уже на все время беседы с ним чувствовали себя
под обаятельным влиянием этого в высшей степени интересного художника.
Ге был оптимист, он верил в человека, верил в добро, верил в действие
искусства на массы и глубоко был убежден в скором и возможном осуществлении
царства божия на земле.
¶299§
Ге любил говорить, как все умные люди, по замечанию лермонтовского
Печорина. Всегда увлеченный какой-нибудь новой идеей, он говорил от души,
красиво и увлекательно, как говорят только проповедники по призванию.
Я уверен, что всякий знавший Н.Н. Ге согласится с этим моим личным
мнением о нем как о человеке. Мне он был очень дорог и симпатичен.
И вот, однако же, несмотря на этот светлый образ необыкновенного
человека, художника огромного таланта и несомненного темперамента, невольно
сжимается сердце жалостью, если беспристрастно взглянуть на всю
художественную деятельность Ге. На- нем лежит какая-то странная тень
неудачника.
Люди шестидесятых годов помнят великую славу Ге и громадное
впечатление, произведенное его картиною "Последний вечер Христа с учениками"
2. Не только у нас в России, но, можно смело сказать, во всей Европе и за
все периоды христианского искусства не было равной этой картине на эту тему.
"Тайная вечеря" Леонардо да Винчи --будем откровенны — устарела, она нам
кажется теперь уже условной и школьной по композиции, примитивной и
подчеркнутой по экспрессиям фигур и лиц. Картина Гебгардта на тот же сюжет,
с модернизацией типов апосто-лов по-немецки,-- простовата. А это всем
известные лучшие образцы "Тайной вечери" 3.
Эти картины бледнеют и отходят на дальний план при воспоминании о живой
сцене "Тайной вечери* Ге. Верится в эту комнату, "триклиниум" *, до иллюзии
освещенную светильниками, с движущимися широкими тенями по стенам от фигур
апостолов, с проблесками глубокой вечерней лазури в окне.
"Смутившийся духом" Христос трактован до гениальности смело и ново. В
сильном волнении он облокотился на стол и опустил голову. Невозможно забыть
живую фигуру юноши Иоанна. Быстро привстав и опершись коленом на ложе, на
котором он сидел ближе всех к Христу, он кстремил вопросительный взгляд на
Иуду, боясь верить происшедшему. Вскочил и пламенный Петр, растерянно
смотрит поверх светильника на темную фигуру предателя. На лицо его падают
самые яркие лучи светильника. Зловещим темным пятном выдвигается Иуда,
натягивая на свои плечи полосатый плащ. Остальные персонажи теряются во мгле
вечернего освещения, придавая чудную гармонию всей картине. Картина кажется
вполне живой и сразу переносит зрителя в ту отдаленную страну и в ту
отдаленную эпоху.
Много в свое время и после писалось о "Тайной вечере" Ге, в
бесчисленных снимках она расходилась повсюду.
* Триклиниум — трапезная.
¶300§
Много было писано и о самом авторе, тогда еще молодом красивом брюнете,
образованном философе-художнике и увлекательном ораторе.
Особенно поразил Ге всех своей художественной оригинальностью и
смелостью просвещенной мысли. Может быть, большинство нашей интеллигенции
интересовалось тогда его картиной только как иллюстрацией к новой книге
Ренана * и не могло судить о ее художественном значении; но, во всяком
случае, картина своей силой, художественным выполнением, правдой и поэзией
увлекала даже всякого профана в искусстве; как истенно гениальная вещь, она
действовала непосредственно на всякого зрителя и была совершенно понятна без
всякого комментария.
Глубокая идея картины выражалась не менее глубоким искусством
художника; драматизму сюжета соответствовала широкая, энергическая живостсь.
Огненный тон картины притягивал и охватывал зрителя.
Если картина эта была интересна для просвещенной публики, то еще более
она была поучительна для художников: новизной искусства, смелостью
композиции, выражением великой драмы и гармонией общего. Вещь эту можно
смело повесить рядом с самыми великими созданиями живописи. Вот на какой
высоте стоял этот феноменалъный художник уже во цвете лет (тридцати двух --
тридцати трех лет), проработав над собою лет десять во Флоренции после
нашего академического курса 4.
При необыкновенном таланте, университетском образовании и горячей любви
к работе Ге все же не сразу поднялся до этой высоты и оригинальности.
Впоследствии мне удалось видеть у Николая Николаевича целый ворох его
эскизов и несколько этюдов первого времени пребывания его в Италии. Он все
еще оставался тогда под сильным влиянием Брюллова, которого обожал всегда.
Этюды сразу бросались в глаза определенностью манеры Брюллова, подражанием
его тонкому энергичному рисунку и логически хорошо штудированной
моделировкой. Эскизы сложных композиций-- "Смерть Виргинии", "Разрушение
Иерусалима" 5 и другие вомножестве вариантов — все сильно напоминали
"Последний день Помпеи". 11 не один Ге — многие художники увлекались тогда
Брюлловым. Например, товарищ Ге — Флавицкий со своими "Христианскими
мучениками в Колизее" был страстным подражателем Брюллова; Ге в то время
дружил с Флавицким в Италии и впоследствии рассказывал много о
самоотверженной любви этого художника к искусству. Несмотря на все невзгоды
и лишения, Флавицкий 6 работал запоем, "как пьяница", по выражению Ге, то и
было причиной его ранней смерти, в самый момент фейерверка его славы.
С "Тайной вечери* Ге уже неузнаваем: у него образовался собственный
стиль, оригинальный, страстный и в высшей степени художественный.
* Книга "Жизнь Иисуса* Эрнеста Ренана (1863).
¶301§
Близко знакомым художникам Ге сам рассказывал подробности технического
процесса создания своей знаменитой картины. Теоретически полагал, что для
воспроизведения целой данной сцены надобно вообразить ее всю целиком и потом
заходить кругом с разных сторон, чтобы выбрать лучшее и более выразительное
место для передачи ее на полотно.
Побившись довольно на эскизах "Тайной вечери", Ге, чтобы помочь себе,
вылепил всю группу из глины, нашел прекрасную точку зрения, работа
выполнения пошла успешно. Но однажды он вошел с огнем, ночью в свою
мастерскую и поставил случайно лучерну (масляные лампы, котрыми и до сих пор
освещают комнаты в Италии) перед своей глиняной моделью. В поисках чего-то
он отошел подальше и взглянул нечаянно на свет. Его глиняная сцена
освещалась с новой, случайной точки превсходно; он был поражен ее красивым
новым эффектом. Нисколько не жалея труда, он перерисовал и переписал всю
картину заново, быстро и обыкновенно удачно.
Начиная с этой вещи Ге, все картины и эскизы его носят уже печать
чрезвычайной оригинальности. Особенно живо мне представляется один его
эскиз, и я всегда жалею, что впоследствии другие требования от кусства
помешали ему выполнить эту тему. Этот набросок на небольшом куске холста
представляет время к закату: золотистые лучи солнца освещают простую
восточную веранду, оплетенную виноградником; Мария сестра Марфы и Лазаря,
вышла взглянуть на дорогу, не идет ли тот,кто дороже был ей всех благ
земных. Вдали показывается фигура Христа, поднимающегося на пригорок.
Восторг и счастье выражает обрадованное лицо красивой, симпатичной девушки.
Это была необыкновенно очаровательная картинка *. Но автор не мог уже
вернуться к ней. Мысли и симпатии его приняли в то время другое направление.
После чисто художественной деятельности в Италии Ге попал в Петербург
(1863) в самое неблагоприятное для искусства, нигилистическое время, когда
во всем признавалась только утилитарность и когда бесценное искусство
отвергалось как ненужный хлам. Науки признавались только естествеьные да
прикладные полезные знания. Во всем искали новых начал. Ученые доктора не
верили в медицину и практику считали шарлатанством. Искусство презирали, над
художниками смеялись.Фраза "искусство для искусства" стала пошлой бранью.
Искусство могло получить право гражданства, лишь помогая публицистике.
Чуткий художник не мог не увлечься этим вихрем отрицания, он стал
отрицать искусство как искусство, признавая в нем только утилитарную сторону
воздействия на массы. И в самых средствах искусства он отвер-
* Эскиз Ге "Мария, сестра Лазаря, встречает Иисуса Христа, идущего к
ним в дом" (1864) находится в Государственной Третьяковской галерее.
¶302§
гал большие специальные познания, строгость и тщательность выполнения.
Он признавал обязательным только смысл картины и силу впечатления, а все
прочее считал излишним мудрствованием специалистов.
В первый раз я видел Ге в античном зале Академии, где Крамской по
заказу Общества поощрения художеств рисовал черным соусом картон с его
"Тайной вечери" для фотографических снимков. Величественный изящный, одетый
во все черное, Ге делал замечания скромному художнику петербургского типа.
Картон Крамского был превосходный, и мне сначала казалось невероятным
сделать какое-либо замечание такой чудесной, строгой копии. Но,
приглядевшись, я заметил, что энергичная, смелая кисть оригинала была
передана только строгим приближением, виртуозность была не та, хотя в общем
этот черный снимок совершенно верно воспроизводил оригинал. Ге кое-где
тронул по картону смелыми штрихами, доступными лишь автору картины. От всей
его фигуры веяло эпохой Возрождения: Леонардо да Винчи, Микеланджело и
Рафаэль разом вставали в воображении при взгляде на него. Мы, ученики
Академии, снимали перед ним шляпы при встрече, не будучи даже знакомы с ним;
он любезно отвечал на наши поклоны, угадывая, вероятно, по наружности нашу
знакомую ему специальность.
Несмотря на все нападки на необычное изображение "Тайной вечери*,
картину Ге купил царь, и автор опять уехал в Италию.
¶II§
Но Ге уехал из Петербурга уже другим человеком. При необыкновенно
быстрой впечатлительности и страстной подвижности у него никогда слово не
разнилось с делом. Беззаветно веруя в доктрину, он беззаветно и действовал
по ней всегда.
Возбужденный необыкновенной славой, Ге быстро и бурно возбуждался
всяким успехом, и, обуреваемый новыми тенде-нциями Петербурга, он с жаром
принялся за новые картины во Флоренции, трактуя их уже новым приемом, с
новым взглядом на искусство.
"Христос в Гефсиманском саду* и "Вестники утра" были написаны быстро 7.
Вдохновения у художника был большой запас, а выполнение по новому способу
почти освобождало его от излишнего специального труда. Увлеченный художник
всегда видит в своих произведениях не только больше, чем другие зрители, но
даже гораздо больше, чем вложено им в его создание. Ге, по-всегдашнему, и на
этот раз был в восторге от своих новых произведений. Его беспокоило только,
что "Аня" — жена художника, Анна Петровна, почтенная, умная женщина, бывшая
всегда его ближайшим и верным критиком,-- не осталась довольна новыми
картинами.
¶303§
Но всякие новые явления, он знал, понимаются не сразу, особенно
женщинами, всего более приверженными к установившемуся, к рутине. дожники
итальянцы того времени казались ему уже завзятыми рутинерами, их и слушать
не стоило. Он надеялся на Петербург. Там, он был уверен, сразу поймут и
оценят это верное выражение нового взгляда-настоящее дело искусства. С этими
картинами он готовился уже совсем переехать в Петербург, так как к этому
времени подросли его два сына и он хотел дать им образование в России.
Выставка двух новых картин, по примеру "Последнего вечера Христа с
учениками", устроилась также особо и в тех же залах Академии,свидетельницах
шумного восторга образованной толпы от его картины.
Получилось полное фиаско.
"Христа в Гефсиманском саду, еще так и сяк критиковали — кто за
энергичный тип непримиримого, кто за неправильность и трепаную небрежность
рисунка и форм, особенно шеи, всего тела и рук, но над "Вестниками утра"
даже смеялись. Смеялись злорадно и откровенно рутинеры ,смеялись втихомолку
и с сожалением друзья. Большой холст "Вестников"" казался грубо намалеванным
эскизом. На небрежно наляпанном не образно рисовалась фигура Магдалины вроде
птицы; передние вместо понятных выражений лиц строили непонятные гримасы;
хороша была только земля переднего плана с отблеском на ней зари глубокого
утра. Однако рассказывали, что автор великолепно комментирует картины;
появились даже статьи в журналах, излагавшие с его слов глубину идей и
поэзии этих картин. Выставка скоро опустела, и друзья под разными
деликатными предлогами советовали автору еще немножко поработать над своими
картинами. Кажется, если не ошибаюсь, в Это время было выставлено несколько
портретов работы Ге. Великолепный живой портрет Герцена поражал всех8; по
манере живописи он приближался к "Тайной вечере"" Вскоре затем, помнится,
появился живой и оригинальный портрет Костомарова.
Ходили слухи, что Ге пишет портреты с Тургенева, бывшего тогда в
Петербурге, Некрасова, Салтыкова и А.А. Потехина9.
В художественных кругах немало было толков о Ге, много говорилось о нем
и у нас, в среде учеников. Говорили, например, что Ге намерен поставить на
должную высоту значение художников, что пустые, бесплодные упражнения в
искусстве он считает развратом, что художник, по его мнению, должен быть
гражданином и отражать в своих произведениях животрепещущие интересы
общества. В то время готовились к юбилею Петра Великого, и было слышно, что
Ге пишет картину из его жизни.
Немного позже, в 1871 году, и мне посчастливилось познакомиться с
Николаем Николаевичем и попасть на его "четверги".
Он жил тогда на Васильевском острове, в Седьмой линии, во дворе в
невысоком флигеле русского монастырского стиля, с оригинальной
¶304§
лестницей, украшенной толстыми колоннами. Просторная, продолговатая, но
невысокая зала в его квартире напоминала обстановку литератора: на больших
столах были разложены новые номера гремевших тогда толстых журналов:
"Вестник Европы", "Отечвственные записки", "Современник" "Дело", "Русское
слово" и другие красовались здесь своими знакомыми обложками.
В его мастерской, почти совсем пустой небольшой комнате, на мольберте
стоял холст с наброском еще только углем сцены Петра I с царевичем Алексеем
*. Петр намечался силуэтом на светлом фоне окна во дворце Монплезира **.
Впоследствии художник изменил фон, поставив вместо окон противоположную
стену залы. Ге любезно и просто рассказывал мне весь план начатой картины.
В небольшом коридоре, отделявшем столовую от мастерской, я увидел
прикрепленные, как на улице, две Самодельные вывески. На одвой стояло:
"Столяр Петр Ге", на другой: "Переплетчик Николай Ге". На мой вопрос Николай
Николаевич объяснил, что это комнаты его малолетних сыновей, которых он
хочет приохотить к ремеслам, чтобы у них в жизни всегда была возможность
стоять на реальной почве.
На вечерах по четвергам собирались у Ге самые выдающиеся литера-торы:
Тургенев, Некрасов, Салтыков, Костомаров, Кавелин, Пыпин, Потехин; молодые
художники: Крамской, Антокольский; певец Кондратьев и многие другие
интересные личности; но интереснее всех обыкновенно бывал сам хозяин.
Красноречиво, блетяще, с полным убеждением геворил Николай Николаевич, и
нельзя было не увлекаться им. Он занимался тогда русской историей и очень
вдохновился было сюжетом, исполненным впоследствии Литовченкой: патриарх
Никон на гробе митрополита Фи-липпа заставляет юного монарха Алексея
Михайловича произвести клятву в ненарушимости патриарших прерогатив. "Да,
очень по;душе мне этот великолепный, с чудесною обстановкой сюжет, --
говорил Ге, — но не могу, не могу я прославлять вредное господство
духовенетва.
Все, что появлялось интересного на западном горизонте нашего
просвещения, было известно Ге, и всем он увлекался. Однажды, например, он
целый вечер защищал аристократические идеи Штрауса, тогда еще новой книги
***. "Мужик не поведет культуры*,-- с жаром говорил он.
* Картина Ге "Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в
Петергофе* написана в 1871 году. Находится в Государственной Третьяковской
галерее, а повторение 1872 года — в Государственном Русском музее в
Ленинграде.
** Монплезир — дворец Петра I в Петергофе, на берегу моря. Выстроен,
согласно желанию Петра, в голландском вкусе.
*** "Der alte und der neue Glaube". Лейпциг, 1872, в русском
переводе явилась лишь в 1906--1907 годах ("Старая и новая вера"). " *
¶305§
В искусстве Ге проповедовал примитивность средств и художественный
экстаз с искренностью прерафаэлитов. Джотто и особенно Чимабуэ не сходили у
него с языка.
— Ведь вот, вот что нужно! — восклицал он.-- Только на них убедился
я, как это драгоценно! Вся наша блестящая техника, знание — все это
отвалится, как ненужная мишура. Нужен этот дух, эта выразительность главной
сути картины, то, что называется вдохновением. На этих сильных,
непосредственных стариках я увидел ясно, что мы заблуждаемся в нашей
специальности; нам надо начинать снова. Когда то есть — все есть, а без той
божьей искры — все тлен и искусство само по себе ничто-
жество!
— Вы думаете, юноша...-- обратился он однажды ко мне.-- Да ведь вот,
кстати, меня это очень интересует... Вот вы теперь, ну, скажите, что вы
думаете, что у вас в голове? Что вы затеваете? Ведь вы наша надежда, наши
преемники, наши меньшие братья; нет, собственно, вы уже наши старшие братья;
у вас будет уже больше средств, ваши традиции выше. Ведь вы начнете уже с
того, чем мы кончим. Да, это закон. Ну, скажите! Что же, юноша, вы молчите?
В таком большом обществе я конфузился и молчал.
— Вижу, вы думаете добиться добросовестной штудией,-- техникой,--
пустое, юноша, верьте мне, это устарелая метода. Надо развивать в себе силу
воображения. Одушевление, вера в свое дело — вот что рождает
ху-дожественные создания. Чимабуэ — вот перл художественного откровения.
Мою мастерскую в Академии Ге посетил в первый раз в обществе Тургенева.
Я писал тогда "Бурлаков". Когда они вошли, я не знал, на кого смотреть;
Тургенева я увидел тут в первый раз. По обычаю парижанина он не снял
шведских перчаток. Тургенев, сидя перед моею картиною, рассказывал со всеми
подробностями свою поездку в Тиволи с А.А. Ивановым, очень живо подражая
даже манере Иванова в разговоре *. Однако меня это немножко коробило; мне
казалось: несколько свысока и с комической стороны он трактовал гениального
художника. Он говорил потом, что у Иванова был рассудочный прием ученого
(индуктивный). Иванов, например, собирал все, какие только мог найти,
изображения Иоанна Крестителя и других апостолов, со всех делал себе этюды и
потом все это сводил, ища верный тип, то есть портрет данной личности,--
труд тяжелый и нехудожественный, по его мнению. Потом заговорили о Герцене.
Когда они ушли, Ге быстро вернулся, взял меня за обе руки и заговорил
быстро, полушепотом:
* См. очерк И.С. Тургенвва "Поездка в Альбано и Фраскати. Воспоминание
об А.А. Иванове*, 1861
¶306§
* Слушайте, юноша, вы сами еще не сознаете, что,написали,_ он указал на
"Бурлаков".-- Это удивительно. "Тайная вечеря" перед этим — ничто. Очень
жаль только, что это не обобщенно-- у вас нет хора. Каждая личность поет у
вас в унисон. Надобно было выделить две-три фигуры, а остальные должны быть
фоном картины; без этого о
...Закладка в соц.сетях
