Жанр: Мемуары
Далекое близкое
...ираю франтовство и франтов...
* Тиtti qиапti — все прочие (итал.).
¶226§
— Ну не сердись, не сердись Илюха! Верь, что через два месяца ты сам
наденешь такой же цилиндр и все прочее и будешь милым кавалером Ах, уж эти
мне Шананы... Ну, прощай и помни обо мне! Через две недели я буду у тебя с
возможностями, а через три — мы катим по Волге А?! Ты только подумай! Ты
увидишь настоящих бурлаков!!! А? Адье мои шер! * '
"Это уже какое-то нахальство. Хлестаков! — подумал я. — Как малого
ребенка, он ублажает и туманит меня. Но этого я уже и не ждал- смешон и не
замечает, как пересаливает. Конечно, это он слышал какого-нибудь важного
барина; тот таким же покровителем, вероятно, вытаскивал его из бедных и он
туда же! Вот хлыщ... А Крамской? Неужели он так ослеплен, что не видит этого
хвастуна?"
Надо расспросить серьезно.
— Ого! Федор Александрович пообещал вам свою протекцию! — отвечал
весело и серьезно Крамской. — Можете быть уверены, что он это сделает. У
него есть большой покровитель, граф Строганов8: это рука-владыка в Обществе
поощрения художеств; а главную действующую роль как исполнитель тут,
разумеется, сыграет Д.В. Григорович 9. Этот тоже души не чает в Васильеве;
они его в последнее время совсем избаловали даже, но Васильев этого стоит.
"Посмотрим, посмотрим", --думал я про себя и не переставал сомневаться.
¶III§
¶СБОРЫ НА ВОЛГУ§
Но через две недели дверь ко мне особенно энергично распахнулась, и
Васильев, в героической позе герольда, подняв высоко белую бумагу весело
смеялся своими крепкими зубами.
— Получай, кавалер! Вот тебе талон на двести рублей. А, что? Я прав!
Ну, теперь — сборы.
Он рассказал, какого удобного фасона он купил себе длинный узкий
сундук, и прочитал целый список закупок — что еще, как он думал необходимо
требовалось ему и нам.
Тут были и хлысты, и краги для верховой езды, и одна-две пары лайковых
перчаток, и дюжина галстуков — всего не перечесть; бельем он был раньше
обеспечен; духи, мыла, одеколоны, дезинфекционные снадобья, дорожная
аптечка, спирт, надувные подушки и прочее и прочее. Я впал в
Adieu, mon cher — прощай, мой милый (франц.).
¶227§
рассеянность, решив про себя, что этого мне ничего не надо. Вечером я
опять у Крамского.
— О, какой вы скептик; но вы решительно, вижу я, не знаете Васильева.
Видели ли вы его работы?
— Нет, — отвечаю я. — А где их можно видеть? И что он сделал? Ведь
он же и в Академию еще не поступил...
Крамской уставил на меня свои проницательные серые глаза.
— Если это не ирония и вы изрекаете правду, как думаете, то...-- Он
развел руками.-- Да вы поскорей должны посмотреть работы Федора
Александровича. А что он не был в Академии художеств, так в этом, может
быть, и есть его счастье. Но он имеет превосходного руководителя в Шишкине.
В Семнадцатой линии Васильевского острова, в маленьком одноэтажном
низеньком домике, семейной собственности Васильевых, я застал Васильева за
работой. В самой лучшей, самой большой и все же очень маленькой
(сравнительно) комнатке в два окна у него стояли две вещицы на дрянных
треножках-мольбертах.
Я зашел от света, чтобы видеть картинки, и онемел: картинки меня
ошарашили... Я удивился до полной сконфуженности...
— Скажи, ради бога, да где же ты так преуспел? — лепечу я. — Неужели
это ты сам написал?! Ну, не ожидал я!
— Благодарю, не ожидал! — весело засмеялся Васильев. — А учитель,
брат, у меня превосходный: Иван Иванович Шишкин, прибавь еще всю Кушелевку и
уж, конечно, самую великую учительницу: натуру, натуру! А Крамской чего
стоит?!
— Небо-то, небо... — начинаю я восторгаться.-- Как же это? Неужели
это без натуры?.. Я никогда еще не видывал так дивно вылепленных облаков, и
как они освещены!!! Да и все это как-то совершенно по-но-вому...
Васильев приблизился к мольберту.
— А? Эти кумулюсы *? А они мне не нравятся. Я все бьюсь, ищу...-- Он
присел бочком к мольберту, взял стальной шпахтель и вдруг без всякой жалости
начал срезывать великолепную купу облаков над водою.
— Ах, что ты делаешь! Разве можно губить такую прелесть!
Но он уже работал тонкой кистью по снятому месту, и новый мотив неба
жизненно трепетал уже у него на холсте... Я остолбенел от восхищения...
А это? — Висела еще картинка: изображалась целая стена темной высокой
груши малороссийского типа. Картинка была напитана горячим солнцем; кое-где
на переднем заборчике сохло вымытое белье разных цветов...
Кумулюсы — купы облаков.
¶228§
— Вот оригинально: так темно и так солнечно, — удивляюсь я, — всякий
тут пересолил бы белилами. Как это ты справляешься с небом такими маленькими
кистями?
— О. я всегда работаю маленькими, колонковыми: ими так хорошо лепить и
рисовать формочки... А мазать квачами, как заборы, такая гадость, ненавижу
мазню... Хорошо ты сделал, что зашел ко мне; я сам намеревался зайти к тебе.
К тебе есть два дела, два вопроса, выражаясь высоким слогом, и эти дела
должен сделать ты. Ну, уж ты, пожалуйста, не прикидывайся недорослем, возьми
в обе руки свое внимание и внимай: ты хорош с Исеевым и Академия, то есть
он, Исеев 10, тобою дорожит... Пожалуйста, не приподнимай так бровей и не
прикрывайся личиной идиота. Знаем, брат, про тебя, все знаем, но не в этом
дело. Иди ты к Исееву и проси, чтобы он похлопотал нам даровой проезд по
Волге, у него есть рука в компании "Самолет", понял? Это часть официальная;
а вот часть, так сказать, семейная: хорошо бы нам взять еще четвертого...
Ах, вот идет четвертый. Ну-ну, Роман, держись крепче, не шатайся!
Из другой комнаты вышел начинающий ходить мальчик и храбро направился к
Васильеву.
— Это мой брат Роман, которого я люблю больше всей жизни. Только он
один мог бы остановить меня теперь в моем решении ехать на Волгу. Ну
поверишь ли, я его так люблю! Так люблю... Ну, милый Рома, иди, иди ко мне,
ну, ну... ах ты, мое сокровище! — Он взял его на руки и уселся на стул. --
Ах да, с Романом я все забываю... Так вот, имеешь ли ты кого на примете
четвертым в нашу компанию?
— Вот не думал,-- отвечал я в раздумье, — разве Кириллыча?
— Ха-ха-ха! — весело взорвался он от неожиданности. — Вот одолжил!
Благодарю, не ожидал! Ох, но этот столб миргородского повета не поедет. Куда
ему! Вот смех! И как это ты выговорил его имя?
— да ведь он очень просится ехать с нами, очень желает.
— Берем, берем! "Благодарю, не ожидал"!--шутил уже Васильев нараспев.
¶IV§
¶П.Ф. ИСЕЕВ§
Всемогущий конференц-секретарь императорской Академии художеств был
тогда во всей силе. Ко мне он благоволил особенно после моего бунта, о
котором надо рассказать.
По уставу Академии художеств 1859 года при Академии был научный курс,
растянутый на шесть лет. Кроме специальных предметов проходились и некоторые
элементарные — физика, часть химии, всеобщая история, русская словесность
(входила психология), история церкви, закон
¶229§
божий и еще что-то — по две лекции в день: утром от половины восьмого
до девяти с половиной и днем от трех до четырех с половиной. Считалось три
курса, так как каждый курс шел два года.
Ученики, даже самые прилежные к науке, в продолжение первых двух курсов
в четыре года так перетягивались в сторону искусства, что обыкновенно третий
и четвертый курсы все редели, пустели, и инспекции надо было принимать меры
к понуканию учеников посещать лекции и являться на экзамены. Разумеется,
единственная строгая мера — исключение из списка учеников.
После каникул вывешивался список имен, переведенных в число
вольнослушателей за неявку на экзамены.
Осенью товарищи сообщили мне, что я в числе исключенных учеников.
Морально я уже давно был готов к выходу из Академии. И общественное
мнение, и особенно Крамской, и все его товарищи, и артельщики советовали мне
бросить конкурсы и становиться на собственные ноги.
Академия художеств была тогда немало порицаема и осмеяна нашей
журналистикой; лучшие силы молодежи недоучивались и бросали ее. За
тринадцатью знаменитыми артельщиками тянулись нередко. Еще недавно бросили
конкурсы: Максимов11, Бобров, особенно Бобров; этого корифея звали будущим
Рембрандтом, а он вдруг оставил Академию, будучи уже на положении
программиста (мастерская, стипендия пятнадцать рублей в месяц и казенная
натура).
Перед наукой я благоговел, в течение четырех лет курсы посещал усердно.
экзамены сдавал хорошо, но на пятом году, как только я получил мастерскую и
стал готовиться к программе, я вдруг "пристал", как говорят о лошадке,
выбившейся из сил...
Увидев своими глазами, что я исключен из списка учеников, я вскипел н
написал в Совет прошение. Ядовито указывал я Совету на его пристрастие к
элементарной грамоте не по своей специальности и компетенции, а в заключение
просил уволить меня совсем из Академии художеств, удостоив званием
"свободного художника", — я имел уже пять серебряных медалей,
следовательно, имел на это право. Я закончил свое прошение словами, что не
намерен дольше оставаться в Академии худоществ, где успехи в искусстве
измеряются посредственными познаниями учебников... что-то в этом роде.
Прошение следовало подать конференц-секретарю Исееву лично.
Петр Федорович Исеев был похож, лицом и фигурой на Наполеона; он был
очень умен и проницателен. Академия художеств была в полном его ведении, и
он очень озабочен был борьбою с "Артелью художников". В моем поступке ему
чудилась интрига Артели (он знал, что я вхож туда).
¶230§
Пробежав быстро мое прошение, он беспокойно смерил меня взглядом.
— Что это вы, Репин! Ведь это вас настроили! Как это возможно! Ну,
дадут вам звание, и что же?
— Да мне больше ничего и не надо, — скромно, но твердо поясняю я.
— Какой все это вздор! И великий князь и Совет решили уже, что вы
поедете за границу на казенный счет... Ах, да что тратить слова, вот вам
ваше прошение! — Он разорвал его на четыре части и бросил в корзинку. --
Ручаюсь вам: исключены из списка учеников вы не будете, и вы должны окончить
Академию как следует. Для кого же тогда ей существовать?!
Так было за год до наших сборов на Волгу. Разумеется, Исеев устроил нам
даровой проезд по Волге: он дал мне письмо к секретарю "Цесаревны" в Аничков
дворец, и нас снабдили открытым листом общества "Самолет" от Твери до
Саратова, как мы просили.
Петр Федорович Исеев был очень добр ко мне, и я всегда вспоминаю его с
большой благодарностью... А как умен был этот администратор, каким
гипнотизирующим влиянием обладал он в бюрократической сфере: даже сосланный
в Сибирь, и оттуда он долго посылал сюда, в сферы, ру-ководящие указания по
поводу выбора лиц и принятия мер. Как странно, однако, что его, даже много
лет спустя, не коснулась ни одна амнистия!
А я, будучи еще учеником, адресовался к нему однажды с гораздо более
рискованной просьбою от всех товарищей и имел плодотворный успех. Это тоже
следует здесь занести в летописи академической молодежи,
В середине шестидесятых годов и у нас, в ошарпанных еще до Исеева
коридорах Академии художеств, и в беднейших трущобах ученических польных
квартир начали бурлить водовороты социалистических ключей из недр общего
настроения тогдашней подземной океан-реки. Товарищи хотели устроить кассу
взаимопомощи учеников Академии художеств. Гравер Паназеров 12 (кривым
выбритым черепом, низко надвинувшимся ему на маленькие татарские глазки,
широким ртом и большими ушами похожий на острожника, но добрый вятич, земляк
В. Васнецова) был инициатором проекта; у него на квартире тайно собиралось
много товарищей, тайно побывал и я.
В его двух комнатах было так накурено, стояла такая убийственная
духота, несмотря на отворенные окна и холодную октябрьскую ночь, толпа так
как-то робко бродила, не останавливаясь и не садясь--не на чем было, — что
о правильном собрании нельзя было и думать. Расспросивши еще в стенах
Академин Паназерова, я видел, что ничего противозаконного, страшного в этом
нелегальном скопище нет, и теперь предложил "заправилам обратиться к
начальству Академии художеств просить раз-решения отвести нам раз в неделю
какой-нибудь класс для выработки устава кассы и ее операций.
¶231§
На меня подозрительно посмотрели левые друзья Паназерова. "Ого?! Кто
это предлагает? А кто это донесет начальству?! Да ведь прогонят! К чему же и
разводить это предательство?! К чему усложнять дело такой ерундой?!" — Шум
поднялся до стуков стульями и палками.
Но в конце спелись, и так как дело считалось почти погибшим, то мне,
как виновнику предложения, было поручено лично идти к Исееву и доложить ему
устав, уже сформированный вчерне тайными собраниями товарищей.
— Как хорошо вы сделали, что пришли с этим прямо ко мне, — сказал
Петр Федорович без всякого удивления, как будто ждал меня.-- Знаете, я все
время сам думал об этом и сам хотел предложить ученикам основать кассу
взаимопомощи. Уставчик я просмотрю потом. Но вот условие: на заседаниях
учеников будет в качестве товарища председателя присутствовать помощник
инспектора, наш милый Павел Алексеевич Черкасов 13; его все знают, и ученики
его очень любят.
Судьба избаловала меня славой не по заслугам. Так было и с кассой.
Когда я пришел на первое заседание, П. А. Черкасов сидел уже на месте и
балагурил с учениками. При виде меня он громко произнес: "А вот он, наш
Рошфор" , — и ученики встретили меня громкими дружными апло-дисментами и
впоследствии считали меня инициатором кассы, а про Паназерова совсем забыли.
Касса эта существует и доднесь.
Петр Федорович понемногу привязывался к Академии художеств. Учеников
считал близкими, следил за их работами и сам поддерживал их заказцами и
покупками ученических проб, разумеется, у наиболее выдающихся. Это вовсе не
предосудительно. Так и я лично был поддержан им в очень трудные минуты
жизни.
Я очень бедствовал и придумывал разные способы для продления своего
существования. До поступления П.Ф. Исеева, имея уже несколько серебряных
медалей, я обращался с прошениями в Академию художеств на имя князя
Гагарина15 (вице-президента Академии художеств) и о пособии и о стипендии,
но без успеха. Делопроизводитель Зворский, с лицом самого святого постника,
казалось, потемневшим от необыкновенной сдержанности, задушевным, даже
упавшим голосом, приподняв брови, кротко отвечал мне одним словом:
"Отказано".
Он был корректным исполнителем, и мне было очень жаль его, что он в
такой несимпатичной роли. Я даже подумывал предложить себя в натурщики
Академии: пятнадцать рублей в месяц и казенная квартира в подвалах Академии
казались мне завидным обеспечением. У натурщиков много свободного времени и
они зарабатывают еще на стороне, следова-тельно, можно* учиться. Но
товарищи, которым я сообщал о своем намерении, смеялись, покачивая головами;
а Антокольский даже строго, с грустью осудил меня.
¶232§
Профессора не касались нас, инспектор К.М. Шрейнцер, видимо, избегал.
И вот Исеев — первое начальственное лицо, которое не боится даже говорить с
нами. Каждое утро скромно, в каком-то сером пальтишке, этот приземистый
человек обходил все закоулки авгиевых стойл нашего старого, запущенного
здания, и везде начинались ремонты и улучшения. Но Кушелевской галерее,
недавно только размещенной в тех же, что и сейчас, залах. он также проходил
в одни и те же часы и подолгу простаивал за моей спиной. Я копировал
"Славонца" Галле 16. Скромно, с большим достоинством он одобрял мою работу.
Понемногу я стал привыкать к его визитам в Кушелевку. Я вообще очень
люблю умные лица. Его простота и проницательность расположили меня
настолько, что я решил попытать еще раз счастья просьбою о пособии.
— А разве вы нуждаетесь? — тихо спросил он. — А эту копию вы делаете
по заказу?
— Нет. — отвечал я.
— В таком случае я ее у вас покупаю; она, кажется, уже совсем готова?
Как кончите, пришлите мне ее со служителем и придите получить плату;
надеюсь, она не разорит меня; картина мне очень нравится. Этого "Славонца"
многие копируют, но ваша копия — лучшая из тех, что я вндел здесь.
Глаза наши с симпатией встретились, я почувствовал в нем друга, не
начальство.
Так и на Волге Исеев могущественно выручил нас из грубых тисков местной
полиции, но об этом речь впереди.
Игривые предначертания Федора Александровича Васильева исполнялись с
точностью: через три недели мы уже ползли по Волге от самой Твери на
плоскодонных пароходиках компании ""Самолет" и были в безумном упоении от
всего. Возникло это празднество жизни у нас еще с самого начала сборов, как
только я сделался владетелем никогда раньше не бывшего у меня капитала в
двести рублей. Сначала по авторитетным доводам Васпльева было закуплено все
самое необходимое, например надувные гуттаперчевые подушки, оказавшиеся
совершенно невозможными по своей ласке булыжника, да и столько времени надо
было их надувать, и как долго мы страдали, приспособляясь то к большей, то к
минимальной надутости их пустого нутра.
Самую большую тяжесть в моем чемодане составляли спиртовки, кастрюли и
закупленные в достаточном количестве макароны, сушки, рис и бисквиты
"Альберт". Мы ехали в дикую, совершенно неизвестную миру область Волги, где,
конечно, ничего подобного еще не знали...
у брата моего была несокрушимая и незаглушимая ничем страсть к музыке,
В Чугуеве он овладел в совершенстве только хохлацкою сопилкою и не
расставался с ней ни в Петербурге, ни на станции Марьино (близ
¶233§
Харькова), где он служил телеграфистом. Во время сборов в дорогу он
сказал, что ему недостает только флейты для полного счастья. Флейта была
куплена, и теперь на Волге, на палубе парохода, он часто уподоблялся Орфею,
которого слушали все, особенно третьеклассные пассажиры и куры, которых
щедро кормил повар на зарез. Я немало дивился, как скоро мои Вася 17
освоился с заправским инструментом и как гармонически бесподобно шли звуки
флейты к широким водным и пустынным пространствам. И мы слушали его,
забываясь, под шум колес плоскодонной нашей посуды, как называют на Волге
плавучее сооружение: расшиву, беляну, тихвинку, косовушку, завозню и т.п.
¶V§
¶ПУТЕШЕСТВИЕ§
Евгений Кириллович Макаров I8, при всей своей серьезности, против
собственной воли оказался бесконечно комичным.
Он, как столбовой дворянин Миргорода, достойно представлял честь своего
сословия и был одет лучше нас — даже цилиндр на голове. Сапоги его сияли
идеальною чернотою, воротнички — белизной; все вещи у него были особенной
добротности; шутить он не любил. Шутливость всецело принадлежала Васильеву,
он превосходил всех нас. И, чем серьезнее старался быть Кириллыч, тем более
густым взрывом общего хохота завершался финал его чопорности, и, осклабив
толстые хохлацкие губы, он и сам добродушно присоединялся ко всем. Особенную
свою гордость — свои чистейшие рукавчики — он даже не мог скрыть, и они
послужили надолго предметом неудержимого смеха Архипа Ивановича Куинджи.
Однажды они с Макаровым и Кившенко 19 пробирались на лодке по отмелям
Петровского острова. Куинджи отличался физической силой, но был с ленцой.
Лодка села на мель. Макаров и Кившенко выбивались из сил, чтобы сдвинуть
лодку. Наконец ленивый Пацюк * Куинджи, призываемый товарищами, встал и
пошел к борту, взял весло, уперся в берег и так двинул лодку с досады, что
Кириллыч опрокинулся навзничь через борт лодки в воду... Ужас, не правда ли?
Но вдруг раздался густой хохот Архипа: Макаров был в воде весь, и только
рукавчики его с руками молили о помощи... В самую опасную минуту жизни он
подумал о чистоте своих рукавчиков!..
В верховьях Волги — мы начали ее от Твери — плоскодонцы наши
П а ц ю к — равнодушный и ленивый толстяк из повести Гоголя "Ночь
перед
Рождеством".
¶234§
ползли черепашьим шагом; мы перезнакомились со всеми дельцами:
прасолами, рядчиками, купцами, поверенными и разными прожектерами Севера.
Особенно много мы играли в шахматы; и тут нередко попадали на настоящих,
заправских игроков-теоретиков и были убийственно сконфужены простоватыми на
вид провинциалами. По приказу Васильева мы были острижены под гребенку --
"номеров" тогда не существовало, — имея "чvдной" вид ("чудной, а еще не
стриженый" — пословица). И это сначала заставляло степенных торговцев,
особенно из староверов, сто-рониться нас; но Васильев был так очаровательно
общителен, а брат мой еще так провинциально бесхитростно откровенен, что к
нам скоро привыкали и от скуки льнули, как мухи. Самый общий успех наш был
на палубе. Там за нашими спинами всегда стояла гуща зрителей и громко
разъясняла наши рисовальные намерения; деловито, наскоро расспрашивали нас,
и быстро водворялась наша известность: в "посуде" мы становились своими.
Но не всегда же мы были с альбомчиками! Васильев был завзятый,
страстный охотник; он часто вытаскивал на палубу свою дорогую превосходную
двустволку и до чертиков увлекал публику охотничьими рассказами. У брата
моего также было дешевенькое ружьишко, и он не рас-ставался с ним, а на
Васнльева глядел, конечно, как на мага. Да и мы с Кириллычем хоть и не имели
ружей и были всецело верны только одному пашему искусству, а все же на этого
чудо-мальчика, выскочку в нашей области, смотрели широко отверстыми от
удивления глазами, забыв всякое самолюбие.
Он поражал нас на каждой мало-мальски интересной остановке. В
продолжение десяти минут, если пароход стоял. его тонко заостренный карандаш
с быстротой машинной швейной иглы черкал по маленькому листку его карманного
альбомчика и обрисовывал верно и впечатлительно целую картину крутого берега
с покривившимися над кручей домиками, заборчиками, чахлыми деревцами и
остроконечными колокольнями вдали. Вот и дорожка вьется наверх, прерываясь
осыпями и зелеными лопухами; все до самой нижней площадки, пристани с
группами торговок под огромными зонтами, деревянными навесами над своим
скарбом, — все ловит магический карандаш Васильева: и фигурку на ходу и
лошадку на бегу, до самой команды парохода: "Отдай чалку!"
Пароход трогался, маг захлопывал альбомчик, который привычно нырял в
его боковой карман... В первые разы мы давались диву. Особенно Кириллыч. Его
изумленная, с проеденными на сластях зубами, озадаченная физиономия
вопросительно уставляется на меня:
— О!! Ну. что ты скажешь? Вот черт: я бы не успел и альбомчика удобно
расставить... Вот тебе и Академия, вот и натурные классы, и профессора! Все
к черту пошло; вот художник, вот профессор... Талант, одно слово!
¶235§
На языке Кириллыча это не была пустая фраза. Действптельно, не прошло и
недели, как мы взапуски рабски подражали Васильеву и до обожания верили ему.
Этот живой, блестящий пример исключал всякие споры и не допускал
рассуждений; он был для всех нас превосходным учителем.
И учил он нас, хохоча над нашей дебелой отсталостью, радостно-любовно.
Талант!
Евгений Кириллович некоторое время совсем не показывал своего альбома
Васильеву, что называется, стыдился, и исчезал куда-нибудь в таинственные
места.
Но вот, наконец, Кириллыч выползает откуда-то и, ухмыляясь лукаво,
прячет от Васильева свой колоссальный альбом: он только что сидел со своей
тяжелой ношей в трюме, где, облюбовав кого-то из лоцманов, предавался своему
запою рыцарского рисования — без резинки.
— Ну, светик, не стыдись, чего кобенишься, как поповна в невестах,
показывай,-- ласкает его Васильев своим дружеским подтруниванием.
— Да ведь я не успел закончить,-- ворчит Макаров,-- его вызвали
свистком... Э, черт...
— Ну-ну, слыхали. Давай, давай! А! А-а! А ведь недурно, смотри, Илья;
ай да Кирюха! Но только зачем же весь рисунок точно в волосах? Волосы,
волосы, волосы!
— Да, понимаешь ли, я ищу, и при этом без резинки; да, хочу отучить
себя от резинки,-- бормочет, в глубине довольный собою, Кириллыч: он
страстно любил свою работу.
— И надо острее чинить карандаш,-- продолжает, не глядя на него,
докторально Васильев.-- Такая гадость эти слепые, вялые штрихи! И их совсем
надо выбрасывать, особенно здесь, в путешествиях. Ну к чему эта скучная
тушевка? Ведь это надо хорошо фиксировать, а то все размажется. Иван
Иванович Шишкин, бывало, в лето делал массу рисунков; фиксативом он их не
хотел портить, тогда еще молоком фиксировали. Так вот, перед отъездом он
складывает все рисунки (у него они все одного размера) и по краям, без
милосердия, приколачивает их насквозь гвоздями к доске: только это и спасает
от размазни в дороге: по деревням ведь в телегах, без рессор. Альбом-то,
альбом! Ну-ка дай... Ой-ой-ой, какая тяжесть! Ведь под эту библию надо
телегу запрягать.
Все вещи Макарова отличались особою добротностью и ценностью; туалетом
своим он занимался очень долго, внимательно; и даже ворчал со стоном, если
что-нибудь было в неисправности. Вещичку дешевого производства он отшвыривал
с презрением и, если должен был ее надеть за неимением лучшей, с горечью
вздыхал:
— Эх, черт возьми, средств нет! Разве я носил бы эту гадость! Ростом
Макаров был выше всех; дородству его мешал разве смуглый цвет лица; даже
руки его, особенно оттененные белизною рукавчиков,
¶236§
казались точно в перчатках цвета гаванн *, тогда модного. В деревне
впоследст
...Закладка в соц.сетях
