Жанр: Мемуары
Далекое близкое
...уныло
уже потерявший всякое терпение Васильев.
* Бельгийский ноэт В е р х а р н приезжал в Петроград во время первой
мировой войны.
— А я-то,--снова мечет Иван Алексеев,-- разве понимаю? Разве я что
знаю? Ты, баит, кого держишь?
— Да кто баит? — спрашиваем мы.
— А стало быть, жандарм. Вот хушь бы как ваше благородие, стоит он, а
я перед ним. А он: ты, баит, кого держишь? А я, известно, что я знаю? Я баю:
мы люди темные, писарь сказывал, стало быть, при них, мол, им-ператорская
печать. А он: а что они делают, чем займаются, почему не доносишь по
начальству? А я почему знаю? Наше делотемное: сказывали, мол, планиду
списывают; бурлаков, вишь, в Царевщине переписали, стало, на горы мы за ними
не лазили... Ведь они вот то в Курумчу соберутся, то в Козьи Рожки, то на
своей косовушке куда дернут: рази за ними угоняешься?.. Ох, грехи наши!..
Бают люди: пригоняют.
---- Так разве сюда приезжал жандарм? — спрашиваем мы опять.
---- Да и посейчас у шабра * стоит. Ты, баит, должен донести по
начальству... А что ему доносить? А чтобы никому ни гу-гу, ни боже мои! А я
як, этому, баю, не причастен: планы, стало, списывают; людей тоже
записывают, бают, пригоняют; да ведь наше дело темное... В бараний рог!
Баит...
Едва-едва выжили мы его из избы. Вот глупец! И как засиделся, смотрите:
уже двенадцать часов. Ну хоть бы слово путное! И Васильев сейчас же его
великолепно воспроизвел: "Ну уж и вода, друг! Ведь ни боже мой, не
остановится, не поперхнется. Есть воды, пивали, ну, все же глоток, другой, и
там станет поперек у ней в горле, а от Девяти Колод — ни в жисть; сколько
ни пел, а ни-ни, не остановится)).
Но наутро мы, сидя за чаем, ясно увидели жандарма в серой шинели, с
палашом. Не торопясь, прошел он мимо наших окон... Вон она, императорская
печать, — будем ждать.
¶Х§
¶СТАНОВОЙ§
Ждали мы недолго. В одно светлое, солнечное утро, гораздо раньше нашего
чая, по всему двору, по всем избам и курениям шла какая-то особая суета
ожидания. Клещевник, работавший на дворе с мальчиком-учеником клещи для
хомутов (кустарь), усиленно убирал стружки и подметал двор. Солдатка Марья,
притворив к нам дверь, таинственно прошуршала зычным шепотом:
— Становой ноне будет к нам.
* Ш а б е р — сосед.
¶257§
Хозяйка Маланья (из Вятки родом) вслед за Марьей объявила плаксиво:
— Становой, бают, едет. Ох, господи Сусе, прости наши грехи.
Мужиков уже дома не было. Я рад был, что не было нашего глупца хозяина:
он бы тут еще корчился. Я возненавидел его после одного воскресенья.
Обыкновенно "улица", деревенская улица, стала собираться против нашей
избы. Это Васильев приучил: мы закупили в Самаре самых дешевых леденцов в
бумажках и стали их бросать мальчишкам "на драку". Но драки стали переходить
в такие кровопролитные потасовки, что мы прекратили этот спорт и только
иногда оделяли хороводы девиц уже из рук, скромно. И вот, в то время как на
середине улицы молодые девки, бабы и парни водили хоровод, пожилые бабы
стояли у плетней, у заваленок. у ворот и смотрели на эти давным-давно
потерявшие смысл и значение народные мистерии-хороводы. Маланья также стояла
у дверей своих ворот с другими бабами.
Вдруг я вижу: Иван Алексеев, наш хозяин, отделился от группы мужиков и
как-то боком-боком закосолапил, лепясь понад забором, прямо к Маланье. Та не
успела опомниться, как он саданул ее в грудь, смазал все головные уборы
(платки и очипки) и почти опростоволосил свою бабу-жену... Та с визгом,
согнувшись в три погибели и от боли и от сраму, затравленной кошкой
бросилась в избу...
Я недоумевал. Что это? За что? Оглядываюсь на весь честной народ с
жалобой в немом взоре... И никакого ответа. Все делают вид... да нет, все
ничего не делают, а просто не хотят знать того, что сейчас произошло...
Какой-то резонер мужичонка, единственный понявший мое состояние,
промямлил: "Стало, муж жену учит; тут, брат, не суйся, кто их там
разберет!.."
— Ведь это становой к нам, — говорю я Васильеву и Макарову. — Что
же, не прибраться ли нам?
— Вот еще! Знаешь ли,-- смеется Васильев,-- есть два слова, которыми
можно отделаться от всех явлений жизни. Например, тебе говорят: "Становой
едет". Ответ: "Ну так что ж?" — "Да ведь надо же приодеться?" — "Вот еще!"
Запишите, братцы, эти два слова; что бы вас ни спра-шивали: ответ — первое
"ну так что ж,?", второе "вот еще!"
Скоро мы увидели: прямо перед нашими окнами держал направление на наш
берег большой паром. В центре стояла карафашка, запряженная парой с набором
и с бубенцами. Впереди, облокотясь на перила, стояла представительная
высокая фигура, ну, конечно, станового: серое пальто, пуговицы блестят,
фуражка с красным околышем... Гребцы распашными веслами усиленно двигали
помост с перилами, укрепленный на двух завознях. На нашем берегу стояла
давно уже большая кучка мужиков,готовая к услугам... Стали причаливать; мы
во все три окна на Волгу не
¶258§
спускали глаз с интересной картины. Слышно уже, как звенят бубенчики...
Вдруг становой одним взмахом заушает огромного дюжего парня, и тот чуть не в
воду, мигом повергнут на землю, поднимается в крови Ого! Ай да становой!
Молодчина польского типа, блондин, еще совсем молодой человек, лет тридцати
с небольшим. Вот она, власть!
У меня похолодели руки, и сердце сильно билось... Предводительствуя
толпой, становой направляется прямо к нам.
Переступив наш порог, он показался мне совсем другим человеком. Со
всеми нами приятельски поздоровался, будто с давно знакомыми. Лицо
довольное, веселое...
— Прекрасно, прекрасно, люблю эту студенческую обстановку; ведь я сам
еще студент почти, только что с курсов... А-а? Конечно, конечно, от чая я не
откажусь...
Сейчас же уселся просто, ровно, свободно. Заговорил по-товарищески обо
многом. И довольно долго болтал и нас расспрашивал.
— Однако я совсем с вами заболтался, — спохватился он, — а ведь мне
в Сызрань путь лежит; что делать, служба... (Пауза.) И я должен попросить
ваши паспорта. Вы понимаете, это форма, но ведь мы служим.
Мы с Макарычем сейчас же отдали наши академические печати, присовокупив
и свидетельство брата из консерватории... Ждем Васильева; Васильев вдруг,
как пойманный (и куда девался его апломб?), стал заго-варивать о другом...
суетится, моргает, краснеет...
Становой скоро изменился в лице, попристальнее вглядывается в Васильева
и нечто соображает. То он собирался уже покинуть нас, только паспорта
задержали, просил поторопиться: он только пропишет их в Сызрани и сейчас же
вернет нам... А теперь он в раздумье сел посреди комнаты и как-то
таинственно повел речь о том, как он любит студентрв, как и сам бывал в
безвыходных положениях по поводу такой малой бумажонки, как паспорт, но он
просил бы нас не затягивать дело и объяснить про-сто всю правду.
Мы с недоумением глядели на Васильева: не узнаем его... Но он вдруг
оживился.
— О боже, вижу, и вас я ввел в сомнение, и даже товарищи удивлены...
Мой паспорт оставлен у матери для ввода дома во владение... И позвольте мне
сделать вам письменное заявление впредь до удостоверения моей лнчности. А с
этим прошу вас телеграфировать в Петербург, в Общество поощрения художеств,
на имя председателя Общества графа Строганова или его секретаря, секретаря
Общества, Дмитрия Васильевича Григоровича, известного писателя.
Несмотря на всю развязность и бойкость, вернувшиеся к Васильеву,
несмотря на большие тузы имен, названные им, я замечаю легко, что становой
уже не верит ни одному слову Васильева и думает свое. Он впился в Васильева
глазами. О да, это польские глаза, красивые, серые, навыкате,
¶259§
и усы польские, так щегольски и не казенно, по-немецки, нет, ловко,
фантастично, по-польски закрученные усы. Васильев все варьировал причины
задержки своего паспорта, пересыпая их светскими фразами, но это уже не
имело успеха.
Становой обдумывал и ждал...
— Так как же? Чем мы с вами покончим? — наконец он уже с некоторой
строгостью ставит в укор Васильеву.
— Да я напишу заявление; вот товарищи удостоверят; они знают и мой
дом... наш дом.
Становой обвел нас прокурорским взглядом.
— Как, господа? Вы ручаетесь?
— О, разумеется, разумеется! — спешили мы: и нас уже начинала
угнетать вся эта история.
— Ну, пишите заявление,-- сдался вдруг становой. Васильев писал вполне
грамотно, четко, красивым, культурным почерком. Он присел к столу Макарова и
быстро затрещал пером. Ждем... Выносит.
— Ах, какая досада! Уж простите за редакцию: так глупо все выходит:
"оставленным для ввода дома тетки во владение..." И к чему тут тетка? Дом
наш теперь... — И он хотел опять переписать, но, видно, и становому уже
надоела эта история: он начал верить, что мы народ не опасный.
— Ничего, ничего, давайте; все равно ведь мы справки наведем...
Мы опять дружески стали прощаться со "студентом-становым" и проводили
его до брички.
Залился колокольчик, зазвенели бубенцы, пристяжная завернула голову
направо, взвилась обильная пыль по дороге, и становой покатил в должну к
Девяти Колодам...
И по тому, как становой и здоровался и прощался с нами, и по тому, что
он так долго сидел у нас, как у своих, обыватели заметно сразу повысили о
нас свое мнение, наша слава стала расти во всей округе. Жандарм к нам так и
не показался.
Неприятное впечатление от странного поведения Васильева с паспортом
также забывалось. Мы с Макаровым никак не могли понять, что сей сон значил.
К Васильеву, мы чувствовали, нельзя было обращаться за разъяснениями:
он сейчас же краснел и старался свести разговор на другое. И только по
приезде в Петербург, когда, среди других рассказов, я в разговоре с Крамским
коснулся этого непонятного поведения Васильева, Крамской с грустью закачал
таинственно головою: "Так-так... Знаете, что это? Не знаете? Значит, до вас
не дошла сия великая тайна? Видите ли, Васильев незаконный сын, прижитый его
матерью до замужества, а потому записанный лужским мещанином: он носит
официальное звание
¶260§
мещанина и невыносимо страдает от этого злого рока. Теперь вы уже
надеюсь, хорошо ознакомились с его идеалами и стремлениями. И он везде как
принят!.. Вот у графа Строганова, например. Весь дом графа убежден, что он
какой-то близкий родственник графу, чуть не его сын-любимец... Ну, и есть
милые приятели-друзья: потехи ради они всегда ищут случая подложить другу
свинью. И представьте, эти саврасы пишут ему письмо отчетливой каллиграфией
на конверте: "лужскому мещанину* и так далее. Конечно, это вздор, не стоящий
выеденного яйца, если бы Васильев сам имел мужество рассказать свое
происхождение. К этому скоро привыкли бы: все равно не за род принимают его
лучшие аристократические фамилии. Но вы не можете себе представить его
мучений от такого положения. Ведь он много раз готов был руки на себя
наложить. И после самых незначительных уколов этого острия он хандрит по
целым неделям и не выходит из дому, даже дома тогда никого из своих не может
видеть".
¶ХI§
¶БУРЛАКИ§
Мои приятели-бурлаки все еще грузили барку. В Царевщину мы ездили
часто. По дороге к Цареву кургану было два садка. Это небольшие озера, куда
рыбаки пускали стерлядей и осетров большого размера. Там эти рыбы ждали
приезда рыбопромышленников, забиравших их на свои барки по назначению. Поет
сторожа двух садков занимал маленький мужичонка очень кроткого нрава:
говорил нараспев, тонким голоском, поднимая брови высоко на лоб. Он был
очень похож на святого.
Захотелось мне его зарисовать в альбом. К нам уже стали привыкать. И
часто гуляющие бурлаки сами заходили к нам и адресовались так:
— Бают, ваше благородие, бурлаков списываете на картинки и платите
двадцать копеек? Так вот мы готовы.
Деревня нашей живописью заинтересовалась. Особенно имел успех этюд
Макарова с отставного солдата Зотова с трубочкой в зубах. Даже по
воскресеньям почти вся улица перебывала в наших покойчиках:
— Пустите, ваше благородие, посмотреть: бают, тоже бурлака списали с
трубочкой в зубах!
И автор, осклабив хохлацкие жирные губы, добродушно через очки паблюдал
свой живой успех у народа прищуренными добрыми глазками.
Одни бабы по-прежнему дичились нас и ни за что не шли "списываться".
Кстати сказать, в нашей среде четырех молодых людей-товарищей во все
это лето никогда, ни в каком виде не проявлялся женский вопрос. Как будто не
существовало женщин на свете, а мы все были бесполые
существа. Была такая стихия, было такое поколение; было такое
настроение у нас в то время.
И в Царевщине нас, конечно, уже хорошо заприметил тихий страж
садков, и я обратился к нему:
— Дядя, хотелось бы мне списать с тебя вот в эту книжку. Не посидишь
ли мне часок сейчас? Кажется, ты свободен.
— Что-о, родимый, нас писать? Мы этому недостойны,-- отвечал он
уклоняясь.
— Да ведь я заплачу, — говорю я, — не даром время проведешь.
— Знаю, что вы платите, только мне, родимый, вашей мзды не надобно: мы
этому недостойны, — прибавил он еще раз, помолчав, и, как-то съежившись,
склонив голову набок, поспешно удалился за садки.
"Вот чудак, думаю, ведь точно он обиделся даже..."
Мы прошли к кургану и узнали, что наши знакомые бурлаки уже увели свою
барку с известью... Я стал тосковать, что опять упустил Канина.
Здесь работала другая небольшая ватага. Один из них по повязке головы
тряпицей чем-то напоминал мне Канина, и я стал зарисовывать его в карманный
альбомчик.
Заметили товарищи.
— Смотрите, списывается наш Алешка-поп!
Подошли. Разговорились.
А? Это вы про расстригу спрашиваете? Знаем, знаем!
— Разве он расстрига? — удивляюсь я,-- Канин, Канин? Расстрига?
Он был попом?
— Да, Канин, как же, он лет десять после того при церкви пел, регентом
был, а теперь уже лет десять бурлакует...
"Так вот оно, — раздумываю, — значит, неспроста это сложное выражение
лица". И Канин еще больше поднялся в моих глазах. Ах, если бы его еще
встретить!
Возвращаясь в нашей косовушке домой, мы заметили, что страж садков, как
только заметил нас еще издали, скрылся.
Размышляя о работе, мы сознали необходимость в подрамках и холстах, так
как Васильеву и мне захотелось написать что-нибудь вроде картины. Кстати
наступили петровские паводки: каждый день лил дождь, сделалось грязно
кругом.
Кроме того, после Петрова дня разрешалась охота. Васильев и брат мой
взялись за чистку ружей, приводили в порядок патроны, пороховницы, и мы с
утра до вечера возились с рубанками, стамесками и молотками. У Васильева шло
лихо, быстро: он наделал себе много подрамков разных размеров, большей
частью длинных (в два и три квадрата). Я оказался бездарностью в столярном
деле: долго возился, особенно раздвоенные углы меня заедали, скверно
мастерил — и после второго подрамка окончательно спасовал.
Становой при отъезде обещал нам, что на будущей неделе наши паспорта с
первой оказией из Сызрани будут присланы нам обратно, как только их пропишут
в стане. Мы ждали недолго, но получили бумагу за нодписью станового, что нас
вызывают в Сызрань за получением наших наспортов... Извольте более ста верст
проехать туда и обратно! Положим, новые места,-- может быть, небезынтересно,
но ведь это же будет стоить денег, а наши финансы очень скудны: впереди еще
три четверти лета, да еще и обратно надо проехать. Пароход хотя и бесплатно,
но продовольст-вие там очень дорого.
И еще крупная неприятность все заметнее и заметнее заявляла о себе:
начиная с сапог, которые просто горели у нас от наших больших прогулок по
горам и по лесам, одежда вдруг тлела и превращалась в самые
непоз-волительные лохмотья: брюки стали делиться на какие-то ленты и внизу,
без всякой церемонии, отваливались живописными лапами... Однажды я с ужасом
ясно увидел себя в таком нищенском рубище, что даже удивился, как это скоро
дошел я "до жизни такой", ничего по привычке не замечая. Постепенно оглядел
других. Только Кириллыч соблюдал досто-инство барина, только за него не было
стыдно; нам же надо было в Самаре подыскивать какие-нибудь блузы, рубахи и
прочее, чтобы сохранить лучшее платье к возвращению в Петербург.
Васильев чувствовал, что он — причина нашего вызова в Сызрань, и стал
писать своему покровителю графу Строганову плсьмо, чтобы о нем поскорее
прислано было удостоверение его личности из Общества поощрения художеств.
Ему захотелось прочитать нам свое послание. Это было такое дивное
поэтическое произведение, что мы совершенно онемели от очарования. На наших
глазах он вырос еще на две головы. Но что произошло? Не успели мы опомниться
от нашего восторга, как он вдруг — трах, трах, трах — разорвал письмо на
мельчайшие части и бросил его в сор.
— Лучше бы ты мне отдал,-- кричу я в отчаянии,--я бы сохранил это на
память!..
На другой день несколько просохло, и мы пошли обходной дорогой
прогуляться к Волге, в которой мыли кисти. Некий обыватель выехал на водопой
с лошадиной семьей: на одной он сидел верхом, другую держал на поводу, и за
ними на свободе бежал, играя, жеребенок двух лет, темно-серый, энергичный,
как в первый день творения. Увидев его, Васильев мигом бросился вдогонку,
подскочил сзади, коснулся легко крупа и в один миг сидел уже верхом на
идеальном создании. На спине, на которой, может быть, еще не сидел ни один
смертный, Васильев чувствовал себя, как дома на стуле. Мы спешили за ним с
разинутыми от удивления ртами и в страхе за него, а он, поощренный
впечатлением невиданного нами зрелища, начал вдруг, совершенно как цирковой
наездник, принимать
¶263§
разные позы, перекидывать ноги и, наконец, сидя лицом к нам по-дамски,
стал съезжать на самый круп, к хвосту жеребенка, и посылать нам оттуда
воздушные поцелуи. Вероятно, жеребенка защекотали наконец его движения, он
пришел в раж и вдруг так подбросил Васильева к небу, сопровождая свое
движение необыкновенно громким и зычным звуком, что казалось, Васильев
улетает за облака. В это мгновение он страшно походил на Дон-Кихота,
подброшенного крылом мельницы...
Пока мы бежали к нему, он уже бодро вскочил и только отряхивал руку, на
которую он так упал, что она даже в землю вошла; слава богу, хорошо, что
земля мягкая,-- это спасло руку, но Васильев все же две недели ходил с рукою
на перевязи.
Стали они с братом моим уходить на охоту на всю ночь; ночевали под
стогами, на болотах. Все бы это ничего, но Васильев стал сильно кашлять,
этого равнодушно нельзя было слушать: кашель казался мне подозрительным,--
он-то и свел его впоследствии в могилу во цвете юных сил и блестящего
таланта.
¶ХII§
¶ЦЕПЬЮ К АНТИХРИСТУ§
После Петрова дня все продолжались дожди, растворилась грязь по улицам,
и мы наконец принялись за свои холсты-картины. Васильев поминутно выскакивал
то на огород, то под сараи или на крыльцо со своим этюдником, откуда виднее,
и иногда, даже под дождем, стоял под складным зонтиком и ловил мотивы
облаков, если они были необыкно-венны. А на большом холсте он писал вид
Нижнего Новгорода. К этому он готовился, еще будучи в Нижнем: собирал
зачертки и далей, и ближних стен, и башен. Невыразимо восхищался он красотой
всего этого, но картина ему не давалась. Нечего и говорить, что ни один из
этюдов и набросков не помогал ему; они оставались сами по себе, он каждый
день менял всю картину и кончил тем, что вместо Нижнего Новгорода написал на
этом же холсте мотив Курумчи — татарского села за Волгой, про-тив нас. Эта
картина и сейчас в Третьяковской галерее.
Без смеха не могли мы вспомнить только что прошедших праздников Петра и
Павла... Вся улица была грязна и пьяна. Ватага мужиков или парней, взявшись
за руки и растянувшись поперек всей широкой улицы, горланила во всю глотку,
кто в лес, кто по дрова, какие-то песни, "писала мыслете" по всей длине
улицы, вдоль над Волгой, и бесстрашно шлепала лаптями по глубоким лужам.
Я заметил, что некоторые, особенно молодые парни, даже не будучи
пьяными, нарочито притворялись такими — до "положения риз". Это.
¶264§
оказывается, поднимало их в общественном мнении деревни; да, во всяком
обществе свое общественное мнение: значит, есть на что пить, значит, не
дурак, может заработать. Эту мораль мы узнали потом. Пьяных до такой степени
баб мы не встречали. Мужики же с каким-то особым уважением относились к нам,
непьющим. Например, даже будучи как стелька, еще издали шатающийся мужик,
испачканный, как и все они, в грязи завидев нас, приободрялся, окидывал себя
пьяным взором, становился, держась за изгородь или за угол избы, в
почтительную позу, снимал шапку, если она была на голове (большей частью
гуляли без шапок), кланялся нам низко с риском падения и говорил каким-то
раскаянным голосом: "Ваше благородие, простите меня, Христа ради..."
На самом большом своем холсте я стал писать плоты. По широкой Волге
прямо на зрителя шла целая вереница плотов. Серенький денек. На огромных
толстых бревнах на железном противне горел небольшой костер, подогревая
котелок. Недалеко от рулевых, заправлявших течением всей лыковой флотилии,
сидела группа бурлаков, кто как. В эту нескончаемую седмицу недель от
Нижнего до Саратова чего-чего не переберут на своем пути волжские
аргонавты!..
Эта картина под свежим впечатлением живой Волги мне удалась, она мне
нравилась. Но она составляет и сейчас больную язву моего сердца; она
причислена ко всему уничтоженному мною в негодный час какого-то нелепого
искушения. Я ее записал сверху другим мотивом. Как будто я не мог взять
другого холста?!.. Так широко была она гармонизирована и имела такую
глубину!.. Погублена она была уже в Петербурге.
И надо уж быть правдивым. К уничтожению этой картины меня подбил И.И.
Шишкин. Время тогда было тенденциозное: во всем требовали идею; без идеи
картина ничего не стоила в глазах критиков и даже художников, не желавших
прослыть невежественными мастеровыми. Картина без содержания изобличала
предосудительную глупость и никчемность художника.
Я показал Шишкину и эту картину.
— Ну, что вы хотели этим сказать? А главное: ведь вы это писали не по
этюдам с натуры?! Сейчас видно.
— Нет, я так, как воображал...
— Вот то-то и есть. Воображал! Ведь вот эти бревна в воде... Должно
быть ясно: какие бревна — еловые, сосновые? А то что же, какие-то
"стояросовые"! Ха-ха! Впечатление есть, но это несерьезно...
Времена меняются. И вот, что теперь поставили бы в заслугу,-- картинка
с настроением и написана только по воображению,-- тогда считалось
несерьезным, глупым и осуждалось, как развращающее направление "беззаботных
насчет литературы*.
Пасмурная неделя непогоды принесла большую пользу нашей технике. Все мы
почувствовали какую-то новизну и в средствах искусства и во
¶265§
взгляде на природу; мы постигали уже и ширь необъятную и живой колорит
вещей по существу.
Трезвость, естественная красота жизни реалыюй впервые открывались нам
своей неисчерпаемой перспективой красивых явлений.
У Васильева при падении с жеребенка, к несчастью, пострадала левая
рука, и он мог работать только правой, левая была еще на перевязи.
Как-то в сумерках зашел к нам озабоченный писарь — этот бурлацкий
бардадым — и подал нам официальный пакет из Сызрани. Нас опять вызывали в
стан за нашими паспортами.
— Ну так что ж? — попробовал поясничать Васильев. Но писарь
таинственно прибавил, что становой сердится и грозит вызвать нас по этапу...
— По этапу? Вот так фунт!..
Надо было писать нам в Петербург к заступникам.
Васильев засел за письмо к Д.В. Григоровичу, а я написал пространное
письмо П. Ф. Исееву. На этот раз мы уже не просили Васильева читать его
письмо, боялись повторения истории с первым. Поскорей, на другой же день,
запечатав письма, отвезли их в Самару и отправили заказными в Петербург.
Нельзя сказать, чтобы мы были спокойны духом... Когда-то еще нам
ответят?! Чем? А может быть, и без ответа прогуляемся по этапу в Сызрань.
Просохло. Мы стали опять делать прогулки вглубь по долине и по горам.
Особенно любили мы "по верхней дорожке в Козьи Рожки". (Хорошо рифмовалось!)
Переехали раз в Царевщину: вот и садки рыбные, вот и преподобный
мужичок мой, грустный-грустный сидит на своей камешке, подпершись рукою,
выражая этим эпически печаль народную.
Поздоровались. Я радуюсь, что он не избегает нас, и не хочу уже
начинать своей неприятной ему докуки — списывания. Но он сам дал пройти
вперед товарищам и таинственно кивнул мне.
— Слухай-ка-ся, родимый, что я вам скажу... Тогда баили — списать
меня, так я, пожалуй, и надумаю.
— Да чего же тут думать, — обрадовался я, — альбом со мною; вернемся
к твоему Алатырь-камню, где ты сидел, и сейчас же начнем.
— А млого ли же вы мне дадите? — сказал он отчаянно как-то, понизив
голос и опустив голову.
— Да как тогда говорил, как всем плачу: посидишь часок и получишь
двугривенный.
— Э-э! Нет, родимый, так у нас с тобой дела не выйдет. Нешто это тоже?
Так продешевишься! — Произошла большая пауза. — Я думал, вы мне рублей
двадцать дадите, так мне бы уж на всю жизнь... — почти шепотом, как-то
отчаянно докончил он.
¶266§
_ Что ты, чудак какой? — удивляюсь я. — Да за что же? Разве это
возможно?
— А душа-то?! --взметнул он дерзко на меня.
— Какая душа? — недоумеваю я.
...Закладка в соц.сетях
