Жанр: Мемуары
Далекое близкое
...десь, среди вас. Надеюсь, вы
хорошо все видели и знаете его статуэтку из дерева — "Еврей, вдева-ющий
нитку в иголку"? А? Какова. вещица? Небольшая по размеру, но достаточно
велика, чтобы увлечь всю новую скульптуру на настоящую. реальную дорогу.
— Дай бог, пора!
— Да это небывалая вещь!7
— И я бы очень хотел видеть побольше таких начинаний. Надеюсь, вы
согласны в этом со мной?
С Семирадским они заспорили с места в карьер.
Когда Владимир Васильевич сказал, что эта скульптура Антокольско-го из
дерева для него выше и дороже всей классической ф а л ь ш и — антиков,
Семирадский с напускным удивлением возразил, что он с этим никак согласиться
не может: что уже в древности у греков были рипорог-рафы8 и что Демитриас,
афинский жанрист, не так уже высоко ценился у тонких меценатов античного
мира.
Владимир Васильевич сразу рассердился и начал без удержку по-носить
всех этих Юпитеров, Аполлонов и Юнон — черт бы их всех побрал! — эту
фальшь, эти выдумки, которых никогда в жизни не было.
Семирадский почувствовал себя на экзамене из любимого предмета, к
которому он только что прекрасно подготовился.
— Я в первый раз слышу — заговорил он с иронией, — что созданиям
человеческого гения, который творит из области высшего мира — своей
¶194§
души, предпочитаются обыденные явления повседневной жизни. Это зна-чит:
творчеству вы предпочитаете копии с натуры — повседневной пош-лости
житейской?
— А! Вот как! Следовательно, вы ни во что не ставите голландцев? А
ведь они дали нам живую историю своей жизни, своего народа в чу-деснейших
созданиях кисти.
— Позвольте! — вставил быстро Семирадский. — Да, но ведь это все так
мелко и посредственно в сравнении с великой эпохой классического искусства.
— Хо-хо! А Рембрандт, а Вандик, Франц Гальс! Метсю...9. Какое
мастерство, какая жизнь!.. Ведь согласитесь, что по сравнению с ними антики
Греции представляются какими-то кастрированными: в них не чувствуется ни
малейшей правды — это все рутина и выдумка.
— Зато в них есть нечто, что выше правды, — горячился Семирад-ский.
— Про всякое гениальное создание можно сказать, что в нем нет правды, то
есть той пошлой правды, над которой парит "нас возвышаю-щий обман" (по
выражению Пушкина); и великие откровения красоты эллинов, которую они
постигли своей традиционной школой в течение столетий, были выше нашей
правды. Вот кто обожал формы человеческо-го тела. И на каких моделях?! На
своих лучших образцах натуры совер-шенствовали они свои идеалы. И только их
гениальные скульптуры на основании анатомического изучения тела могли
установить для всего мира каноны пропорций человеческого тела. Возьмите,
например, античный слепок, кисть руки, — не смейтесь — попробуйте отыскать
в натуре что-нибудь подобное.
— Да ведь это-то и есть мерзятина, от которой тошнит, --кричал, уже
выходя из себя, Владимир Васильевич.
Его начинал не на шутку сердить этот заносчивый диалектик, с таким
неподдельным пафосом защищавший устаревшие академические святости.
— Для меня так все эти подчистки живой натуры — кастрация при-роды, и
только. И что это! Стоять непременно надо на одной ноге, отста-вив этак
слегка другую, — на двух не смей. И все как один, как один... Что это?!
Спор загорелся страстный. Владимир Васильевич очень хорошо изучил
искусство, знал прекрасно греков и все эстетические трактаты и золотые
сечения мудрецов-теоретиков, которыми щеголял теперь перед ним Семи-радский.
Но он был уже всей душой на стороне новых воззрений на ис-кусство.
Стасова забирал реализм живой в искусстве, плоть и кровь человека с его
страстью, с его характером. Он был уже во всеоружии тогдашних новых
воззрений на реализм в искусстве и верил только в него. Он любил в искусстве
особенность, национальность, личность, тип и — главное — типичность.
¶195§
— Я не могу понять, как вы, молодой художник, можете переносить эту
условность поз, ограниченность движений. И особенно это вечное по-вторение
одних и тех же форм — везде, всюду... А в лицах! До бессмыс-ленности, до
шаблонности однообразие выражений! Ни одного живого лица, ни одного
характера, страсти. Возьмите хоть Ниобею! 10 Что это за манекены! Вся группа
— статисты; какая вялость, какая мертвечина! Все это позы, позы, и
плохие...
— Как, — кипятится на этот раз Семирадский, — разве Гелиос похож на
Геракла? Разве Зевс и Гермес — одна и та же статуя?! А Эсхил, Со-фокл,
старик Зенон? Разве это не живые портреты граждан Эллады? Да мне странно
даже кажется — надо ли защищать серьезно великий гений эллинов! Итальянцы
времен Возрождения, только прикоснувшись к ним, создали великую эпоху
Ренессанса: это солнце для академий всего мира.
Владимир Васильевич не был красноречив как оратор, но он был глу-боко
убежден в своей. И никогда ни один противник не сломил его веры в свое. На
своих положениях он стоял бесповоротно и противника своего ни на одну минуту
не считал правым. Он его почти уже не слушал.
Спор становился все горячее, говорили все громче, и, наконец, уже оба
кричали в одно время. Не слушая противника, Стасов разносил отжившую
классику. Кричал, что бесплодно тратятся молодые лучшие силы на обезь-янью
дрессировку, что нам подделываться под то древнее искусство, ко-торое свое
сказало, и продолжать его, работать в его духе — бессмысленно н бесплодно.
Это значило бы, что мы хотим оживить покойников. Да, мы их никогда не
поймем! Будет фальшь одна. У нас свои национальные зада-чи, надо уметь
видеть свою жизнь и представлять то, что еще никогда не было представлено.
Сколько у нас своеобразного и в жизни, и в лицах, и в архитектуре, и в
костюмах, и в природе, а главное — в самом характере людей, в их страсти!
Типы, типы подавайте! Страстью проникайтесь, осо-бенной, своей, самобытной!
Семирадский с красивым пафосом отстаивал значение красоты в
ис-кусствах; кричал, что повседневная пошлость и в жизни надоела.
Без-образие форм, представляющее только сплошные аномалии природы, эти
уродства просто невыносимы для развитого эстетического глаза. И что будет,
ежели художники станут заваливать нас кругом картинами житей-ского
ничтожества и безобразия! Ведь это так легко! Валяй сплеча, что видит глаз,
только бы позабористей да почудней. И в архитектуре так оп-ротивели уже все
эти петухи, дешевые полотенца и боярские костюмы, какая пошлость и дешевка
во всем этом! Эти факты с тенденцией, эти по-учения ничего общего с
искусством не имеют... Это литература, это скука, это все рассудочная проза!
Итальянское искусство тем и гениально, что оно культивировалось в
высшей религиозной сфере. Оно не останавливалось на грязи человече-ства и не
погрязло в животной жизни, как голландцы, оно воспарило над
¶1.96§
всем этим материализмом и вело людей к высшим идеям в изящнейших формах
своих созданий...
— Что я слышу, что я слышу! — говорит уже утомленным голосом Владимир
Васильевич, разводит безнадежно руками и качает грустно го-ловой. — Молодой
художник, во цвете сил и образования, может так вос-хищаться скопческой
итальянщиной! Худо! Худо! Да ведь это все пап-ская схоластика — весь этот
ваш Ренессанс, и там, кроме фальшивого хан-жества и пошлой манерности,
ничего живого нет и никакой религиозно-сти. Это все бездушные скопцы. Они
вот этак дискантами визжат свои фиоритуры на папских мессах: и-и-и!
Семирадский дерзко расхохотался.
— Позвольте, позвольте! А "Сикстинская мадонна", а "Диспут свя-тых",
"Афинская школа", "Вечеря", вся эта широта замыслов Рафаэля! Неужели вы не
видите у него вдохновения свыше? Не чувствуете поэзии великих композиций
Санцио? И главное, наконец, я вижу: вы как литера-тор не понимаете пластики,
пластики, пластики — возьмите фрески Фар-незины! 11 Ведь это божество
спокойствия, силы, величия и совершенства форм. А насчет правды в искусстве
— так это еще большой вопрос. И нам, может быть, всегда дороже то, чего
никогда не было. Таковы все создания гения. Таково высшее творчество.
— Гм! Да? Поздравляю! Поздравляю! — вторит Владимир Василье-вич.--
Есть и такие воззрения.
Во все время продолжения этого спора мы были на стороне Семирад-ского.
Это был наш товарищ, постоянно получавший по композициям пер-вые номера. И
теперь с какой смелостью и как красиво оспаривал он зна-менитого литератора!
Картины эпохи Ренессанса.стояли перед нами на не-достижимой высоте,
голландцев же мы не ценили. Рембранд как рисо-валыцнк стоял у классиков на
заднем плане. А живость, виртуозность техники по академическим правилам
считались признаком упадка искус-ства. И даже Рембрандтом мы не
интересовались и считали его работы недоконченными и почти манерными.
За полночь, наконец, после мирной паузы Владимир Васильевич стал
собираться. Любезно попрощался он со всеми и, сопровождаемый Анто-кольским,
ушел. За ним, выждав несколько минут, ушли и товарищи. Я сидел еще в
раздумье, как вбежал вдруг Антокольский, растроенный, оза-боченный,
остановился среди комнаты и вопросительно развел руками.
— А? Илья? Что они мне наделали! Что, как ты на это смотришь? — Что
такое? Когда? Где? Там при выходе что-нибудь произошло?
— Как — где? Здесь, сейчас! Разве ты не слыхал, как здесь сейчас
Стасову в глаза смеялись?!
— Ну что это ты? Я тебя не понимаю: здесь? Когда спорили?.. Так что
же, ведь он сам же начал кричать первый. Вышел горячий спор, и очень даже
интересный.
¶197§
— Вот еще дитя! Ты или хитришь, или ничего не понимаешь. Разве так
говорят со старшими? Ты не слыхал, как Семирадский в глаза изде-вался над
таким почтенным, знаменитым писателем. Важничает, что он сын генерала.
Молокосос! А главное — ведь Стасов мой гость. И что же, я точно нарочно
пригласил таких товарищей, которые разнесли его здесь на все корки!
Говорил он все быстрее.
— Это я не позволю! Так оскорблять у меня на глазах моего гостя!
Такого почтенного человека! Я сейчас же пойду к Семирадскому и потре-бую,
чтобы он завтра же извинился перед Стасовым.
Он метался от предмета к предмету и сокрушался как бы про себя --
вслух.
— Вот люди, вот друзья-товарищи! Ведь вижу: из зависти. Семирад-скому
досадно, что Стасов обо мне много писал, о моей работе... Почему не о нем?
Ах, люди, люди!
Он все больше приходил в отчаяние. Шапка на затылке, сюртук
рас-стегнут, волосы смокли на лбу.
— Да, успокойся же! Ты, как в бреду, плетешь, чего не было, — го-ворю
я.
— Как! По-твоему, ничего не было? И ты с ними теперь? Но ведь ты же
молчал, ты их не останавливал и не защищал Стасова! И все вы вто-рили
Семирадскому, как сговорились. Разве это не правда? Разве я лгу?
— Да успокойся же ты наконец, выпей воды и сядь. Ничего тут
пре-ступного не произошло.
Он отпил глоток холодного чаю, сел в трагической позе деларошевско-го
Наполеона под Ватерлоо и тяжело дышал. Наконец тихо заговорил:
— Ну скажи мне чистую правду, Илья, разве Семирадский поступил со мною
по-товарищески? Ты — правдивый человек, скажи по совести.
— Да, по-моему, ничего дурного, особенно намеренного — уж ты это
брось! — не было. Стасов, как видно, очень любит спорить. И мне казалось
даже, что он спорил с удовольствием и уходил веселый, прощался совсем
дружески, весело. И вот еще: стал бы он обижаться! Не бойсь! Этакий
Громобой! Да ему десять Семирадских подавай — всех переспорит. Брось ты,
иди спать, пора.
— Неужели ты говоришь по совести? Илья, Илья! Грех тебе! А я зав-тра
же пойду к Семирадскому и потребую от него извинения перед Ста-совым. Я
должен это сделать: Стасов мой гость. И главное: то, что он го-ворит, --
великая правда. Семирадский только красиво трещал про старое, отжившее. А
Стасов говорил про живое, родное наше искусство. Знаешь? Прав Стасов.
— Да, может быть, ты и прав, но ты не ходи к Семирадскому. Уж лучше
побывай прежде всего у Стасова --он сейчас же сам скажет, если обижен.
Вздор, не думаю.
¶198§
Антокольский задумался, и мы, усталые, разошлись спать.
На третий день после этого он мне рассказал, как он, убитый,
винова-тый, робко проходил по длинным залам Публичной библиотеки,
прибли-жаясь к художественному отделу Владимира Васильевича с бьющимся
сердцем и придумывая всевозможные извинения.
Вообще Антокольский был молчалив. Стесняли его и его акцент и малое,
случайное образование. Спорить громко он не любил и не мог. Он знал, что его
не поймут. Но в глубине души он горел весь страстью к новому, живому
пскусству. Стасова он понимал и благоговел перед ним, как перед отцом
духовным. Смелый полет благородного альтруизма в Ста-сове и обожание им
реального национального искусства окрыляли Анто-кольского и вдохновляли его
живыми идеями и героическими стремлени-ями живого, истинного художника
своего народа. Живая жизнь и осо-бенно близкая история его трагической
народности, безотрадная судьба его родного племени наполняли его душу
высоким драматизмом. Его идеи в искусстве были его сердце, его кровь... Ему
чужды были восторги эс-тета. восхищающегося искусством для искусства, и
классический отжив-ший мир для него был мертв. Душа его была искренна и
непосредственна. Один Стасов с беспримерным благородством поддерживал
Антокольского в его поруганном, униженном и оскорбленном мире еврейства.
Владимир Васильевич встретил его еще издали весело и громко:
— Ба, ба! Кого я виж,у! Здравствуйте, сударь, здравствуйте! Добро
пожаловать! Здоровы ли ваши товарищи? А я еще до сих пор вспоминаю наш
большой спор с тем вашим остроносым поляком. Как его, Седми-градский,
кажется? А он даровитый человек. Только жаль — это безнадеж-ный классик --
будущий профессор. Итальянщина его заела. Но я очень доволен. что
познакомился с этой кучкой ваших товарищей. Этот Седми-градский с хорошим
образованием, он вам будет очень полезен, и весь этот круг товарищей мне
понравился: он вам поможет в дальнейшем раз-витии. А я все думаю: а что как
вас потянет в классику, возможно это? А? Начнете вы лепить Амуров, Венер?
— Ах. что вы это! — ужасается Антокольский. — Это для меня как
ка-мень и кости... А я в большом беспокойстве шел сюда спросить, не
обиде-лись ли вы на меня за мои вечер? Мои товарищи, то есть особенно
Семи-радский, позволили себе так непочтительно спорить с вами и так до
дер-зости возражать... Таковы здесь молодые люди... У нас не смеют так — со
старшими спорить, я не ожидал... Я пришел... извините, простите...
— O! Quelle idee! * Да это я очень люблю, мне это-то и понравилось. И
вас прошу всегда говорить мне правду в глаза, говорить, что думаете, в чем
несогласны со мною. Я со всеми спорю. И что это? Кто старше? Кто
Quelle idee! — Что за мысль! (франц.).
¶199§
смеет? Нет, нет, и нет! Я хочу быть со всеми равным. Мне этот спор у
вас очень поправился. Седмиградский ваш очень хороший диалектик. А как он
идет у вас по искусству?
— О! Он получает первые номера за эскизы и первые премии за боль-шие
композиции — он на виду.
— А-а! Дай бог, дай бог! Харьковский университет, — говорил он мне,
— кончил по естественному отделению, кажется. Ишь ты! А какие у него волчьи
глаза! Волк, да и только.
К А 3 Н Ь КАРАКОЗОВА*
¶1866§
Первое покушение на жизнь Александра II озадачило всех простых людей до
столбняка. Вместе с народною молвою средние обыватели Питера быстро
установили, что это дело помещиков — за то, что у них отняли их
собственность — тогда с душою и телом — крепостных; вот они и решили
извести царя.
Интеллигенция, конечно, думала иначе.
Студенчество шестидесятых годов клокотало подавленным вулканом, и его
прорывало в разных местах опасными неожиданностями. Внутри образованных
кружков молодая жизнь кипела идеями Чернышевского. Ссылка его пролетела
ураганом из края в край через университеты. Бур-лило тайно все мыслящее;
затаенно жило непримиримыми идеями буду-щего и верило свято в третий сон
Веры Павловны ("Что делать?*).
* Первоначальное заглавие "Смертная казнь" было потом заменено
заглавием "Казнь Каракозова". Так как оба заглавия были уничтожены по
цензурным услови-ям, мы восстанавливаем второе из них.
Дмитрий Владимирович Каракозов (1840--1866) стрелял в Александра II 4
апреля 1866 года. Казнен после долгих пыток 3 сентября.
¶201§
Даже у нас, в Академии художеств, глухо, по-своему волновались сме-лые
головы, пробившиеся в столицу из дальних краев и подогретые здесь свежими
событиями 1861 года.
В шестидесятых годах ученичество Академии художеств было более чем
ремесленного закала: бедное, лохматое и малообразованное; особен-но
провинциальные акценты, с разнообразием потертых инородческих ко-стюмов,
делали всю эту ватагу своею, домашнею. Больше всего выделя-лись
малороссияне: с особенной развязностью они громко и певуче не уме-ли
молчать.
В классе гипсовых фигур я сидел плечом к плечу с хохлом Н.И. Му-рашко;
он меня очень интересовал. Во всей его фигуре с хохлацкой граци-ей лентяя, в
манере говорить загадочными обрывками фраз и в костюме, с большою
кокетливостью санкюлота, была даже картинность. Он, ви-димо, щеголял,
замечая свое неотразимое впечатление на простаков и осо-бенно на барышень.
Частенько громко произносил он имена и изречения из прочитанных им
интересных книг н биографий и любил и имел способ-ность быстро завладеть
товарищами и не стеснялся пускать им пыль в глаза *.
Мы скоро сошлись ближе: он особенно нравился мне тем, что много читал и
имел превосходную память. Он не без рисовки казался загадоч-ным и намекал не
раз на опасности, по которым он скачет до поры до вре-мени. Летом он в
родных местах Украины записывал "из народных уст". Он прекрасно владел
малорусским языком. Своими рассказиками-анекдо-тами, часто сказочного
характера, он потешал нас до слез. В знакомых до-мах, особенно у Праховых**,
от него не отставали, пока он не прочтетчего-
* Мурашко Николай Иванович (1844--1909) был одним из ближайших дру-зей
Репина в годы пребывания в Академии. Уроженец Украины, сын "иконостасного
мастера", он в 1876 году с помощью друзей-художников и мецената И. Н.
Терещенко открыл в Киеве рисовальную школу, которая просуществовала до 1901
года. Отноше-ния Репина к другу "Миколе" не прерывалисъ до смерти
последнего. Перу Мурашко принадлежит ряд художественно-критических статей
(главным образом в киевской. прессе) и "Воспоминания старого учителя",
изданные в Киеве в 1907--1909 годах без имени автора (3 выпуска).
"Воспоминания" содержат ценный материал по исто-рии художественного
образования на Украине, в них много говорится о Репине.
** Характеристику дома Праховых в шестидесятых годах находим в
воспомина-ниях II. А. П р а х о в а: "У бабушки моей — Евдокии Васильевны
Праховой... и брата ее Иосифа Васильевича Полубинского... слышалась
белорусская и украинская речь и песни. Украинские рассказы, анекдоты и
"жарты" (шутки) Миколы Ивановича Мурашко веселили стариков и молодежь...
Репин, однажды попав в такую семыо, чувствовал себя в ней как дома" (Н. А. П
р а х о в. Репин в I860--1880 гг. (По мате-
¶202§
нибудь из своих мелких, закомканных листков. Хохотали бесконечно,
особенно Иосиф Васильевич Полубинский и сестра его Авдотья Василь-евна, мать
Праховых, — необыкновенно почтенная матрона, мать детей, выдающихся своею
ученостью на весь университет времен ректорства Изм. Ив. Срезневского.
По обличью ученики, соответственно своим интересам, резко делились на
кружки: "по старому уставу", особенно вольнослушатели, были очень беззаботны
насчет литературы, и по уставу 59 года, прогрессисты, сопри-касавшиеся со
студенчеством. Эти отличались особенною заботливостью о литературе. Учились
на лекциях, читали и особенно быстро поглощали все фейерверки текущей
злободневной тогда журналистики, не только русской, но были знакомы даже с
"Фонарем" Рошфора *.
У каждого "развитого" (о, какой он развитой! — говорилось о таких, и
этим говорилось все) были излюбленные три лица, их карточки стояли на самом
почетном месте письменного стола; лица эти большею частью были:
Чернышевский, Лассаль и Прудон.
Ненавистные лица — тоже три, — вырезанные из фотографических
кар-точек, болтались на виселицах, на особо устроенном эшафотике, где-нибудь
на видном месте стены, посреди комнаты.
Лица эти были: Катков, М.Н. Муравьев и Наполеон III.
Из литературы два героя, как образчики для подражания, преобладали в
студенчестве: Рахметов и Базаров. Книгой "Что делать?" зачитывались не
только по затрепанным экземплярам, но и по спискам, которые сохра-нялись
вместе с писаной запрещенной литературой и недозволенными карточками
"политических".
Хохлов я очень полюбил за их ласковость и звучные песни, которые они
прекрасно и стройно пели на наших вечерах после академического вечернего
класса. По очереди мы собирались рисовать у кого-нибудь из товарищей. Хозяин
комнаты, наш же товарищ, хлопотал о самоваре и си-дел на натуре для всей
компании.
риалам архива А.В. Прахова и личным воспоминаниям) — статья во втором
репинском томе "Художественного наследства"). Братья Праховы, приняв участие
в Репине, деятельно занялись его образованием, преподавали ему русский и
немецкий языки, историю и историю искусств, знакомили с литературными
новинками и т.п. Мсти-слав Викюрович Прахов (умер в 1879 году) был филолог.
историк и поэт, один из первых переводчиков Гейне; в 1861 году руководил
студенческой забастовкой. Адриан Викторович Прахов (1846--1916)
— впоследствии известный художественный критик, археолог и профессор теории
и истории искусств в Петербургском университете и Академии художеств.
* Ошибка памяти автора. Журнал "Фонарь" ("Lа Lапtегпе") Анри Рошфора,
ра-дикального французского публициста, был основан лишь в 1866 году.
¶203§
Симпатизируя всегда малороссиянам, скоро и я добыл себе "кирею з
вiдлогою* и ходил в ней, часто краснея от внимания петербургской публики. У
меня был урок на Шпалерной улице, и путь мой лежал по-Дворцовой набережной
до самого Литейного моста, тогда еще разводного, деревянного, на барках.
Здесь аристократическая знать, катающаяся на набережной, не раз наводила на
меня лорнеты, от них я сгорал от жало-сти к себе...
¶II§
Довольно тонко и едко Мурашко часто иронизировал по-хохлацки над всем и
всеми; он презирал все установившиеся правила и обычаи. Однаж-ды — это было
после — мы напросились с ним в мастерскую Семирадского, уже бывшего
конкурентом. Мурашко так иронизировал и как-то ползал перед дверью
мастерской, что Семирадский сказал остро и решительно, что он просит Мурашко
оставить здесь в коридоре, за дверью, свою иро-нию, иначе он его не пустит в
студию. Иногда он приходил ко мне в 11 ча-сов вечера; после двух слов
ложился прямо на пол, и, пока я хлопотал устроить его на диванчике, он уже
спал глубоким сном праведника, и так всю ночь. Он вставал рано и потому спал
летаргически, а к вечеру всегда
клевал носом.
Странно, при всей дерзости своего откинутого лба и больших буркал
тяжелого взгляда он был необыкновенно подвержен органическому стра-ху
высоты.
Когда мы втроем (третий был П.И. Шестов*) взобрались на вершину
Исаакиевского собора, то Мурашко на корточках, уцепившись за подно-жие
железных перил, не мог отползти одной пяди от люка, из которого на площадке
можно было кругом обозревать дали всего Питера.
Однажды в классе, под скрип карандашей, он мне таинственно бурк-нул:
"Ты знаешь, сегодня що було?"
И рассказал мне о покушении на Александра II в Летнем саду. Эта весть
уже вихрем облетела не только Питер, но и всю Россию по теле-графу...
После потрясшего всех происшествия я стал думать о своей "кирее з
вiдлогою". Дело в том, что везде бегало недоумение — кто мог покуситься на
"Освободителя"? Думали на поляков, на помещиков (еще не улегся дым пожаров
62 года), и никак у простого обывателя не укладывалось в го-лове, чтобы
покусился учащийся студент.
* Шестов Петр Иванович (1847--1904) --художник-архитектор (впоследствии
академик архитектуры), товарищ Репина по Академии художеств.
¶204§
Кирея моя могла быть сочтена за демонстративный польский костюм и я
спешил променять ее на обыкновенное пальто.
;"Избавитель" Осип Иванович Комиссаров-Костромской * быстро ста-новился
героем дня, но у нас он не имел успеха: злые языки говорили, что в толпе,
тогда у Летнего сада, этот шапошник был выпивши и его самого страшно избили,
принявши за покусителя. А потом болтали, что в разгаре его славы жена его в
магазинах требовала от торговцев больших уступок на товарах ей, как "жене
спасителя".
Административный вихрь зловеще носился над учащейся молодежью, быстро
следовали аресты за арестами, сколько было сожжено запрещен-ной литературы,
печатной и писаной! И быстро решена была смертная казнь Каракозова,
стрелявшего в государя.
¶I!!§
Еще темненько было в роковое утро, на заре, а мы с Н.И. Мурашко уже
стояли в бесконечной толпе на Большом проспекте Васильевского острова. Вся
дорога к Галерной гавани шпалерами, густо, по обе ст
...Закладка в соц.сетях
