Жанр: Мемуары
Далекое близкое
...нии
вызвал большой интерес, но многие повторяли: "Однако за это до-станется;
эскиз, наверно, снимут и унесут в инспекторскую"".
Так и случилось. Целая серия эскизов (штук семь) была снята, и мои в
числе их. Надо было идти к инспектору — выслушать объяснение
¶145§
и назидание. Самое большое наказание для меня было бы, если бы меня
перевели в вольнослушатели. Я побаивался даже идти к инспектору и от-
кладывал.
Наконец прихожу. Помощник инспектора Александр Петрович Поля-
ков встретил меня ласково. "3абыл", думаю.
Выкладываю приготовленную фразу вопроса о моем эскизе, снятом с
экзамена.
— А разве вы не знали? Совет заинтересовался вашим эскизом, и вам
разрешается обработать его на медаль. Вот он. Ну конечно, вы переком-понуете
слишком реально трактованную сцену. Ведь это дух, ангел смер-ти, зачем же
ему так физически напрягать свои мускулы, чтобы заду-шить, — достаточно
простертых рук. Но вы сами обдумайте, вы совер-шенно свободны трактовать,
как хотите, как вам представляется. Я только передаю вам мнение Совета.
Совет очень одобрил тон эскиза и
общее.
"0бщее" тогда ценилось.
И я выполнил этот эскиз и получил Малую серебряную медаль (оба
эти эскиза сохранились у меня) 18.
В это время я уже показывал Крамскому свои академические работы. Вся
артель удивлялась либерализму Академии и ее терпимости. "Впрочем, господа,
— сказал при этом кто-то из артельщиков, — Совет кое-что смыслит: правда,
тон эскиза хорош". "Да притом же, — прибавил кто-то, — будем справедливы:
оригинальность Академия всегда отличала". ""Вспомните Пескова, даже
Чистякова",-- прибавил кто-то. "3ато уж не вспоминайте Иванова",-- произнес
Крамской с глубокой иронией. "А Мар-кову 19,-- расхохотался Ф. Журавлев,--
ведь дали же профессора в долг,-- никогда не отдаст: поздно теперь Колизею
Фортунычу".
Вообще с этих пор мне повезло. После экзамена, когда залы были
на-полнены учениками всей Академии, массы галдели перед работами и
перебегали от одной к другой, я частенько видел целую толпу перед сво-ими
эскизами и рисунками. Этюдов с натурщика масляными красками я написал очень
мало, всего шесть этюдов. Весь день заниматься в Акаде-мии я уже не мог: для
существования надо было исполнять кое-какие за-казишки, бегать на уроки. Но
этюды мои, за исключением первого, бы-вали всегда удостаиваемы близких
номеров, и я скоро был награжден Малой и Большой серебряными медалями, что
давало право выступать
на конкурс.
Один мой этюд сейчас находится у графа И. И. Толстого. По смерти
заслуженного натурщика Тараса наследники распродали его художест-венные
сокровища, собиравшиеся им всю жизнь. Мой этюд изображает самого Тараса
спиной. И, увидев его еще недавно, я удивился: отчего мой этюд не удостоился
быть оставленным в оригиналы? Тарасу я усту-пил его за чистый холст для
следующего этюда20.
¶146§
¶VII§
¶СТАРАЯ АКАДЕМИЯ§
В середине шестидесятых годов Академия, по сравнению с теперешней была
более свободной, более грязной, закоптелой, душной и тесной от раз-нородной
толпы учащихся. В рисовальных классах номерованных мест не хватало, ученики
сидели даже на поленьях, кое-как положенных у самого пьедестала натурщика.
По винтовой каменной лестнице, темной и грязной (в левом углу, с
Четвертой линии Васильевского острова), поднимались в низкую, со сво-дами,
антресоль, служившую нам шинельной, едва освещенную фотогеном, с нишами и
темными закоулками. Живописность камеры дополнялась раз-нообразием одежд и
лиц, сновавших в разных направлениях.
Кого только тут не было!
Были и певучие хохлы в "киреях з вiдлогами" *, мелькали бараньи шапки,
звучал акцент юга. Попадались и щегольские пальто богатых юношей и нищенские
отрепья бледных меланхоликов, молчальников, дер-жавшихся таинственно в
темных нишах. Посредине, у лампы, слышен громкий литературный спор,
студенческая речь льется свободно: это студенты университета, рисующие по
вечерам в Академии художеств. По углам — робкие новички-провинциалы с
несмелым шепотом и виноватым видом. А вот врываются две изящные
аристократические фигурки, слы-шатся французские фразы и разносится топкий
аромат духов,
Необыкновенно приятна была эта свежесть озона в спертом воздухе
гардеробной. В длинных академических коридорах нестерпимо ел глаза острый
запах миазмов от удобств старого закала: коридоры еще не были разгорожены,
как теперь.
Во всех коридорах дуло со двора; кругом веяло холодом и вонью, но
прилежание учащихся было образцовое. У двери рисовального класса еще за час
до открытия стояла толпа безместных, приросши плечом к самой двери, а
следующие — к плечам товарищей, с поленьями под мыш-ками, терпеливо
дожидаясь открытия.
В пять часов без пяти дверь отворялась и толпа ураганом врывалась в
класс; с шумным грохотом неслась она в атаку через препятствия, через все
скамьи амфитеатра вниз, к круглому пьедесталу под натурщика, и закрепляла за
собой места поленьями.
Усевшись на такой жесткой и низкой мебели, счастливцы дожидались
появления натурщика на пьедестале. Натурщиц тогда и в заводе не было. Эти
низкие места назывались "в плафоне" и пользовались у рисо-вальщиков особой
симпатией. Рисунки отсюда выходили сильными,
Кирея з вiдлогою — суконный плащ с капюшоном (укр.).
10*
¶147§
пластичными, с ясностью деталей. Поленов очень любил "плафон" и всегда
отдавал не имевшему места свой номер в бельэтаже для номеров первого десятка
(которые он получал). На скамьях амфитеатра полу-кругом перед натурщиком
сидело более полутораста человек в одном натурном классе. Тишина была такая,
что скрип ста пятидесяти каран-дашей казался концертом кузнечиков, сверчков
или оркестром малайских музыкантов. Становилось все душнее. Свет от массы
ламп сверху, освещая голубоватой дымкой сидевшие в оцепенении фигуры с
быстро двигавши-мися карандашами, становился все туманнее. Разнообразие
стушевывалось
общим тоном.
Рядом, плечом к плечу с лохматой головой юнца в косоворотке сидел
седенький генерал в погонах; дальше бородач во фраке (красавец ху-дождик с
эспаньолкой), потом студент университета, высокий морской офицер с
окладистой бородой; повыше целая партия светловолосых вяти-чей, полная дама
— тогда еще большая редкость в Академии худо-жеств, большеглазые грузины,
армяне, казачий офицер, чопорные нем-цы с иголочки, в стоячих воротничках, с
прическами а lа Сароиl.
А вот и знаменитости натурного класса; все знают их имена: Макси-мов,
Бобров, Дамберг. Максимов эффектно выделяется копною светлых вьющихся волос,
как у ацтека. Дамберг — бесцветная личность; Боб-ров — губастый брюнет с
чувственными глазами. Во время перерыва за их спиной стоит толпа жадных
зрителей.
Максимов уже выставлял картину на выставке. Дамберг рисовал одни
контуры и получал первые номера, а Бобров эффектно освещал белым карандашом
на тонной бумаге и французским карандашом с растушкой снльно тушевал фон и
тени. Конопатка была уже брошена; рисунков до-мой не отпускали; вместо
конопатки работала тряпка. По энергичной подготовке общих форм полутоны
сильно втирали тряпкой, тени усили-вались французским карандашом, а блики
вытирали резинкой; прием был твердо выработан. Но виртуозность и манерность
вообще считались паклонностью к разврату в искусстве и порицались строго.
Профессора даже Микеланджело считали барочным, Самые маститые ученики
Академии состояли в ней по старому уставу. Это значило, что они, платя
девять рублей в год, могли оставаться в ней до глубокой старости, не неся
никакой научной повинности. Некото-рые проработали уже по двенадцать лет и
дошли только до гипсо-фигур-
ного класса.
Все это был большею частью народ бородатый, длинноволосый, с проседью и
смелой русской речью. К искусству относились они по-род-ственному и
выдающихся талантов считали феноменами, вне конкурса.
— Ну-к что же! Ведь это, батенька мой, талант!
— Как же, из Харьковской — слыхали, хлебная сторона, чего уж... У
нас, брат, в Рязанской, вечный недород — далеко не уедешь.
¶148§
Нас, поступивших по новому уставу 1859 года, обязанных посещать лекции
по наукам и потому приходивших с тетрадками для записывания лекций, называли
гимназистами и весело презирали; счеты за номера по рисованию были только со
своими, а эти "кантонисты" все равно, мол, рисовать не научатся; за двумя
зайцами бегают, пауки изучают, — хими-
ки-смехи.
Мне особенно нравился Ефимов: огромного роста, бородатый, с ве-селыми
чувственными глазами, он, не стесняясь, грубо острил в кучке своих у дверей
вечернего класса; товарищи покатывались со смеху. Между вольнослушателями
было два круглых дурачка. Котовиков, например, даже говорить не умел и все
свободное время играл в шашки с дворни-ком под воротами, Друг его Иван
Яковлевич (фамилии мы не знали) го-ворил только два слова: "Надо пливыкать".
Маленького роста, косола-пый, угрюмый, с выпуклым лбом. Оба они очень
привязались к Ковалев-скому и писали даже лошадей в этюдном классе — грубо.
Профессоров ученики боялись как начальства и не знали как худож,--ников.
Профессора совсем не интересовались учениками и избегали вся-кого общения с
ними.
Добрее всех был немец Нефф. Как взлелеянный талант, он был оболь-щен
уверенностью, что все его боготворят. В вечернем классе он появлял-ся особо
торжественно и очень редко. Высоко неся голову, со звездой на груди,
выхоленный, он величественно проходил по верхней площадке над амфитеатром
рисующих. Розовые щеки старичка горели от восхищения собою, опущенные глаза
ничего не видели. Он кивал по-царски направо и налево, воображая, что по
сторонам шпалерами стоят ученики в немом удивлении от знаменитого Неффа21. А
те в это время, грязные, потные, смахивали уголь с рисунков шейными шарфами,
увлекаясь работой, и со-всем его не замечали.
Изучение искусства в Академии шло какой-то традиционной инерцией
вековечной методы, взятой с Запада; середина учащихся хорошо постигала на
экзаменах требования Совета и благополучно получала установленные медали и
звания.
¶И В А Н Н И К 0 Л А Е В И Ч КРАМСКОЙ§
¶ПАМЯТИ УЧИТЕЛЯ§
l
¶ЗНАКОМСТВО§
Имя Ивана Николаевича Крамскогоl я услышал в первый раз в 1863 году в
селе Сиротине, Воронежской губернии.
Там я в качестве живописца работал с прочими мастеровыми над
возоб-новлением старого иконостаса в большой каменной церкви. Мне было тогда
восемнадцать лет, и я мечтал по окончании этой работы ехать учить-ся в
Петербург. Мое намерение знали мои товарищи по работе и не раз рассказывали
мне, что из их родного города Острогожска есть уже в Пе-тербурге один
художник, Крамской. Несколько лет назад уехал он туда, поступил в Академию и
теперь чуть ли уже не профессором там.
Раз Крамской приезжал на родину, рассказывали они, одет был
по-столичному, в черном бархатном пиджаке, носил длинные волосы. И вся
фигура и какая-то возвышенная речь его казали в нем что-то совсем новое,
непонятное и чуждое прежним его знакомым и товарищам. Они почувствовали, что
он ушел от них далеко... Сестра одного из живопис-цев, сильно неравнодушная
к Крамскому еще до отъезда его в Петербург и все еще мечтавшая о нем, теперь
почувствовала большую робость пе-ред этим совсем новым столичным человеком и
не смела более думать о нем.
¶150§
— А ведь как странно, бывало, начинал, — вспоминали они. — В
маль-чиках он не был, ни у кого не учился и икон совсем не писал. Забежит,
бывало, к живописцу, попросит красок; что-то писал, что-то рисовал. Говорил,
кто видел, как-то особенно, по-своему, странно.
Приехавши в Петербург поздней осенью 1863 года, я только к зиме
поступил в рисовальную школу. К концу зимы меня перевели в класс гипсовых
голов, и здесь я узнал, что по воскресеньям в этом классе преподает учитель
Крамской2.
"Не тот ли самый?" — думал я и ждал воскресенья.
Ученики головного класса часто и много говорили о Крамском, по-вторяли,
что он кому когда говорил, и ждали его с нетерпением.
Вот и воскресенье, двенадцать часов дня. В классе оживленное волне-ние,
Крамского еще нет. Мы рисуем с головы Милона Кротонского. Голова поставлена
на один класс. В классе шумно... Вдруг сделалась полнейшая тишина, умолк
даже оратор Ланганц... И я увидел худо-щавого человека в черном сюртуке,
входившего твердой походкой в класс. Я подумал, что это кто-нибудь другой:
Крамского я представлял себе иначе. Вместо прекрасного бледного профиля у
этого было худое скула-стое лицо и черные гладкие волосы вместо каштановых
кудрей до плеч, а такая трепаная жидкая бородка бывает только у студентов и
учителей.
— Это кто? — шепчу я товарищу.
— Крамской! Разве не знаете? --- удивляется он.
Так вот он какой!.. Сейчас посмотрел и на меня; кажется, заметил. Какие
глаза! Не спрячешься, даром что маленькие и сидят глубоко во впалых орбитах;
серые, светятся. Вот он остановился перед работой од-ного ученика. Какое
серьезное лицо! Но голос приятный, задушевный, говорит с волнением... Ну и
слушают же его! Даже работу побросали, стоят около, разинув рты; видно, что
стараются запомнить каждое слово. Какие смешные и глупые лица есть, особенно
по сравнению с ним... Однако как он долго остается все еще у одного! Сам не
поправляет, а все только объясняет. Этак он всех не обойдет, пожалуй. А вот
наконец перешел к другому, и все за ним. Мне не нравится эта привычка
учени-ков глазеть на чужие работы и слушать, что кому говорит учитель; да и
времени мало для работы в классе, ведь класс-то один раз в неделю.
Я думал: напомнить ли ему, когда он дойдет до меня, об его
острогож-ских знакомых, — и не решался; я стал сильно волноваться по мере
приб-лижения его ко мне, но работать продолжал. До меня ясно уже долетали
отдельные слова и выражения его, и мне все более и более нравился тембр его
голоса и какая-то особенная манера говорить — как-то торжественно, для
всех. Вот так учитель! Это не чета Церму да Жуковскому (преподаватели в
классе масок и орнаментов). Его приговоры и похвалы были очень вески и
производили неотразимое действие на учеников. Что-то он мне скажет?! А
сегодня у меня идет как-то пестро и грубо. Но его
¶151§
прервали. Вошел в класс какой-то пожилой господин неприятной
наруж-ности, в очках. Должно быть, важное лицо. Даже Крамской как-то вдруг
изменился, кланяется ему и выслушивает с притворною внимательностью, как
какой-нибудь чиновник. Я отвернулся, мне не понравилась эта сцена. Наконец
это важное лицо, растягивая что-то в нос, повернулось к дверям класса.
Крамской и другие учителя, присоединившиеся незаметно, отска-кивая и давая
почтительно дорогу лицу, вышли за ним... Скоро Крамской вернулся к ученикам
и стал продолжать.
Вот он и за моей спиной; я остановился от волнения...
— А, как хорошо! Прекрасно! Вы в первый раз здесь?
У меня как-то оборвался голос, и я почувствовал, что не могу отвечать.
Он перешел к подробностям моего рисунка, очень верно заметил ошибки, и
мне показалось, что он меня как-то отличил. Это меня ободрило; мало-помалу
под конец я осмелился сказать ему, что я знал его остро-гожских знакомых.
— Не Турбиных3 ли?
— Нет.
Я назвал своих сиротинских товарищей по работе, но заметил, что они его
нисколько не занимали. Он дал мне свои адрес и пригласил побывать у него.
Меня и в краску и в пот ударило. Я был в восхищении от Крам-
ского.
— Разве вы его знаете? — удивились ученики.
— Что он вам говорил? Он вас звал к себе?
— Да, — ответил я, никого не видя от счастья,
— Ну, что ты скажешь о Крамском?! — говорю я восторженно, уже на
улице, своему товарищу.-- Вот человек! Вот учитель! Какие у него глаза и
какой приятный, задушевный голос! Как он говорит!
— Ну, пошел теперь... — отвечал недовольным тоном товарищ. — А
по-моему, у него злоба в глазах. А как он перед начальством-то изви-вался,
заметил ты? Ну, да где тебе заметить. Он тебя похвалил, вот ты и пришел в
телячий восторг и теперь будешь трубить — знаю.
Товарищ мой был ленив, искусства не любил и занимался им, только чтобы
поступить в Академию, по архитектуре. "Да, его, наверно, не похва-лил
Крамской, — думал я, — вот он и зол теперь. А как его похвалить? Ведь слаб
в рисовании".
Через несколько дней вечером я тихонько позвонил в квартиру Крам-ского
(Васильевский остров, Шестая линия). Мне сказали, что его нет дома, но что
через час он, вероятно, будет. Мне захотелось его видеть, и я пошел бродить
по бульвару Седьмой линии в надежде встретить его, идущего домой. Как долго
тянется время ожидания! Не знаешь, чем за-няться, в голове пустота и
беспокойство... Наконец-то десять часов. Теперь он, наверно, дома уже. Звоню
опять.
— Еще не вернулся.
Что делать? Неужели идти на квартиру? Нет, поброжу еще и добьюсь
сегодня, а то пришлось бы отложить на несколько дней.
Через полчаса звоню еще, решившись уйти, наконец, домой, если его и
теперь нет.
— Дома.
— А, знаю, знаю, вы приходили уже два раза, — прозвучал его
над-треснутый, усталый голос в ответ на мое бормотанье. — Это доказывает,
что у вас есть характер — добиться своего.
Я заметил, что лицо его было устало и бледно, утомленные глаза
вкружились. Мне стало неловко и совестно, я почувствовал, что утруждаю
усталого человека. И, главное, не знал, с чего начать. Прямого предлога к
посещению в столь поздний час у меня не было. Сконфузившись вдруг здравым
размышлением, я стал просить позволения прийти в другой раз.
— Нет, что же вы так, даром хлопотали! Уж мы напьемся чаю вместе,
раздевайтесь.
Это было сказано так радушно, просто, как давно знакомому и равному
человеку. Я вдруг успокоился, вошел в неболыную комнатку и начал смот-реть
по стенам. Голова Христа! Как интересно! Так представленной я не видел ее
никогда. Как выделялся лоб, какие впалые, утомленные глаза... И сколько в
них кротости и скорби! Но как странно: волосы расходятся ровными прядями
вниз и не стушеваны, широкие мазки не докончены. "Вот она, академическая
манера",-- подумал я про себя. Я только слыхал про нее. А это зачем здесь?!
Какой-то самый иконописный образ Спа-сителя.
— А что, как находите? Что вы так иронически на него смотрите? Это
вот, видите ли, я взял заказ написать образ Христа; писал, писал, даже вот
вылепил его.
Он снял на станке мокрые покрывала, и я увидел ту же удрученную голову
Христа, вылепленную из серой глины. Ах, как хорошо! Я не видел еще никогда
только что вылепленной скульптуры и не воображал, чтобы из серой глины можно
было вылепить так чудесно.
— Чтобы добиться легче рельефа и светотени, — продолжал он, — я
взялся даже за скульптуру... да работал, работал и вижу, что оказы-ваюсь
несостоятельным, не поспею к сроку. Обратился к живописцу, и он очень скоро
написал вот эту икону. Что же, заказчики довольны. А мой Христос, пожалуй, и
через год не будет готов. Как же быть и кто же станет ждать?
За чаем он оживился совсем. Начав понемногу о Христе, по поводу образа,
он уже не переставал говорить о нем весь этот вечер. Сначала я плохо понимал
его, мне очень странным казался тон, которым он начал говорить о Христе: он
говорил о нем как о близком человеке. Но потом мне вдруг стала ясно и живо
представляться эта глубокая драма на земле, эта действительная жизнь для
других. "Да-да, конечно,-- думал я, --
¶153§
ведь это было полное воплощение бога на земле". И далее я был
совер-шенно поражен этим живым воспроизведением душевной жизни Христа. И,
казалось, в жизнь свою я ничего интереснее этого не слыхал. Особенно
искушение в пустыне. Он представил борьбу Христа с темными сторонами
человеческой натуры.
— Искушение сидело в нем самом, — говорил Крамской, возвышая голос.
— "Все, что ты видишь там, вдали, все эти великолепные города, — говорил
ему голос человеческих страстей, — все можешь ты завоевать, по-корить, и
все это будет твое и станет трепетать при твоем имени. У тебя есть все
данные овладеть всем и быть здесь всемогущим владыкой... — произнес он
таинственно. — А ты, сын божий, ты веришь этому? Испы-тай! Ты голоден
теперь; скажи камням этим — и они превратятся в хлебы; всемогущий отец
сделает это для тебя. Если он послал тебя для великого подвига на земле, то,
конечно, за тобой невидимо следят ангелы, и ты сме-ло можешь броситься с
колокольни, они тебя подхватят на руки. Испы-тай-ка!"
Крамской странно взглянул на меня.
— Это искушение жизни, — продолжал он, — очень часто повторяется то
в большей, то в меньшей мере и с обыкновенными людьми, на самых
разнообразных поприщах. Почти каждому из нас приходится разрешать роковой
вопрос — служить богу или мамоне. Христос до такой степени отрекался от
личных привязанностей и от всех земных благ, что, вы знае-те, когда родная
мать пришла однажды искать его, он сказал: "У меня нет матери, у меня нет
братьев".
Все это было для меня такой новостью, было сказано с таким чувством и
так просто, что я едва верил ушам своим. Конечно, все это я читал, даже учил
когда-то со скукой и без всякого интереса слушал иногда в церкви... Но
теперь! Неужели же это та самая книга? Как это все ново и глубоко, интересно
и поучительно!
Он сам был возбужден своими идеями, сопоставлениями и все более и более
увлекался живой передачей вечных истин нравственности и добра.
Утомления его давно не было и помину; голос его звучал, как серебро, а
мысли, новые, яркие, казалось, так и вспыхивали в его мозгу и красно-речиво
звучали. Я был глубоко потрясен и внутренне давал уже себе обе-щание начать
совсем новую жизнь...
Далеко за полночь. Взглянув на часы, он удивился очень позднему
времени.
— А мне завтра надобно рано вставать! — прибавил он.
Я тоже засуетился и опять вспомнил об его усталости.
Он сам посветил мне по черной лестнице. С непривычкой провинциала я в
темноте едва спустился до двора. Я был в каком-то особенно возбуж-денном
настроении и не мог заснуть в эту ночь. Целую неделю я оставался под
впечатлением этого вечера, он меня совсем перевернул.
¶154§
Успокоившись понемногу, я начал компоновать "Искушение Христа в
пустыне" под влиянием рассказа Крамского. Я поставил Христа на вершине скалы
перед необозримой далью с морями и городами. Он от-вернулся с трагическим
выражением от искушающего вида и зажмурил глаза. Одной рукой он судорожно
сжимал свои огромный лоб, а другой отстранял от себя неотвязную мысль о
земной славе и власти. Одел его в короткий хитон, а босые ноги были в
царапинах.
С этого времени я часто стал ходить к Крамскому и боялся только, чтобы
ему не надоесть. Он бывал всегда так разнообразен и интересен в разговорах,
что я часто уходил от него с головой, трещавшей от самых разнообразных
вопросов. По вечерам он обыкновенно что-нибудь рисо-вал черным соусом:
большею частью это были заказные портреты с фо-тографий.
¶II§
¶АКАДЕМИЯ§
Через некоторое время [в январе 1864 года] я поступил в Академию
художеств, но рисунки свои после академических экзаменов приносил Крамскому;
меня очень интересовали его мнения и замечания. Мет-костью своих суждений он
меня всегда поражал. Особенно удивляло меня, как это, не сравнивая с
оригиналом, он совершенно верно указывал мне малейшие пропуски и недостатки.
Именно этот полутон был сильнее, это я уже заметил на экзамене, а глазные
орбиты снизу и нижняя плос-кость носа — "с плафона" — действительно были
шире. А вот ведь ака-демические профессора-то, наши старички, сколько раз
подходили, по-долгу смотрели, даже карандашом что-то проводили по моим
контурам. а этих ошибок не заметили; а ведь как это важно: совсем другой
строй головы получается. Мало-помалу я потерял к ним доверие, интересовался
только замечаниями Крамского и слушал только его.
— Ну, а что вы делаете дома, сами, свободно? — спросил он меня
однажды.
— Я написал головку старушки и маленькой девочки, — отвечал я робко.
— Принесите-ка, покажите, это меня интересует, признаюсь, даже более,
чем ваши академические работы; потому что в свободных работах более
проявляется личность художника и его, собственно, легче судить по его
самостоятельным работам. Работая вместе с сотнею других учеников и с одной
натуры, вы невольно впадаете в общий шаблон. Тут трудно даже узнать, что вы
за птица и какие вы будете петь песни. А вот по-дайте что-нибудь ваше, и тут
вы будете видны со всеми вашими задат-ками и особенностями, а это и важно,
это-то и интересно в искусстве. Да, — продолжал он задумавшись, — к
несчастью, наша Академия не
¶155§
хочет признавать этого способа распознавания своих учеников, не хочет
до такой степени, что не удостоила испытанием даже совсем уже окончив-ших
художественное развитие программистов: тринадцать человек, полу-чивших уже
золотые медали, уволены из Академии. Я думаю, вы слышали
эту историю?
История выхода из Академии тринадцати программистов из-за сво-бодных
тем наделала тогда много шуму; о ней говорилось много, на все лады: я слышал
кое-что отрывками и, конечно, рад был случаю узнать все из первых уст об
этом событии, так как Крамской был, можно теперь смело сказать, главным
действующим лицом этой академической драмы.
Теперь, спустя уже двадцать пят лет, событие это представляется мне
в таком виде.
...Закладка в соц.сетях
