Жанр: Мемуары
Далекое близкое
.... Маменька развертывала чистый платочек,
доставала свежую просвиру "за здравие", отламывала от нее по кусочку, и мы
ели, запивая ключевой водой. Какая водица! Холодная и чистая.
¶II§
¶ПРИСТЕН§
В Пристене, как жертву на церковь, нас взял гостями к себе церков-ный
староста, пан-отец. как его называли и в семье и на селе.
Высокого роста, семидесятилетний пан-отец служил образцом само-уважения
и порядочности. Худощавый, спокойный старик держал в стро-гом повиновении
всю свою огромную семью; истинная доброта патриарха украшала его и влекла к
нему.
Обедал он особо, в чистой светлице, в святом куту*, под большими
живописными образами на холстах, за чистым столом, покрытым домо-тканым
рядном.
Только нас троих, как гостей или занятых божьим делом, он пригла-сил
обедать с собою, а вся многочисленная семья с работниками обедала на
кухонной половине с большою печью, полатями, боковыми клетями и всякими
подпечками для кур и ягнят. Сыновья пан-отца, два дюжих чу-мака, только что
вернулись из Крыма, куда они ходили "по сiль" (за солью). Возы их, еще не
раскупоренные, стояли на дворе. Запакованные накрепко промасленной парусиной
и увязанные рогожами, они не боялись дождей. Жены сыновей пан-отца, высокие,
стройные женщины, были изу-мительно, по-южному красивы.
К у т — угол
¶85§
Замечательно, что в таком отдаленном захолустье народ был как на
подбор: рослый и красивый. При этом все держались умно и с большим
достоинством — не один пан-отец, как мне вначале показалось. И с сы-новьями
можно было с большим интересом о многом беседоватъ: народ бывалый.
Оглядев нас зорким оком патриарха, пан-отец спросил, кто из нас
живописец. И был озадачен, когда товарищи указали на меня.
— Оцей хлопець? А хиба ж вiн шо утне *? А як по-нашему, так ще мала
дитина... Яке довге волосся, як дiвчинка. А ну сiдай, сiдай вжи бiля мене!
Ти вже менi Спаса змалюешь. А за це ви ходiть на мiй баштан i бе-рiть собi
що хочете; там iце багато i кавунов, i динь, i гарбузи доспiвают, це вже
насiння (на семечки).
"Страву" (кушанья) свою бабы готовили превосходно, и мы объеда-лись и
пампушками, и варениками с дивной сметаной; конечно, все было свое. А какие
борщи, кныши!
В светлице пан-отца много раскрашенных литографий висело под стек-лами,
а лубочные, веселых сюжетов листы были прилеплены к белым сте-нам просто
мякишем хлеба. Огромная печь по белому мелу была с краси-вой смелостью
расписана своими бабьими и "дiвочими" руками. Лыковые щетки разных форм и
величин, напитанные разными красками, делали чудеса самобытного творчества.
За большими образами стояли уже засохшие большие букеты цветов, весь
потолок и стены до половины были ловко унизаны душистыми сухи-ми травами.
Большие желтые квитки, чебрец, любисток наполняли всю комнату каким-то
особо благочестивым ароматом.
Вся роспись возобновлялась к пасхе, а цветы — к троице.
Однако, надо правду сказать, в юном возрасте этнографическими
ин-тересами долго не проживешь, и через неделю я уже скучал нестерпимо в
этой глуши.
Особенно по воскресеньям меня ела тоска. когда я вспоминал о Чугуеве и
переносился в наш осиновский кружок. Там у меня осталось совсем другое
общество. Этой артели, вообще мастеровых, я не только чуждался. но даже
бежал от них. Трезвые, они были молчаливы и даже услужливы, но, чуть
подвыпьют, сейчас же начинают друг друга "шкилевать", то есть придираться и
язвить. Вот, например, дохленький, желтенький, как ки-таец, Д.И. Кузовкин,
ведь он мальчика Петрушку — ученика по позолот-ному делу заедал своими
циническими до отвращения насмешками. Павла он боялся, потому что тот был
силен и глуп: долго молчал, а потом, озве-рев, подносил свои грязный
кулачище так близко к носу Демки, что
* У т н у т ь — смыслить, уметь (укр.).
¶86§
Демьян старался поскорее замять свою выходку и исчезнуть
подобру-по-здорову. Маленький, желчный, он ходил на цыпочках и говорил
тихонько о своем благородном происхождении:
— Моя матушка была "туркеня"... я не жаден на кушанья, мне бы
немножко, да хорошенького.
Я очень храбрился, но через неделю уже скучал нестерпимо; скучал,
удаленный от своей среды, которая, когда я восстанавливаю ее в памяти
теперь, была довольно высока и очень интересна.
Особенно в воскресенье, — куда здесь, в Пристене, пойдешь? С кем душу
отвести? Маленького роста, желчный и желтый, как китаец, Демьян был
сентиментален, но совершенно необразован и неинтересен; а Павел, позолотчик,
совсем безграмотен и глуп.
Я взбирался на высшие точки гор Пристена и оттуда любовался на реку
Оскол и на все заливные луга, уходившие далеко-далеко... И тут-то меня
разбирали опять и опять мечты о Петербурге... Хотелось даже пла-кать от
тоски... "Да полно, есть ли он на свете, этот Петербург? Может быть, это все
одни россказни", — кончал я свои горькие думы и перено-сился домой.
В Чугуеве, то есть в нашей Осиновке, я теперь пошел бы над Донцом с
тростью на руке к Бочаровым. Там теперь так весело. В огромном фрук-товом
саду, пока жарко, в тенистой беседке, под калинами, собрались уже двоюродные
сестры, их подруги, двоюродный брат мой Иваня Бочаров; он не только был
лучший и неутомимейший танцор, он сочинял стихи, всегда что-нибудь новое
доставал для прочтения, и какой он был веселый, остроумный! В него все
барышни были влюблены. Черные кудри вились и красиво обрамляли его лоб; у
него уже начинали пробиваться усики — он на три года был старше меня. Все
больше прибывало барышень, знако-мых наших, и кавалеров. Качались на
качелях; но как только спадала жара, мы становились в пары и танцевали без
конца. Площадка для тан-цев стала ровной, как паркет; подошвы ботинок от
травы были зелены и блестели, как покрытые лаком; становилось жарко, мы
сбрасывали сюр-тучки и без удержу выделывали разные па в пятой фигуре
кадрили.
— Трофим идет! Трофим! Трофим!--кричали сестры.
Трофима очень любили; он был старше Ивани на два года и превос-ходно
рассказывал бесконечные сказки. У него был огромный лоб и на-смешливо
улыбавшиеся глаза; добрейший малый этот отличался феноме-нальной силой.
Трофим Чаплыгин был портной в мастерской моего крест-ного Касьянова. К ним в
мастерскую для военных по необходимости захо-дили денщики и солдаты за
вещами для офицеров. Вот откуда наш Тро-фим набрался всевозможных рассказов
— лихие были сказочники!
Теплая темная ночь прекращала наши танцы; усталые, мы ложились на траве
поближе к Трофиму и почти всю ночь напролет слушали беско-нечные романы
солдатской муки.
¶87§
— Не могу больше, спать хочется, — заявляет наконец Трофим.
— Ах, да ты чего-нибудь съешь, — говорят сестры, — или выпей чаю,
хотя и холодного.
Идут в дом, найдут кусок пирога, или яйцо вареное, или груши,
ком-пот... Трофим покорно закусывает и, несколько отдохнув, продолжает.
историю.
— Стой, стой, ты перескочил, — поправляют сестры.
Они хорошо знали его сказки и особенно любили все его рассказы "Про
царя Самосуда*.
Наконец Трофим замалывается, плетет уже какую-то бессвязность и так
коверкает слова, не договаривает, что нет никакой возможности по-нять его.
Некоторые уже спят, и мы расходимся; мы идем в большой са-рай с сеном и там
превосходно устраиваемся на заранее припасенных по-душках и одеялах;
особенно старая волчья шуба, крытая серым сукном, нас матерински обогревала;
под ее объятиями спало всегда двое или трое.
Но к веселому обществу Бочаровых я был привязан не всем сердцем: оно
ежеминутно уносилось в узкий переулок под горой.
Там стоял симпатичный дом с садом. Сад этот больше всего мне па-мятен в
пору цветения сирени; сочные огромные букеты ее были расцве-чены
ярко-зелеными жуками. Эти жучки наполняли кусты особым своим запахом... Ах,
с этим запахом неразрывно связалось представление обво-рожительного профиля
моего предмета. Их было четыре сестры и — как досадно! — ни одного брата,
а потому мне неловко было идти к девочкам Полежаевым. Я знал их еще с
раннего детства. Когда семья эта переехала на жительство из Харькова в
Чугуев, она поселилась в нашем доме до покупки своего. Еще был жив их отец.
И вот более трех лет я не мог рав-нодушно видеть Нади, третьей сестры. Кровь
бросалась мне в голову, я краснел, задыхался и более всего боялся того, что
кто-нибудь заметит мою страсть к этой девочке. У них также бывали балы.
Учителя наши, топо-графы из штаба, любили устраивать вскладчину танцевальные
вечера. Главное тут --оркестр бальной музыки Чугуевского уланского полка;
ему платили за ночь пять рублей; конечно, выпивка и закуска музыкантам была
необходима. Бал длился до рассвета,
И вот здесь я был несказанно счастлив, когда и маленькие устраивали
свою кадриль, если была не полна зала. Я не смел просить танцевать со мной
Надю, а старался быть визави ее паре. И вот блаженство, когда я мог
коснуться ее руки или при передаче дам в пятой фигуре мог в объ-ятиях с ней
перекружиться... А сколько было страдания видеть ее гово-рящей с другим!
Ревность меня съедала. Но, когда мне удавалось остаться с Надей наедине,
язык мой немел и я не мог произнести ни одного сло-ва. Мне казалось, все
смотрят с улыбочкой, указывая на нас, и я спешил уйти. и тогда только
понимал, что это напрасно, что никому до меня ника-кого дела не было. Опять
мученье: Надя весело болтала своим звонким
голосом с другими кавалерами, даже с большими топографами, иногда и с
офицерами... Какой очаровательный звук ее громкого, везде слышного голоса! А
профиль ее личика, носик с горбочком, и прическа, как у какой-то статуи,
совершенно особенная... Я отворачивался или уходил, потому что меня
обуревала страсть броситься к ее ногам... Вот был бы смех! Об-щий, злой...
В этих бесконечных мечтах меня заставали темные сумерки на горах
Пристена. Надо было идти спать на нашу квартиру. В потемках я едва нащупываю
дорогу под гору. Три года назад на этой прекрасной дороге (по рассказам)
прошел страшный ураган с ливнем; ее всю перерезало ов-рагами; повымыло
громадные камни, понесло их на остатки дороги, и теперь было трудно
пробираться впотьмах... Но какая скука в обществе полуграмотных мастеровых
ждет меня на квартире пан-отца! Вечные изде-вательства Демьяна над мальчиком
Петрушкой. Какой цинизм! }
Странные люди эти мастеровые; они болыпей частью добрые ребята,
способные к большой преданности, скромные и тихие, но стоит им вы-пить (а
как не пить в такой скуке?), как они звереют, лица их быстро меняются, они
делаются злы, ядовиты и дерзки. Неудержимо развязы-вается их отвратительный
язык уколов и виртуозной ругани.
Не узнать маленького Демки, когда он подвыпьет. Он пристально
вон-зается своими маленькими черносливинками в дюжего глупого Павла и
начинает ехидно колоть его остротами грязной мастеровщины. И не оста-новить
его. Павел сначала отшучивался, но вдруг гаркнет отвратительное
ругательство, поднимется, грохнет кулачищем по столу. Хорошо еще, что у нас
смазанная глиняная заливка (пол): звук поглощается, — а то ведь какой шум,
дебош... ,
Откровенно признаюсь, я жестоко страдал в этой среде. Это было
впер-вые, что я жил в этой маленькой артели, близко с ними.
¶III§
¶НИКУЛИН§
Стали поговаривать. что наш хозяин Никулин весь в долгах и что ему не
расплатиться с нами. Мы все более и более подумывали отойти от него, как
только получим расчет.
Поджидали мы, что он скоро приедет, так как дело наше шло уже к концу,
а церковный староста сказал Демьяну Кузовкину, что деньги все Никулиным уже
забраны. Между нами уже вырастает потихоньку за-говор. Демьян Кузовкин смело
готовит нас:
— Смотрите, чур, не отставать, за много! Сейчас же, как только он,
Никулин, через порог, я скажу: подавай нам расчет, сукин сын!!!
¶89§
Нот вот приехал Никулин, и что же? Демка, как самый подлейший раб,
бросился к нему навстречу и даже поцеловал ему руку. Маленький, гаденький, с
торчавшими черными вихрами, желтый, как охра, он был по-хож на дьяволенка,
так безжалостно осмеянного во всех сказках и леген-дах. Никулин же был
красив, сановит и даже иудин поцелуй Демки при-нял, как законное. На
запорожском знамени из розового шелка (Артилле-рийский музей) изображена
галера. Все моряки Запорожья там большей частью представляют очень схожий
портрет Д.В. Никулина: глазастые усачи.
Обед наш прошел весело. Никулин знал нравы мастеровых и умел их хорошо
настраивать. Была и водочка за столом; в нашей скуке мы ждали и скрипку
после обеда. Хотя после нескольких рюмок я заметил, что глаза Демьяна
Ивановича зловеще блеснули на Никулина, но пока он под-певал тенорком
знакомые украинские песни, и все шло мирно. О день-гах — ни слова. Демьян
— и как это мастеровые умеют делать! — делал уже намеки Никулину, едкие
намеки, бросал Никулину словечки не в бровь, а в глаз. Никулин не обращал на
них ни малейшего внимания... Опять скрипка, пение до полуночи, и мы уже
подумывали о спанье. Ни-кулин мостился с нами на одном примосте, где мы
спали трое.
И вот, когда мы уже ложились, Кузовкин, как-то театрально, гордо подняв
свою головенку, подступил к Никулину и сказал ему что-то не-приличное,
едкое.
— Демьян Иванович, вы... забываетесь! — возвысив свой бас и засу-чив
свою волосатую полную руку, привстал Никулин, лежавший рядом со мной. Он был
настороже, все чувствовал и не обманывался в нашем настроении.
— Да что с тобой, прихвостом, тут время нивизать *, — вдруг дерзко
пропищал Кузовкин. — Деньги! Подавай расчет, вот и конец!
И еще прибавил самое нецензурное ругательство.
Никулин размахнулся засученной рукой; звонко хляснула пощечина. и
Демьян Кузовкин, так близко налезавший на Никулина, мгновенно превратился в
маленький трупик. Голова его упала к грубе (небольшой печке с лежанкой). У
этой печки всегда разводился огонек в тепле, так как спичек в деревне еще,
кажется, не знали. Демьян покрылся взметнув-шейся от его падения золой, и
голова его была сера, как у мертвеца, а волосы от золы были седы. Черная
кровь потекла у него изо рта и носа: лужа быстро впитывалась в золу, и мне
показалось, что он убит насмерть.
— Дмитрий Васильевич, что вы делаете? Вы человека убили! — крик-нул я
не своим голосом.
Никулин нежно начал меня успокаивать:
Нивизать, — терять (укр.).
¶90§
— Ах, вы не знаете этих ничтожеств! Поверьте, ничего ему не
сде-лается... Павел. принеси воды, надо ему спрыснуть голову и грудь.
Ха-ха-ха! Вот герой!
Он слез с нар и ногой дотронулся до желтой груди Кузовкина,
казав-шегося куклой из желтого картона.
Мне представилось, что Кузовкин уже не дышит и отдает богу душу...
Вдруг он, попираемый стопой хозяина, не открывая глаз, произносит
театрально, нараспев своим тенорком в нос:
— Если бы у меня был кинжал, я бы пронзил тебя... Моя матушка
туркеня... Мы, брат. непростые.
Никулин неудержимо расхохотался.
И я обрадовался, что Кузовкин был жив, и готов был смеяться. При-несли
воды; его окатывали до лихорадочной дрожи. Трагедия кончилась. Понемногу мы
опять улеглись. Никулин все извинялся передо мною и ста-рался меня
успокоить. Но я его стал очень бояться. И за компанию.с демьяновыми мои зубы
стучали лихорадочно. Долго я не мог заснуть: мне казалось, что Демьян ночью
с ножом нападет на сонного Никулина и наша трагедия осложнится новым
кровавым зверством. Я все прислу-шивался после того, как Демка, залитый
водою, в серой золе, так и остался в двух шагах от нас, у печки-грубки, на
всю ночь. Но он тихо сопел носом, уткнувшись в лужицу на серой золе.
Проснулся я позже обыкновенного. Глянул прежде всего на страшную золу.
У грубки не было серо-желтого трупа. И что же! Не сон ли? Демьян Иваныч в
следующей комнате, нашей мастерской, уже работал тихо и усердно: полировал
"зубком" большую золоченую раму. Павел с другой стороны так же старательно
поспешал не отстать от товарища.
Эта рама была единственная вещь, не законченная нашей артелью в
Пристене. Я не мог понять: верно, было объяснение, они помирились, и
Кузовкин работает так, утешенный милостями своего хозяина. Но Нику-лин еще
спал; следовательно, ничего не было. Я пришел в панический ужас, когда
подошел к Кузовкину. Половину лица и челюсть он перевя-зал платком, и от
этой белой перевязи оно было еще чернее; но главный ужас: оно было почти все
залито огромным синяком, а левая щека взду-лась и закрыла глаз. Взглянув
украдкой своим маленьким глазком из-под повязки и заметив мой ужас, он
сказал:
— Ночью у меня так разболелся зуб, даже голова болит, и щека
рас-пухла, даже видеть трудно...
Никулин только что проснулся, весело отфыркался, умываясь, и как ни в
чем не бывало заварил чай и пригласил нас.
— Что, кучер готовит лошадей? — спросил он Павла. — Вы, Илья
Ефимович, едете сейчас со мной в Каменку, а за ними я пришлю лошадей дня
через два. Надеюсь, рама эта будет кончена? — повел он влево, где сидел
Кузовкин. который был лучший позолотчик.
¶91§
— Кхе-м, кхе-м, так, так-то это, будет готова, Дмитрий Васильевич, --
едва слышно, но весело, с тихой покорностью лепетал Демьян. Ни слова о
расчете, о деньгах, как будто ничего не было...
— Теперь я оставлю вам по десять рублей, так как еще не получен
окончательный расчет здесь от старосты. Подвода заберет вместе с вами весь
инструмент и кое-что еще натурой от мужиков, что они недодали.
Ответом было молчаливое согласие.
Как все, и мы чувствовали непреоборимую власть над нами этого
че-ловека. Ко мне он был особенно внимателен и ласков.
По меловому кряжу над Осколом мы ехали весь день, и луга с
бес-конечными далями блестели разными изгибами реки, трепетавшей под
солнцем. На каждой горке я с удовольствием соскакивал с нашей брички с
кибиткой. Мне было так привольно дышать.
Никулин все время наводил разговор на серьезные предметы, и я
удив-лялся, даже верить не хотел, что вчера он так бессовестно избил
тщедуш-ного позолотчика.
Страшно в этой среде; я начинаю раздумавать как-нибудь отойти, уйти
домой... А как это он меня всегда отличает от других!
Вообще все в этом краю меня как-то особенно уважают и отделяют от
первых мастеровых. Вот после осмотра наших работ, когда в церкви все было
кончено к храмовому празднику, отец Алексей позвал нас к обеду. На торжество
приехал его сын — студент из харьковской семинарии. Сту-дент отвел меня в
сторону и стал втихомолку расспрашивать, откуда я, кто мои родители. Ни за
что верить не хотел, что я — военный поселянин. Это меня даже удивило.
— Что же вы находите во мне? Какую разницу от товарищей?
--- Полноте, они вам не товарищи, у вас осанка, манеры. Сейчас видно,
что вы другого круга.
И мы стали говорить о литературе. Читал я много и уже давно. Когда еще
сестра Устя училась в пансионе Лиманских, у них была библиотека, где мы
брали книги. Устя читала вслух, и мы зачитывались романами Вальтер Скотта,
перепискою Ивана Грозного с Курбским и многими дру-гими книгами. У Бочаровых
также процветало чтение, хотя Иван Боча-ров любил более всего сказки.
Когда Устя умерла, то офицеры Чугуевского полка давали мне книги из
полковой библиотеки, особенно Жуковского, Пушкина, Лермонтова и других,
Я так обрадовался студенту, так дружески со мною поговорившему. Я горел
от восхищения... Это поймет только человек, так проголодавшийся без духовной
пищи!
Какая безнадежная скука начинает одолевать человека, надолго
по-грязшего в "милую простоту", в грубую некультурность! Ни одной мысли, ни
одного интересного слова: обыденщина животной жизни. Я опять
стал вспоминать маменьку. Как я грубо расстался с нею!.. Положим, я
ни-когда не любил ласк, это правда, всякие нежности меня подмывали даже на
грубость, но все же так нарочито, быстро огорчить ее я не предполагал. Часто
и подолгу я мысленно жил прежней жизнью, возвращаясь домой. В уединении я
пел романс:
На булат опершись бранный,
Рыцарь в горести стоял...
И в другой стране безвестной
Мнил прославить я себя.
А между тем мы все еще едем с Никулиным, уже вторые сутки, по меловому
кряжу возвышенностей над Осколом-рекой. Подолгу и очень умно он
останавливается на рассказах из своей жизни, говорит о жизни и нравах
мастеровых. Это было очень интересно, и я забывал тогда даже о Чугуеве.
Однако он так любил заезжать по дороге к своим многочислен-ным знакомым, что
трудно было заставить его ехать дальше. Обыкновен-но у всех — и у добрых
хуторян, и у зажиточных паромщиков, и у муко-молов, ведущих большую торговлю
мукою и зерном, — выставлялась на стол горилка, вытаскивались кныши,
жарилась яичница с салом и рожде-ственскими колбасами; приносились из
погребков соленые арбузы, жари-лись осетры в сметане, в ставах скрывалось
большое богатство и налимов и сазанов, и пир со скрипкой и пением
затягивался до поздней ночи. С ве-чера решали выехать на заре, но иногда
какое-нибудь дельце, приход какого-нибудь нужного человека — и наш отъезд
опять откладывался и откладывался. Я уже хорошо изучил весь репертуар
никулинских музы-кальных пьес и очень скучал без деда.
Однако невозможно было не увлечься его игрой на скрипке и особен-но его
глубоким чувством в песнях, этой незаменимой прелестью его го-лоса2...
¶IV§
¶КАМЕНКА§
Лунной ночью мы въехали в Каменку, и тех картин меловых мазанок, ворот
и дворов, так сказочно и внезапно обдавших меня поэзией Украины, наутро я
уже не нашел; днем все показалось просто и прозаично.
Может быть, это показалось после того, как нас встретила истинная
поэзия в лице жены Никулина, молодой, высокой, красивой женщины — Екатерины
Васильевны... Бросилось в глаза исстрадавшееся, выразитель-ное лицо этой
недюжинной и высокоинтеллигентной натуры. Видно было, что она обожала своего
мужа-артиста и часто подолгу томилась в одино-честве.
¶93§
Утром мне предложили занять для мастерской весь пустой дом, стояв-ший
недалеко от общего жилья. Дом этот бросили с тех пор, как на пола-тях
появился гроб для старой бабушки. Старая-престарая старушка, со-вершенно
высохшая темно-коричневая мумия, была уже позабыта всей родной. Никто не
знал, сколько ей лет; считали, далеко за сто. Она пере-жила все. После того
случая, лет пятнадцать тому назад, когда она дей-ствительно умирала и ее уже
пособоровали, приготовили и даже положили в гроб, так как всем показалось,
что она кончалась в последней агонии, — старушка оправилась, вылезла из
гроба и пошла на свою любимую печ-ку, где пребывает и сейчас, покидая печку
только для солнечных дней, когда она влезает на груду хвороста против солнца
и сидит, восторженно глядя в пространство и что-то весело бормоча. Она давно
уже была слепа.
Я только однажды услыхал ее тонкий, почти детский голосок:
— Дiвчаточки, дiвчаточки. iдiть до мiне: у меня подушок багацько,
багацько!.. — и расхохоталась.
Екатерина Васильевна сказала мне, что бабушкин гроб можно или вы-нести
куда-нибудь на горище (чердак), или загородить, чтобы его не видно было, так
как из-за него дом бросили и нет ни одного смельчака соглашающегося там
жить...
Разумеется, только днем я буду там работать, пока еще тепло, а спать я
могу в комнате ее свекра, живущего на покое и не вмешивающегося уже давно ни
в какие дела мастерских: только по дому он следил за по-рядками.
Осмотрев и дом внутри, и гроб, и целый ряд комнат, я выбрал себе для
мастерской самую большую комнату в три окна (в ней же и гроб стоял на
каком-то возвышении) и рядом для своей спальни комнатку, в которой прекрасно
устроил себе кровать из какого-то помоста.
Екатерина Васпльевна не без удивления взглянула на мою храбрость и
приказала бабам вымести и вытереть пыль, которая толстым слоем лежала всюду
в заброшенном жилище.
Бабы с большим недоверием посматривали на меня искоса, и только гроб
сдерживал их от насмешек над храбрецом.
Разумеется, я геройствовал, а когда темным вечером я возвращался после
ужина в доброй семье Никулиных, где было и светло, и тепло, и весело, и
ощупью добирался до своей постели, мне всюду по темным углам мерещилась
оживающая от смерти старуха; и казалось, она встанет предо мной и вот-вот
преградит мне дорогу.
Едва-едва различаешь, бывало, во мраке черный гроб с черными
ко-ленкоровыми оторочками и свесившимся посредине белым саваном, остав-шимся
нетронутым с тех пор, как из него вылезла ожившая покойница. Да она и сама
потеряла последний разум в тот момент, когда вылезала из гроба. и впала с
тех пор в бессмысленное детство.
¶94§
Конечно. я был храбр лишь наружно и, проходя через кухню, намор-щивал
серьезно брови перед кухонными бабами и был доволен. что они смотрели на
меня с тайным страхом.
Однажды я даже услышал такой их разговор на мой счет:
— А хиба ж не бачиш: у його в носi не пусто; у його i волосся не
та-ке; вiн щось зна...
Волосы у меня были стрижены сплошь под гребенку, и я щеткой заче-сывал
их ежом назад и был уверен, что имею внушительный вид.
— Та вже ж, — отвечала другая. — Хто ж би оце спав в пустiй хатинi,
та ще з домовиной * вiд покiйницi? Звiстно, не зпроста.
А у меня в мастерской стояли на мольбертах-треножниках два местных
образа:
...Закладка в соц.сетях
