Жанр: Мемуары
Далекое близкое
¶И.Е.Репин. Далекое близкое§
OCR: Михаил http://mi-xa-il.narod.ru/
¶Корней Чуковский. РЕПИН КАК ПИСАТЕЛЬ§
Когда на склоне лет замечательный исторический деятель принимается
писать воспоминания, естественно ожидать от него, что он, озираясь на
пройденный путь, будет больше всего вспоминать о себе и о своих знаменитых
трудах.
Но, когда Репин впервые выступил в печати со своими записками, он,
забывая о себе, очень долго вспоминал лишь о других. Из тех статей, что
впоследствии составили книгу его мемуаров, раньше всего была написана им
статья о Крамском, потом о Ге, потом о Льве Толстом, потом об Антокольском,
Семирадском и Стасове, потом о Серове, потом о Гаршине, потом о Куинджи.
И лишь потом — по настоянию друзей — он впервые заговорил о себе:
написал для одного московского журнала статью, которая вначале была
озаглавлена так: "Из времен возникновения моей картины "Бурлаки на Волге".
Но и здесь в центре воспоминаний им поставлен другой человек — известный
пейзажист Федор Васильев, которому он и посвящает чуть не половину статьи.
"Вот энергия! — восхищается Репин, вспоминая работу Васильева над
каким-то пейзажем. — Да, вот настоящий талант!.. Меня даже в жар начинает
бросать при виде дивного молодого художника, так беззаветно увлекающегося
своим творчеством, так любящего искусство! Вот откуда весь этот невероятный
опыт юноши-мастера, вот где великая мудрость, зрелость искусства..."
Такими восторгами перед талантом Васильева переполнена вся статья.
¶3§
"Гений"... "гениальный мальчик"... "феноменальный юноша"... --
повторяет о Васильеве Репин.
С таким же энтузиазмом он говорит о Куинджи:
"Гений — изобретатель", "феномен", "чародей, счастливый радостью
победы своего гения", и т.д., и т.д.
И вот репинский отзыв о Ге как об авторе "Тайной вечери":
"Феноменальный художник"... "необыкновенный талант"...
И до конца своих дней не забыл он восторгов, испытанных им перед
картинами всеми забытого захолустного живописца Персанова, которые он еще
мальчиком видел когда-то в Чугуеве.
"Редкий и сильный талант"...-- пишет он о Персанове в своих мемуарах.
— "Картинка Персанова — истинная жемчужинка в пейзажном искусстве"...
"дивный колорит"... "нечто невиданное"...
Поучительна эта редкостная способность великого мастера забывать о себе
и, как бы отрешаясь от своей биографии, восхищаться чужим творчеством,
чужими талантами.
Из одного его письма к Е.Н. Званцевой (от 8 ноября 1891 года) мы
знаем, что однажды, еще в восьмидесятых годах, он написал было воспоминания
о своем дет-стве и отрочестве, но потом та же беспримерная скромность
заставила его уничтожить написанное. "Сколько я сжег недавно своих
воспоминаний!.. — сообщает он в этом письме. — Рад, что сжег. К чему
разводить этот хлам" *.
Такое же нежелание говорить о себе проявил он и при писании новых глав
"Далекого близкого".
В качестве составителя и будущего редактора этой недописанной книги я
просил его, например, поведать читателям, как создавались его "Запорожцы", а
он вместо этого предлагал написать воспоминания о профессоре Прахове, об
архитекторе Ропете, о художнике Ционглинском.
Но, конечно, свое преклонение перед чужими талантами он выражал не в
одних только восторженных возгласах. Вспоминая о том или ином из своих
современников, он вместе с каждым из них как бы сызнова переживал его
жизнь, проходил с на-чала до конца этап за этапом весь его творческий путь
со всеми его удачами, печалями, трудностями, и оттого эти статьи многими
своими чертами сродни беллетристике и воспринимаются нами как повести, в
которых есть завязка, развязка и чисто белллетристическая сюжетная ткань.
Так умел он отрешаться от своей био-графии и переживать чужую биографию как
собственную.
В этом первая особенность мемуарных записок Репина: они беллетристичны,
и раньше всего потому, что биография их главных героев представлена в
динамике ее живого развития, в процессе ее созревания и роста.
Вот повесть о Крамском, бойце и учителе, который стал из волостных
писарей первоклассным мастером живописи, поднял бунт против Академии
художеств и
вывел родное искусство на демократический путь реализма. Крамской на
репин-ских страницах весь в движении, в борьбе, это не застывшая восковая
фигура па-ноптикума, это именно герой увлекательной, богатой эпизодами
повести.
Так же беллетристичны те главы, где появляется Федор Васильев. В них
дан выразительный и яркий портрет, словно написанный репинской кистью.
Вся противоречивая сложность Васильева показана здесь не в какой-нибудь
формуле, а опятъ-таки в живой динамике его речей и поступков.
Вы видите его лицо, его походку, вы слышите его задорный, юношески
самоуве-ренный смех, он движется и живет перед вами — крикливый,
бесцеремонный до дер-зости и в то же время бесконечно обаятельный своей
пушкински светлой талантли-востью.
Вся повесть Репина о житье с Федором Васильевым на Волге (когда он
соби-рал материалы для своих "Бурлаков") показывает, каним превосходным
писателем мог бы сделаться Репин, если бы он не отдал всех сил своей
живописи.
Его повесть о том, как он писал "Бурлаков", — это даже не повесть, это
поэма о молодости, о звездном небе над просторами Волги, о радостной работе
трех ху-дожников, счастливых своим дарованием. И, хотя в ней немало
будничных, мелко-бытовых эпизодов, вся она так музыкальна, широка и мажорна,
что даже эти мело-чи не в силах нарушить бьющую в ней через край поэзию
счастья и молодости.
И с какой драматической силой передана Репиным трагедия Ге, большого
ху-дожника, изменившего живому искусству во имя отвлеченной, безжизненной
догмы. Репин переживает его отход' от искусства, как свое личное горе,
заражая этим чув-ством и нас.
Вообще драматизация событий была излюбленным методом мемуарной
беллет-ристики Репина. Здесь вторая особенность его литературного дарования.
Описывая любой эпизод, он всегда придает ему горячую эмоциональность,
сценичность. Даже приход станового, требующего у Васильева паспорт, даже
толкотня публики перед картинами Архипа Куинджи, даже появление Льва
Толстого в петербургском трам-вае, даже купля-продажа какого-то рысака,
приведенного "батенькой" с харьковской ярмарки, — все это драматизировано
им, словно для сцены.
Он нисколько не заботился об этом. Это выходило у него само собой.
Таково было органическое свойство его пламенного и бурного мышления. Здесь
сказалась в Репине та же черта, что сделала его великим драматургом русской
живописи: "Иван Грозный", "Царевна Софья", "Не ждали", "0тказ от исповеди",
"Арест про-пагандиста" и др. — все это кульминационные моменты трагедий и
драм, нашедшие свое воплощение в искусстве. Мне не раз случалось замечать,
что, даже когда Репин пересказывал только что прочитанную книгу, он невольно
придавал ее фабуле сце-нически эффектный характер, какого она не имела. Сам
того не замечая, он театра-лизировал фабулу, излагал данные события с такой
темпераментной страстностью, словно они сызнова совершаются в эту минуту.
Такое тяготение к драматизации со-бытий придало большую увлекательность
многим главам его "Далекого близко-го", например, "Бедность", "Матеря",
"Ростки искусства", "0тверженных не жа-леют" и пр.
Но, конечно, Репин-мемуарист никогда не достиг бы эгой живой
беллетристиче-ской формы, если бы он не владел труднейшим мастерством
диалога.
Живописцы в своих мемуарах большей частью основываются на зрительных
образах. У Репина же во всей книге сказывается не только проникновенный,
наблю-дательный глаз, но и тонко изощренное ухо. Это было ухо беллетриста.
Необычай-на была его чуткость к разнообразным интонациям человеческой речи.
Все, кого изображает он в книге — и волжские рыбаки, и чугуевские мещане, и
студенты Ака-демии художеств, и Тургенев, и Стасов, и Гаршин, и Крамской, и
Семирадский, и Лев Толстой, — много и охотно разговаривают у него на
страницах, и всякого из них Репин как записной беллетрист характеризует
стилем его речи.
Перелистайте, например, тот рассказ, где он вспоминает о возникновении
своих "Бурлаков". Артистически переданы в этом рассказе и реплики
расстриги-попа, и шутовские бравады Васильева, и таинственно-бессвязная
бормотня хозяина той избы, где он жил.
Излагая в своей книге один из споров Семирадского со Стасовым, он --
через полвека!--воспроизводит этот спор на десятке страниц слово в слово и
характе-ризует каждого спорщика его речевыми приемами.
Был ли в России другой живописец, так хорошо вооруженный для писания
беллетристических книг?
Перед тем как изложить на бумаге свои воспоминания о ком бы то ни было,
Репин рассказывал о них нескольким людям, — мне, моей семье и случайным
го-стям, причем каждого из вспоминаемых персонажей он играл, как на сцене
актер, то есть воспроизводил его голос, его жесты, его выражение лица. Мне и
теперь, по прошествии сорока с лишком лет, представляется, что всех их я
видел своими гла-зами, особенно Васнецова и Шишкина, так артистически он
имитировал их.
И здесь я впервые увидел, как крепко связаны его писания оо сказом.
Многие из них уже долгое время существовали в форме вполне законченных
устных "но-велл", прежде чем он удосужился их записать. Многие страницы его
мемуаров были рассчитаны на произнесение вслух, и, когда писал их, он
явственно слышал, как звучит его авторский голос. Это определяло их стиль.
Отлично умел он использовать народную речь и на всю жизнь сохранял в
своей памяти многие крылатые фразы русских и украинских крестьян,
подслушанные им еще в детстве, а также во время скитаний по волжским и
днепровским деревням:
"Вы не смотрите, что он еще молокосос, а ведь такое стерво — как за
хлеб, так за брань: нечего говорить, веселая наша семейка".
Или:
"У його в носi не пусто: у його волосся не таке: вiн щось зна". — "Та
й дурень кашу зварить, як пшено та сало". — "Та як чухоня гарна, та хлiб
мягкий, так геть таки хунтова}}
Читая свои воспоминания вслух, он умело воспроизводил интонации
крестьян-ского говора, даже немного утрируя их.
Не забуду, как, рассказывая (а впоследствии и читая нам вслух) свою
повесть о "Бурлаках на Волге", он передавал восклицание того пастуха,
который целыми
часами глядел на блестевшую крышку от ящика с красками и потом сказал о
ней расплываясь в улыбку, словно лакомка о вкусной еде:
— Больно гоже!
Подражая пастуху, Илья Ефимович блаженно и сладко растягивал эти два
слова и зажмуривал от удовольствия глаза.
Вообще в его статьях превосходный язык — пластический, свежий,
выразитель-ный и самобытный — язык, не всегда покорный мертвым
грамматическим правилам но всегда живой и богатый оттенками.
Это тот --язык, который обычно вызывал негодование бездарных редакторов
стремившихся к бездушной, обесцвеченной, полированной речи.
Вот наудачу несколько типично репинских строк:
"Наш хозяин закосолапил, лепясь по-над забором, прямо к Маланье...*
"3аразительным хохотом... он вербовал всю залу..."
"Сдержанные звуки его уютного голоска...*
"Ворота покосились в дрему..."
"Сколько сказок кружило у нас..."
"Сюртучок... сидел — чудо как хорошо: известно, шили хорошие портные;
уже не Доняшка культяпала спросонья*.
"3онт мой... пропускал уже насквозь удары дождевых кулаков*.
"Уже бурлаковавшие саврасы... нахально напирали на меня.
"Хозяин вытряхивал и свои пересмехи".
О своем "Протодиаконе" Репин писал:
"Весь он плоть и кровь, лупоглазие, зев и ре в..." *.
И вот его слова о газетных писаках:
"IП а в к а л и из подворотни..."
Это "шавкали" должно означать: "тявкали, как шавки. Конечно, корректоры
ставили против этого слова три вопросительных знака, но он свято сохранял
свое "шавкали".
Недаром Репин так восхищался языком Гоголя и так сочувствовал
новаторскому языку Маяковского. Ему до старости была ненавистна
закостенелость и мертвен-ность тривиально гладкого "литературного" стиля. В
одном месте "Далекого близ кого" он с досадой говорит о своем престарелом
учителе: "На общих собраниях его литературные, хорошего слога речи всех
утомляли, наводили скуку*.
Сам он предпочитал писать "варварски дико", "по-скифски" и никогда не
доби-вался так называемого "хорошего слога".
Характерно: там, где у него появляется "хороший слог", его литературная
та-лантливость падает. А своим "варварским слогом" он умел выражать такие
тонкие мысли и чувства, что ему могли бы порой позавидовать и
профессиональные худож-ники слова.
* Письмо И. Н. Крамскому от 13 января 1878 года. И.Н. .Крамской.
Пере-писка, т. 2. М., 1954, стр. 360.
Вот, например, его великолепные строки о слиянии звуковых впечатлений
со зрительными в пейзаже бесконечного волжского берега.
"Это запев "Камаринской" Глинки", — думалось мне. И действительно,
харак-тер берегов Волги на российском размахе ее протяжений дает образы для
всех мотивов "Камаринской", с той же разработкой деталей в своей
оркестровке. После бесконечно плавных и заунывных линий запева вдруг
выскочит дерзкий уступ с ка-кой-нибудь корявой растительностью, разобьет
тягучесть неволи свободным скачком, и опять тягота без конца..."
Подобных мест в этой книге много; все они свидетельствуют, что в
литературе, как и в живописи, реализм Репина был вдохновенным и страстным и
никогда не нереходил в натуралистическое копирование внешних явлений. У
Репина-писателя был тот же ярко темпераментный реалистический стиль, что и у
Репина-живописца.
Сочетание звуковых впечатлений со зрительными вообще характерно для
ре-пинского восприятия вещей. Вот, например, его изображение цветного
орнамента:
"Мелкая разнообразная раскраска русской резьбы как-то дребезжит,
рассыпаясь по всем уголкам залы и сливаясь с музыкой".
Словом, всякий, кто примется читать книгу Репина "Далекое близкоео, с
пер-вых же страниц убедится, что у этого великого мастера живописи был
незауряд-ный литературный талант, главным образом талант беллетриста,
превосходно вла-деющего образной повествовательной формой.
Между тем, как это ни странно звучит, тогдашние газетно-журнальные
рецен-зенты и критики в огромном своем большинстве начисто отрицали его
писательский дар. Чуть не каждое его выступление в печати они встречали
единодушной хулой, причем в этой хуле либералы объединялись с
представителями реакционной печати.
Приведу несколько типичных для того времени отзывов о литературных
произ-ведениях Репина.
"Наши художники — не мастера писать, г. Репин — в особенности..."*
"Беда, когда статьи начинает писать художник... Для всех русских людей
важно только то, что дает нам кисть г. Репина, а что дает его перо — за это
пускай про-стят его небеса..." **
Таковы наиболее мягкие отзывы критиков из реакционного лагеря — Ю.
Гово-рухи-Отрока (Ю. Николаева) и В.П. Буренина.
Либеральная пресса высказывала такое же мнение. Вот что писал,
например, влиятельнейший критик-народник Н.К. Михайловокий в своем журнале
"Русское богатство": "Каждая "проба пера" г. Репина... возбуждает досадное
чувство: и зачем только он пишет? и если он сам не понимает, что это неумно
и нехорошо, то неуже-ли у него нет друзей, которые воздержали бы его от этих
неудачных "проб пера"? "Перо мое — враг мой" — давно уже должен был
сказать себе Репин" ***.
* "Московские ведомости", 1894, N" 344.
** "Новое время", 1896, 15 ноября. *** "Русское богатство", 1897, Л" 2.
Это дикое мнение очень долго держалось в тогдашней литературной среде.
Репин уже был автором двух замечательных статей — о Крамском и о Ге, когда
в журнале модернистов "Мир искусства" появилась такая заметка:
"Илья Ефимович Репин дал для "Новостей дня" характеристику Некрасова.
Как и все, что выходит из-под пера нашего славного художника, характеристика
эта представляет собой обрывки бессвязных противоречивых мыслей" *.
Впрочем, "Мир искусства" был кружковой декадентский журнал, видевший в
борьбе с передвижниками и, в первую голову, с Репиным свою боевую задачу.
Но вот отзыв о писательстве Репина, исходящий из круга художников,
каза-лось бы, наиболее расположенных к автору "Далекого близкого". В своих
интерес-ных записках старый передвижник Я. Д. Минченков сообщает о
литературных про-изведениях Репина:
"Репина в литературе сравнивали с Репиным в живописи, и от этого
сравнения ему доставалось немало. Когда у него начала сохнуть правая рука,
карикатурист Щербов говорил:
— Это его бог наказал, чтобы не писал пером по бумаге" **.
Сам Репин рассказывал мне, что художники Куинджи и Серов начисто
отрицали его литературный талант и советовали ему воздержаться от
выступлений в печати.
Эти настойчивые — в течение десятилетий — утверждения критиков и
собратьев художников, будто Репин неумелый и слабый писатель, всякому
современному читателю его мемуаров покажутся просто чудовищными.
Но еще более чудовищны те комментарии, которые вызывали в печати лучшие
литературные произведения Репина.
Даже в его статье о Крамском критики умудрились найти какие-то
низменные, грубо эгоистические чувства. Поэт и журналист, когда-то
принадлежавший к ради-кальному лагерю, Павел Ковалевский, бывший сотрудник
некрасовского "Совре-менника" и "0течественных записок", впоследствии
порвавший с их традициями, выступил с печатным опровержением тех горестных
фактов из биографии Крам-ского, которые приводит в своих воспоминаниях
Репин. Опровержения мелочные и не всегда убедительные, но среди них есть
весьма колкий намек на неискренность и лицемерие Репина ***.
В реакционной же критике прямо высказывалось, будто Репин написал
мемуары с бессовестной целью унизить (!) Крамокого и тем самым возвысить
себя, а за-одно... подольститься к богачу Третьякову, "приобретающему многие
картины г. Репина за хорошие деньги" (!!!).
Gловом, эти низкопробные люди навязывали Репину свой собственный нрав.
"Всякий негодяй всегда подозревает других людей в какой-нибудь низооти"
****, ---
* "Мир искусства", 1903, N- 1.
** Я.Д. М и н ч е н к о в. Воспоминания о передвижниках. Л., 1959,
стр. 172. *** "Русская старина", 1888, JУ- 6. **** В.В. С т а с о в. Собр.
соч., т. II. СПб., 1894, стр. 480.
сказал Стасов об одном из таких негодяев. Исступленный ретроград
Дьяков-Жи-тель утверждал, будто в воспоминаниях Репина о Крамском
"чувствуется мелко-озлобленный интерес частной сплетни" (?!)-*.
Между тем, в обширной литературе о передвижниках не существует более
проникновенной, правдивой и страстной статьи об их предыстории, о первых
годах их возникновения и роста, об их борьбе за свои идеалы, чем эта
репинская статья о Крамском, где художник с чувством сыновней
признательности вспоминает пыл-кую проповедь этого демократа шестидесятых
годов в защиту идейного боевого искусства, вспоминает созданную им коммуну
молодых живописцев, из которой впоследствии выросло знаменитое товарищество
передвижников.
Не только в печати восстал Ковалевский против репинской статьи о Крам-
ском: по свидетельству Стасова, этот разъяренный до бешенства критик
"стучал кулаком, орал" и, красный от гнева, выкрикивал по адресу Репина
злобную и не-пристойную брань, заявляя, что порывает всякое знакомство с
Ильей Ефимовичем и "никогда руки [ему] не даст" **.
Репин отозвался горделиво и кратко:
"Ну, черт с ним, и не нужна мне его глупая, генеральская рука" ***.
Но в глубине души все это глубоко волновало его. Он не скрывал от
друзей,
что газетно-журнальная травля причиняет ему душевную боль. "Все это
тяжело переносить" ****, — признавался он в интимном письме. Видя, что его
литературные
опыты встречаются в печати единодушной хулой, он то и дело пытался
подавить в себе влечение к перу. "Что касается моих литературных вылазок, то
я решил прекратить их совсем и навсегда" *****,_ писал он Жиркевичу. И через
тридцать лет в письме ко мне (от 24 марта 1925 года) заявлял о таком же
решении:
"Я уже не люблю писать пером — готов вечно каяться в своих
литературных вылазках. Не буду ничего писать и переписывать записок не
стану, как предпола-гал: все мое писание — ничтожно. Куинджи был прав".
"Все мое писание ничтожно", — это он повторял множество раз. "Виноват
во всем тут мой литературный дилетанизм, неуменье выражаться* ******, --
такие при-знания я слышал от него постоянно.
Среди современников Репина нашелся лишь один профессионалъный писатель,
который оценил в полной мере литературное дарование Репина. Это был
Влади-мир Васильевич Стасов. Едва только Репин начал писать о Крамском,
Стасов уже по первым страницам угадал его литературные возможности:
* "Новое время", 1888, 5 июня.
** И.Е. Р е п и н и В.В. С т а с о в. Переписка, т. II. М.--Л., 1949,
стр. 131. *** Там же, стр. 134--135.
**** И.Е. Р е п и н. Письма к писателям и литературным деятелям. М.,
1950, ст. 112.
***** Там же, стр. 129. ****** Письмо А. А. Голенищеву-Кутузову,
декабрь 1894 г. Т а м ж е, стр. 118,
¶10§
"У Вас прекрасно, превосходно начато, и меня так будет восхищать если
доведете всю вещь до конца!" * — ободрял он художника на первых порах.
Но Репина и тогда не оставили мучительные сомнения в себе:
"Как хватился переписывать — опять хоть в печку бросай: плохо,
пло-хо..." **
Когда же статья наконец появилась в журнале, Стасов и через несколько
лет не мог прийти в себя от восхищения.
"Это чудо что такое...--писал он Репину 17 марта 1892 года. — И я еще
с большим отчаянием, чем когда-нибудь, проклял свои дурацкие, никуда
негодные, писания и сказал себе: "Вот как надо писать, вот человек, а что ты
такое, несча-стный, негодный червяк!.. Ах, какую Вы мне сделали сегодня боль
— за самого себя, и какое счастье — за всех, для кого навсегда останутся
эти Ваши "3аписки}} глубокая страница из... русской истории, глубокая и по
содержанию и по тому, кто ее с таким талантом написал" ***.
А когда Репин — гораздо позднее — выступил с воспоминаниями о В.В.
Ве-рещагине, Стасов писал ему под живым впечатлением:
"Дорогой Илья, пожалуйста, где-нибудь напечатайте вчерашнюю вашу лекцию
о Верещагине! Она такая важная, такая значительная, — мне так она
понравилась и такой произвела на меня эффект, — напомнила мне Вашу статью о
Крамском частью о Ге... Непременно, непременно напечатайте, да еще поскорее!
****.
Но эти восторги Стасова были высказаны им в частных письмах и не нашли
своего выражения в печати.
Таким образом, только теперь, через семьдесят лет после того, как в
одном из петербургских журналов появилось первое литературное произведение
Репина, мы можем беспристрастно оценить его большой писательский талант.
¶2§
Хотя многолетнее глумление критиков над литературными попытками Репина
и помешало ему развернуть во всю ширь свой писательский дар, но влечение к
пи-сательству было у него так велико, что смолоду и до старости почти
ежедневно весь свой короткий досуг отдавал он писанию писем.
Письма к друзьям, этот суррогат литературного творчества, были его
излюблен-ным жанром, главным образом письма к художникам, артистам, ученым.
Они ис-числяются тысячами. Многие из них обнародованы — к Толстому,
Стасову, Анто-
* Письмо от 18/30 июня 1887 года. И.Е. Р е п и н и В.В. С т а с о в.
Переписка, т. II, стр. 110.
** Письмо от 16 января 1888 года. Т а м ж е, стр. 123. *** Там же, стр.
166. **** И.Е. Репин и В. В. Стасов. Переписка, т. III. М.--Л., 1950, стр.
63.
кольскому, Васнецову, Поленову, Яворницкому, Третьякову, Фофанову,
Чехову, Лес-кову, Жиркевичу, Антокольской-Тархановой и многим другим, и,
читая их, в самом деле нельзя не прийти к убеждению, что литература — такое
же призвание Репина, как и писание красками.
Особенно замечательны письма семидесятых, восьмидесятых и девяностых
годов. По своей идейной насыщенности они могут быть поставлены рядом с
письмами И.Н. Крамского. Но по блеску красок, по пластике форм, по смелости
эмоционально-го стиля, по взлетам порывистой и необузданной мысли репинские
письма той эпохи так же отличаются от писем Крамского, как репинская
живопись от живописи этого мастера.
Там, где Крамской резонерствует, размышляет, доказывает, Репин
сверкает, бу-шует, бурлит и "взрывается горячими гейзерами", как выразился о
нем Похитонов. Ежедневное писание множества писем и было отдушиной для
стремлений художника к литературному творчеству. Оно-то и дало Илье
Ефимовичу его писательский опыт, так многообразно сказавшийся в книге
"Далекое близкое*.
Недаром Стасов восклицал о репинских письмах к нему:
"Какие там изумителъные чудеса есть! Какая жизнь, энергия,
стремительность, сила, живость, красивость и колоритность! Что ожидает
чтецов будущих поколений. *
Характерно, что, в какой бы город ни закинуло Репина, его так и тянет
описать этот город, запечатлеть его в слове — верный признак писателя по
призванию, по страсти. Прочтите в переписке Репина с друзьями сделанные им в
разное время сло-весные зарисовки Москвы, Петербурга, Чугуева, Батуми,
Сухуми, Варшавы, Рима, Неаполя, Лон
...Закладка в соц.сетях
