Далекое близкое

¶И.Е.Репин. Далекое близкое§
OCR: Михаил http://mi-xa-il.narod.ru/
¶Корней Чуковский. РЕПИН КАК ПИСАТЕЛЬ§
Когда на склоне лет замечательный исторический деятель принимается
писать воспоминания, естественно ожидать от него, что он, озираясь на
пройденный путь, будет больше всего вспоминать о себе и о своих знаменитых
трудах.
Но, когда Репин впервые выступил в печати со своими записками, он,
забывая о себе, очень долго вспоминал лишь о других. Из тех статей, что
впоследствии составили книгу его мемуаров, раньше всего была написана им
статья о Крамском, потом о Ге, потом о Льве Толстом, потом об Антокольском,
Семирадском и Стасове, потом о Серове, потом о Гаршине, потом о Куинджи.
И лишь потом — по настоянию друзей — он впервые заговорил о себе:
написал для одного московского журнала статью, которая вначале была
озаглавлена так: "Из времен возникновения моей картины "Бурлаки на Волге".
Но и здесь в центре воспоминаний им поставлен другой человек — известный
пейзажист Федор Васильев, которому он и посвящает чуть не половину статьи.
"Вот энергия! — восхищается Репин, вспоминая работу Васильева над
каким-то пейзажем. — Да, вот настоящий талант!.. Меня даже в жар начинает
бросать при виде дивного молодого художника, так беззаветно увлекающегося
своим творчеством, так любящего искусство! Вот откуда весь этот невероятный
опыт юноши-мастера, вот где великая мудрость, зрелость искусства..."
Такими восторгами перед талантом Васильева переполнена вся статья.
¶3§
"Гений"... "гениальный мальчик"... "феноменальный юноша"... —
повторяет о Васильеве Репин.
С таким же энтузиазмом он говорит о Куинджи:
"Гений — изобретатель", "феномен", "чародей, счастливый радостью
победы своего гения", и т.д., и т.д.
И вот репинский отзыв о Ге как об авторе "Тайной вечери":
"Феноменальный художник"... "необыкновенный талант"...
И до конца своих дней не забыл он восторгов, испытанных им перед
картинами всеми забытого захолустного живописца Персанова, которые он еще
мальчиком видел когда-то в Чугуеве.
"Редкий и сильный талант"...-- пишет он о Персанове в своих мемуарах.
— "Картинка Персанова — истинная жемчужинка в пейзажном искусстве"...
"дивный колорит"... "нечто невиданное"...
Поучительна эта редкостная способность великого мастера забывать о себе
и, как бы отрешаясь от своей биографии, восхищаться чужим творчеством,
чужими талантами.
Из одного его письма к Е.Н. Званцевой (от 8 ноября 1891 года) мы
знаем, что однажды, еще в восьмидесятых годах, он написал было воспоминания
о своем дет-стве и отрочестве, но потом та же беспримерная скромность
заставила его уничтожить написанное. "Сколько я сжег недавно своих
воспоминаний!.. — сообщает он в этом письме. — Рад, что сжег. К чему
разводить этот хлам" *.
Такое же нежелание говорить о себе проявил он и при писании новых глав
"Далекого близкого".
В качестве составителя и будущего редактора этой недописанной книги я
просил его, например, поведать читателям, как создавались его "Запорожцы", а
он вместо этого предлагал написать воспоминания о профессоре Прахове, об
архитекторе Ропете, о художнике Ционглинском.
Но, конечно, свое преклонение перед чужими талантами он выражал не в
одних только восторженных возгласах. Вспоминая о том или ином из своих
современников, он вместе с каждым из них как бы сызнова переживал его
жизнь, проходил с на-чала до конца этап за этапом весь его творческий путь
со всеми его удачами, печалями, трудностями, и оттого эти статьи многими
своими чертами сродни беллетристике и воспринимаются нами как повести, в
которых есть завязка, развязка и чисто белллетристическая сюжетная ткань.
Так умел он отрешаться от своей био-графии и переживать чужую биографию как
собственную.
В этом первая особенность мемуарных записок Репина: они беллетристичны,
и раньше всего потому, что биография их главных героев представлена в
динамике ее живого развития, в процессе ее созревания и роста.
Вот повесть о Крамском, бойце и учителе, который стал из волостных
писарей первоклассным мастером живописи, поднял бунт против Академии
художеств и
вывел родное искусство на демократический путь реализма. Крамской на
репин-ских страницах весь в движении, в борьбе, это не застывшая восковая
фигура па-ноптикума, это именно герой увлекательной, богатой эпизодами
повести.

Так же беллетристичны те главы, где появляется Федор Васильев. В них
дан выразительный и яркий портрет, словно написанный репинской кистью.
Вся противоречивая сложность Васильева показана здесь не в какой-нибудь
формуле, а опятъ-таки в живой динамике его речей и поступков.
Вы видите его лицо, его походку, вы слышите его задорный, юношески
самоуве-ренный смех, он движется и живет перед вами — крикливый,
бесцеремонный до дер-зости и в то же время бесконечно обаятельный своей
пушкински светлой талантли-востью.
Вся повесть Репина о житье с Федором Васильевым на Волге (когда он
соби-рал материалы для своих "Бурлаков") показывает, каним превосходным
писателем мог бы сделаться Репин, если бы он не отдал всех сил своей
живописи.
Его повесть о том, как он писал "Бурлаков", — это даже не повесть, это
поэма о молодости, о звездном небе над просторами Волги, о радостной работе
трех ху-дожников, счастливых своим дарованием. И, хотя в ней немало
будничных, мелко-бытовых эпизодов, вся она так музыкальна, широка и мажорна,
что даже эти мело-чи не в силах нарушить бьющую в ней через край поэзию
счастья и молодости.
И с какой драматической силой передана Репиным трагедия Ге, большого
ху-дожника, изменившего живому искусству во имя отвлеченной, безжизненной
догмы. Репин переживает его отход' от искусства, как свое личное горе,
заражая этим чув-ством и нас.
Вообще драматизация событий была излюбленным методом мемуарной
беллет-ристики Репина. Здесь вторая особенность его литературного дарования.
Описывая любой эпизод, он всегда придает ему горячую эмоциональность,
сценичность. Даже приход станового, требующего у Васильева паспорт, даже
толкотня публики перед картинами Архипа Куинджи, даже появление Льва
Толстого в петербургском трам-вае, даже купля-продажа какого-то рысака,
приведенного "батенькой" с харьковской ярмарки, — все это драматизировано
им, словно для сцены.
Он нисколько не заботился об этом. Это выходило у него само собой.
Таково было органическое свойство его пламенного и бурного мышления. Здесь
сказалась в Репине та же черта, что сделала его великим драматургом русской
живописи: "Иван Грозный", "Царевна Софья", "Не ждали", "0тказ от исповеди",
"Арест про-пагандиста" и др. — все это кульминационные моменты трагедий и
драм, нашедшие свое воплощение в искусстве. Мне не раз случалось замечать,
что, даже когда Репин пересказывал только что прочитанную книгу, он невольно
придавал ее фабуле сце-нически эффектный характер, какого она не имела. Сам
того не замечая, он театра-лизировал фабулу, излагал данные события с такой
темпераментной страстностью, словно они сызнова совершаются в эту минуту.
Такое тяготение к драматизации со-бытий придало большую увлекательность
многим главам его "Далекого близко-го", например, "Бедность", "Матеря",
"Ростки искусства", "0тверженных не жа-леют" и пр.
Но, конечно, Репин-мемуарист никогда не достиг бы эгой живой
беллетристиче-ской формы, если бы он не владел труднейшим мастерством
диалога.
Живописцы в своих мемуарах большей частью основываются на зрительных
образах. У Репина же во всей книге сказывается не только проникновенный,
наблю-дательный глаз, но и тонко изощренное ухо. Это было ухо беллетриста.
Необычай-на была его чуткость к разнообразным интонациям человеческой речи.
Все, кого изображает он в книге — и волжские рыбаки, и чугуевские мещане, и
студенты Ака-демии художеств, и Тургенев, и Стасов, и Гаршин, и Крамской, и
Семирадский, и Лев Толстой, — много и охотно разговаривают у него на
страницах, и всякого из них Репин как записной беллетрист характеризует
стилем его речи.
Перелистайте, например, тот рассказ, где он вспоминает о возникновении
своих "Бурлаков". Артистически переданы в этом рассказе и реплики
расстриги-попа, и шутовские бравады Васильева, и таинственно-бессвязная
бормотня хозяина той избы, где он жил.
Излагая в своей книге один из споров Семирадского со Стасовым, он —
через полвека!--воспроизводит этот спор на десятке страниц слово в слово и
характе-ризует каждого спорщика его речевыми приемами.
Был ли в России другой живописец, так хорошо вооруженный для писания
беллетристических книг?
Перед тем как изложить на бумаге свои воспоминания о ком бы то ни было,
Репин рассказывал о них нескольким людям, — мне, моей семье и случайным
го-стям, причем каждого из вспоминаемых персонажей он играл, как на сцене
актер, то есть воспроизводил его голос, его жесты, его выражение лица. Мне и
теперь, по прошествии сорока с лишком лет, представляется, что всех их я
видел своими гла-зами, особенно Васнецова и Шишкина, так артистически он
имитировал их.
И здесь я впервые увидел, как крепко связаны его писания оо сказом.

Многие из них уже долгое время существовали в форме вполне законченных
устных "но-велл", прежде чем он удосужился их записать. Многие страницы его
мемуаров были рассчитаны на произнесение вслух, и, когда писал их, он
явственно слышал, как звучит его авторский голос. Это определяло их стиль.
Отлично умел он использовать народную речь и на всю жизнь сохранял в
своей памяти многие крылатые фразы русских и украинских крестьян,
подслушанные им еще в детстве, а также во время скитаний по волжским и
днепровским деревням:
"Вы не смотрите, что он еще молокосос, а ведь такое стерво — как за
хлеб, так за брань: нечего говорить, веселая наша семейка".
Или:
"У його в носi не пусто: у його волосся не таке: вiн щось зна". — "Та
й дурень кашу зварить, як пшено та сало". — "Та як чухоня гарна, та хлiб
мягкий, так геть таки хунтова}}
Читая свои воспоминания вслух, он умело воспроизводил интонации
крестьян-ского говора, даже немного утрируя их.
Не забуду, как, рассказывая (а впоследствии и читая нам вслух) свою
повесть о "Бурлаках на Волге", он передавал восклицание того пастуха,
который целыми
часами глядел на блестевшую крышку от ящика с красками и потом сказал о
ней расплываясь в улыбку, словно лакомка о вкусной еде:
— Больно гоже!
Подражая пастуху, Илья Ефимович блаженно и сладко растягивал эти два
слова и зажмуривал от удовольствия глаза.
Вообще в его статьях превосходный язык — пластический, свежий,
выразитель-ный и самобытный — язык, не всегда покорный мертвым
грамматическим правилам но всегда живой и богатый оттенками.
Это тот --язык, который обычно вызывал негодование бездарных редакторов
стремившихся к бездушной, обесцвеченной, полированной речи.
Вот наудачу несколько типично репинских строк:
"Наш хозяин закосолапил, лепясь по-над забором, прямо к Маланье...*
"3аразительным хохотом... он вербовал всю залу..."
"Сдержанные звуки его уютного голоска...*
"Ворота покосились в дрему..."
"Сколько сказок кружило у нас..."
"Сюртучок... сидел — чудо как хорошо: известно, шили хорошие портные;
уже не Доняшка культяпала спросонья*.
"3онт мой... пропускал уже насквозь удары дождевых кулаков*.
"Уже бурлаковавшие саврасы... нахально напирали на меня.
"Хозяин вытряхивал и свои пересмехи".
О своем "Протодиаконе" Репин писал:
"Весь он плоть и кровь, лупоглазие, зев и ре в..." *.
И вот его слова о газетных писаках:
"IП а в к а л и из подворотни..."
Это "шавкали" должно означать: "тявкали, как шавки. Конечно, корректоры
ставили против этого слова три вопросительных знака, но он свято сохранял
свое "шавкали".
Недаром Репин так восхищался языком Гоголя и так сочувствовал
новаторскому языку Маяковского. Ему до старости была ненавистна
закостенелость и мертвен-ность тривиально гладкого "литературного" стиля. В
одном месте "Далекого близ кого" он с досадой говорит о своем престарелом
учителе: "На общих собраниях его литературные, хорошего слога речи всех
утомляли, наводили скуку*.
Сам он предпочитал писать "варварски дико", "по-скифски" и никогда не
доби-вался так называемого "хорошего слога".
Характерно: там, где у него появляется "хороший слог", его литературная
та-лантливость падает. А своим "варварским слогом" он умел выражать такие
тонкие мысли и чувства, что ему могли бы порой позавидовать и
профессиональные худож-ники слова.
* Письмо И. Н. Крамскому от 13 января 1878 года. И.Н. .Крамской.
Пере-писка, т. 2. М., 1954, стр. 360.
Вот, например, его великолепные строки о слиянии звуковых впечатлений
со зрительными в пейзаже бесконечного волжского берега.
"Это запев "Камаринской" Глинки", — думалось мне. И действительно,
харак-тер берегов Волги на российском размахе ее протяжений дает образы для
всех мотивов "Камаринской", с той же разработкой деталей в своей
оркестровке. После бесконечно плавных и заунывных линий запева вдруг
выскочит дерзкий уступ с ка-кой-нибудь корявой растительностью, разобьет
тягучесть неволи свободным скачком, и опять тягота без конца..."
Подобных мест в этой книге много; все они свидетельствуют, что в
литературе, как и в живописи, реализм Репина был вдохновенным и страстным и
никогда не нереходил в натуралистическое копирование внешних явлений. У
Репина-писателя был тот же ярко темпераментный реалистический стиль, что и у
Репина-живописца.

Сочетание звуковых впечатлений со зрительными вообще характерно для
ре-пинского восприятия вещей. Вот, например, его изображение цветного
орнамента:
"Мелкая разнообразная раскраска русской резьбы как-то дребезжит,
рассыпаясь по всем уголкам залы и сливаясь с музыкой".
Словом, всякий, кто примется читать книгу Репина "Далекое близкоео, с
пер-вых же страниц убедится, что у этого великого мастера живописи был
незауряд-ный литературный талант, главным образом талант беллетриста,
превосходно вла-деющего образной повествовательной формой.
Между тем, как это ни странно звучит, тогдашние газетно-журнальные
рецен-зенты и критики в огромном своем большинстве начисто отрицали его
писательский дар. Чуть не каждое его выступление в печати они встречали
единодушной хулой, причем в этой хуле либералы объединялись с
представителями реакционной печати.
Приведу несколько типичных для того времени отзывов о литературных
произ-ведениях Репина.
"Наши художники — не мастера писать, г. Репин — в особенности..."*
"Беда, когда статьи начинает писать художник... Для всех русских людей
важно только то, что дает нам кисть г. Репина, а что дает его перо — за это
пускай про-стят его небеса..." **
Таковы наиболее мягкие отзывы критиков из реакционного лагеря — Ю.
Гово-рухи-Отрока (Ю. Николаева) и В.П. Буренина.
Либеральная пресса высказывала такое же мнение. Вот что писал,
например, влиятельнейший критик-народник Н.К. Михайловокий в своем журнале
"Русское богатство": "Каждая "проба пера" г. Репина... возбуждает досадное
чувство: и зачем только он пишет? и если он сам не понимает, что это неумно
и нехорошо, то неуже-ли у него нет друзей, которые воздержали бы его от этих
неудачных "проб пера"? "Перо мое — враг мой" — давно уже должен был
сказать себе Репин" ***.
* "Московские ведомости", 1894, N" 344.
** "Новое время", 1896, 15 ноября. *** "Русское богатство", 1897, Л" 2.
Это дикое мнение очень долго держалось в тогдашней литературной среде.
Репин уже был автором двух замечательных статей — о Крамском и о Ге, когда
в журнале модернистов "Мир искусства" появилась такая заметка:
"Илья Ефимович Репин дал для "Новостей дня" характеристику Некрасова.
Как и все, что выходит из-под пера нашего славного художника, характеристика
эта представляет собой обрывки бессвязных противоречивых мыслей" *.
Впрочем, "Мир искусства" был кружковой декадентский журнал, видевший в
борьбе с передвижниками и, в первую голову, с Репиным свою боевую задачу.
Но вот отзыв о писательстве Репина, исходящий из круга художников,
каза-лось бы, наиболее расположенных к автору "Далекого близкого". В своих
интерес-ных записках старый передвижник Я. Д. Минченков сообщает о
литературных про-изведениях Репина:
"Репина в литературе сравнивали с Репиным в живописи, и от этого
сравнения ему доставалось немало. Когда у него начала сохнуть правая рука,
карикатурист Щербов говорил:
— Это его бог наказал, чтобы не писал пером по бумаге" **.
Сам Репин рассказывал мне, что художники Куинджи и Серов начисто
отрицали его литературный талант и советовали ему воздержаться от
выступлений в печати.
Эти настойчивые — в течение десятилетий — утверждения критиков и
собратьев художников, будто Репин неумелый и слабый писатель, всякому
современному читателю его мемуаров покажутся просто чудовищными.
Но еще более чудовищны те комментарии, которые вызывали в печати лучшие
литературные произведения Репина.
Даже в его статье о Крамском критики умудрились найти какие-то
низменные, грубо эгоистические чувства. Поэт и журналист, когда-то
принадлежавший к ради-кальному лагерю, Павел Ковалевский, бывший сотрудник
некрасовского "Совре-менника" и "0течественных записок", впоследствии
порвавший с их традициями, выступил с печатным опровержением тех горестных
фактов из биографии Крам-ского, которые приводит в своих воспоминаниях
Репин. Опровержения мелочные и не всегда убедительные, но среди них есть
весьма колкий намек на неискренность и лицемерие Репина ***.
В реакционной же критике прямо высказывалось, будто Репин написал
мемуары с бессовестной целью унизить (!) Крамокого и тем самым возвысить
себя, а за-одно... подольститься к богачу Третьякову, "приобретающему многие
картины г. Репина за хорошие деньги" (!!!).
Gловом, эти низкопробные люди навязывали Репину свой собственный нрав.
"Всякий негодяй всегда подозревает других людей в какой-нибудь низооти"
****, ---
* "Мир искусства", 1903, N- 1.
** Я.Д. М и н ч е н к о в. Воспоминания о передвижниках. Л., 1959,
стр. 172. *** "Русская старина", 1888, JУ- 6. **** В.В. С т а с о в. Собр.
соч., т. II. СПб., 1894, стр. 480.

сказал Стасов об одном из таких негодяев. Исступленный ретроград
Дьяков-Жи-тель утверждал, будто в воспоминаниях Репина о Крамском
"чувствуется мелко-озлобленный интерес частной сплетни" (?!)-*.
Между тем, в обширной литературе о передвижниках не существует более
проникновенной, правдивой и страстной статьи об их предыстории, о первых
годах их возникновения и роста, об их борьбе за свои идеалы, чем эта
репинская статья о Крамском, где художник с чувством сыновней
признательности вспоминает пыл-кую проповедь этого демократа шестидесятых
годов в защиту идейного боевого искусства, вспоминает созданную им коммуну
молодых живописцев, из которой впоследствии выросло знаменитое товарищество
передвижников.
Не только в печати восстал Ковалевский против репинской статьи о Крам-
ском: по свидетельству Стасова, этот разъяренный до бешенства критик
"стучал кулаком, орал" и, красный от гнева, выкрикивал по адресу Репина
злобную и не-пристойную брань, заявляя, что порывает всякое знакомство с
Ильей Ефимовичем и "никогда руки [ему] не даст" **.
Репин отозвался горделиво и кратко:
"Ну, черт с ним, и не нужна мне его глупая, генеральская рука" ***.
Но в глубине души все это глубоко волновало его. Он не скрывал от
друзей,
что газетно-журнальная травля причиняет ему душевную боль. "Все это
тяжело переносить" ****, — признавался он в интимном письме. Видя, что его
литературные
опыты встречаются в печати единодушной хулой, он то и дело пытался
подавить в себе влечение к перу. "Что касается моих литературных вылазок, то
я решил прекратить их совсем и навсегда" *****,_ писал он Жиркевичу. И через
тридцать лет в письме ко мне (от 24 марта 1925 года) заявлял о таком же
решении:
"Я уже не люблю писать пером — готов вечно каяться в своих
литературных вылазках. Не буду ничего писать и переписывать записок не
стану, как предпола-гал: все мое писание — ничтожно. Куинджи был прав".
"Все мое писание ничтожно", — это он повторял множество раз. "Виноват
во всем тут мой литературный дилетанизм, неуменье выражаться* ******, —
такие при-знания я слышал от него постоянно.
Среди современников Репина нашелся лишь один профессионалъный писатель,
который оценил в полной мере литературное дарование Репина. Это был
Влади-мир Васильевич Стасов. Едва только Репин начал писать о Крамском,
Стасов уже по первым страницам угадал его литературные возможности:
* "Новое время", 1888, 5 июня.
** И.Е. Р е п и н и В.В. С т а с о в. Переписка, т. II. М.--Л., 1949,
стр. 131. *** Там же, стр. 134--135.
**** И.Е. Р е п и н. Письма к писателям и литературным деятелям. М.,
1950, ст. 112.
***** Там же, стр. 129. ****** Письмо А. А. Голенищеву-Кутузову,
декабрь 1894 г. Т а м ж е, стр. 118,
¶10§
"У Вас прекрасно, превосходно начато, и меня так будет восхищать если
доведете всю вещь до конца!" * — ободрял он художника на первых порах.
Но Репина и тогда не оставили мучительные сомнения в себе:
"Как хватился переписывать — опять хоть в печку бросай: плохо,
пло-хо..." **
Когда же статья наконец появилась в журнале, Стасов и через несколько
лет не мог прийти в себя от восхищения.
"Это чудо что такое...--писал он Репину 17 марта 1892 года. — И я еще
с большим отчаянием, чем когда-нибудь, проклял свои дурацкие, никуда
негодные, писания и сказал себе: "Вот как надо писать, вот человек, а что ты
такое, несча-стный, негодный червяк!.. Ах, какую Вы мне сделали сегодня боль
— за самого себя, и какое счастье — за всех, для кого навсегда останутся
эти Ваши "3аписки}} глубокая страница из... русской истории, глубокая и по
содержанию и по тому, кто ее с таким талантом написал" ***.
А когда Репин — гораздо позднее — выступил с воспоминаниями о В.В.
Ве-рещагине, Стасов писал ему под живым впечатлением:
"Дорогой Илья, пожалуйста, где-нибудь напечатайте вчерашнюю вашу лекцию
о Верещагине! Она такая важная, такая значительная, — мне так она
понравилась и такой произвела на меня эффект, — напомнила мне Вашу статью о
Крамском частью о Ге... Непременно, непременно напечатайте, да еще поскорее!
****.
Но эти восторги Стасова были высказаны им в частных письмах и не нашли
своего выражения в печати.
Таким образом, только теперь, через семьдесят лет после того, как в
одном из петербургских журналов появилось первое литературное произведение
Репина, мы можем беспристрастно оценить его большой писательский талант.

¶2§
Хотя многолетнее глумление критиков над литературными попытками Репина
и помешало ему развернуть во всю ширь свой писательский дар, но влечение к
пи-сательству было у него так велико, что смолоду и до старости почти
ежедневно весь свой короткий досуг отдавал он писанию писем.
Письма к друзьям, этот суррогат литературного творчества, были его
излюблен-ным жанром, главным образом письма к художникам, артистам, ученым.
Они ис-числяются тысячами. Многие из них обнародованы — к Толстому,
Стасову, Анто-
* Письмо от 18/30 июня 1887 года. И.Е. Р е п и н и В.В. С т а с о в.
Переписка, т. II, стр. 110.
** Письмо от 16 января 1888 года. Т а м ж е, стр. 123. *** Там же, стр.
166. **** И.Е. Репин и В. В. Стасов. Переписка, т. III. М.--Л., 1950, стр.
63.
кольскому, Васнецову, Поленову, Яворницкому, Третьякову, Фофанову,
Чехову, Лес-кову, Жиркевичу, Антокольской-Тархановой и многим другим, и,
читая их, в самом деле нельзя не прийти к убеждению, что литература — такое
же призвание Репина, как и писание красками.
Особенно замечательны письма семидесятых, восьмидесятых и девяностых
годов. По своей идейной насыщенности они могут быть поставлены рядом с
письмами И.Н. Крамского. Но по блеску красок, по пластике форм, по смелости
эмоционально-го стиля, по взлетам порывистой и необузданной мысли репинские
письма той эпохи так же отличаются от писем Крамского, как репинская
живопись от живописи этого мастера.
Там, где Крамской резонерствует, размышляет, доказывает, Репин
сверкает, бу-шует, бурлит и "взрывается горячими гейзерами", как выразился о
нем Похитонов. Ежедневное писание множества писем и было отдушиной для
стремлений художника к литературному творчеству. Оно-то и дало Илье
Ефимовичу его писательский опыт, так многообразно сказавшийся в книге
"Далекое близкое*.
Недаром Стасов восклицал о репинских письмах к нему:
"Какие там изумителъные чудеса есть! Какая жизнь, энергия,
стремительность, сила, живость, красивость и колоритность! Что ожидает
чтецов будущих поколений. *
Характерно, что, в какой бы город ни закинуло Репина, его так и тянет
описать этот город, запечатлеть его в слове — верный признак писателя по
призванию, по страсти. Прочтите в переписке Репина с друзьями сделанные им в
разное время сло-весные зарисовки Москвы, Петербурга, Чугуева, Батуми,
Сухуми, Варшавы, Рима, Неаполя, Лондона, Вены и других городов, и вы
увидите, как непреодолимо было его рвение к писательству. Проведя одну
неделю в Англии, он с молодой ненасытностью "глотает" (по его выражению) и
суд, и парламент, и церкви, и галереи, и Хрусталь-ный дворец, и
Вестминстерское аббатство, и театр, и "квартал пролетариев", и Тем-зу, и
Сити. И тотчас же изображает увиденное в письмах к жене и Владимиру Стасову.
Приехав из-за границы в свой захолустный Чугуев, он опять-таки
набрасывается на все впечатления, какие может дать ему родина, и, буквально
захлебываясь от их изобилия и красочности, спешит отразить их в письме:
"Бывал на свадьбах, на базарах, в волостях, на постоялых дворах, в
кабаках, в трактирах и в церквах... что это за прелесть, что это за
восторг!!!" ** "А какие дука-ты, монисты!! Головные повязки, цветы!! А какие
лица!!! А какая речь!!! Просто пре-лесть, прелесть и прелесть!!! ***.
И не только города или страны — даже вид из окна своей новой квартиры
он не может не изобразить в своих письмах.
"...а вон и море, — пишет он Поленову, изображая пространство,
раскинувшееся перед его новым жильем,-- сегодня солнечный день, ты смотри,
какой блеск, сколько
* И.Е. Р е п и н и В. В. С т а с о в. Переписка, т. III, стр. 62. **
И. Е. Р е п и н и В.В. С т а с о в. Переписка, т. I. М. — Л., 1948, стр.
141. *** Там же, стр. 142.
¶12§
света там вдали! Так и уходит в бесконечность, и чем дальше, тем
светлее, только пароходы оставляют темные червячки дыма да барки точками
исчезают за горизонт, и у некоторых только мачты видны... А посмотри
направо: вот тебе вся Нева, вид-но до Николаевского моста, Адмиралтейство,
доки, Бертов завод. Какая жизнь здесь, сколько пароходов, буксирок,
таскающих барки, и барок, идущих на одних парусах! Яликов, лодочек, всяких
покроев. Долго можно простоять, и уходить отсюда не хо-чется" *.
Но ни в чем не сказывалось с такой силой литературное призвание Репина,
как в описании и критической оценке различных картин, увиденных им когда бы
то ни было. Описывать чужие картины стало с юности его душевной
потребностью. Видеть картину ему мало, он жаждал излить свои впечатления в
словах. Сколько таких опи-саний в его книге "Далекое близкое" и в его
письмах к друзьям, начиная с описания картин чугуевского пейзажиста
Персанова, которые он видел подростком. И картины Федора Васильева, и
картины Ге, и картины Куинджи, Матейко, Невеля, Жерара, Фортуни, вплоть до
картин ныне забытого Манизера,-- каждую описывал Репин вир-туозно и
вдумчиво, свежими, смелыми, гибкими, живыми словами.

Особенно удавались ему описания картин, созданных его собственной
кистью. Я по крайней мере не знаю лучшей характеристики его "Протодиакона",
чем та, кото-рая дана им самим. Я приводил из нее две-три строки; теперь
приведу ее всю цели-ком. ибо она представляется мне литературным шедевром,
образцом для всех пишу-щих о репинском творчестве.
По словам Репина, его "Протодиакон" изображает собою "...экстракт наших
дья-конов, этих львов духовенства, у которых ни на одну иоту не полагается
ничего духовного, — весь он плоть и кровь, лупоглазие, зев и рев, рев
бессмысленный, но торжественный и сильный, как сам обряд в большинстве
случаев. Мне кажется, у нас дьякона есть единственный отголосок языческого
жреца, славянского еще, и это мне всегда виделось в моем любезном дьяконе —
как самом типичном, самом страшном из всех дьяконов. Чувственность и
артистизм своего дела, больше ничего!" **.
Все написанное о репинском "Протодиаконе" позднейшими критиками есть в
лучшем случае слабая вариация того, что содержится в этих строках.
"Ваш взгляд на дьякона,-- писал ему Крамской,-- как льва духовенства и
как об-ломок далекого язычества, — верно, очень верно, и оригинально; не
знаю, приходило ли это кому в голову из ученых наших историков, и если нет,
то они просмотрели крупный факт; именно остатки языческого жреца" ***.
Я привожу этот отклик, чтобы наглядно показать, как различны
литературные стили обоих художников. У Репина фразеология взрывчатая,
вдохновенная, бурная,
* И.Е. Р е п и н. Письма к художникам и к художественным деятелям. М.,
1952, стр. 42. Письмо к В.Д. Поленову от 5 октября 1882 года.
** И.Н. Крамской. Переписка, т. 2, стр. 360. *** Т а м ж е, стр. 361.
¶13§
у Крамского та же самая мысль выражена так плавно, наукообразно и
гладко, что кажется совершенно иной.
Описывая свои или чужие картины, Репин никогда не судил о них с
узкоэстети-ческих позиций. Даже в девяностых годах, в тот недолгий период,
когда ему чуди-лось, будто он отрешился от идей передвижничества, он и тогда
прославлял, напри-мер, картины Матейки не только за их строгий рисунок и
прекрасную живопись, но и за то, что они отразили в себе "великую
национальную душу" художника, за то, что "в годину забитости, угнетения
порабощенной своей нации он [Матейко] развер-нул перед ней великолепную
картину былого ее могущества и славы".
Вообще репинские оценки произведений искусства почти всегда исходили из
слитного, органически целостного восприятия содержания и формы. Говоря,
напри-мер, о знаменитой картине того же Матейки "Битва при Грюнвальде", он
не отделяет в своем живом отношении к ней ее благородной идеи от
блистательной техники ее исполнения. Причем свою горячую хвалу этой технике
он сочетает с очень тонким и артистически выраженным порицанием ее основного
дефекта.
Восторженно отозвавшись о "могучем стиле", об "искреннем, глубоком
вдохнове-нии" автора "Битвы при Грюнвальде*, Репин замечает в дальнейших
строках:
"Несмотря на гениальный экстаз центральной фигуры, все же кругом, во
всех уг-лах картины, так много интересного, живого, кричащего, что просто
изнемогаешь глазами и головой, воспринимая всю массу этого колоссального
труда. Нет пустого местечка; и в фоне и в дали — везде открываются новые
ситуации, композиции, дви-жения, типы, выражения... Вырежьте любой кусок —
получите прекрасную картину, полную мельчайших деталей; да, это-то, конечно,
и тяжелит общее впечатление от колоссальных холстов... Но с какой любовью, с
какой энергией нарисованы все лица, руки, ноги; да и все, все! Как это все
везде crescendo, crescendo, от которого кру-жится голова!"
Эти беглые строки путевого письма-дневника по силе характеристики, по
неотра-зимой своей убедительности чрезвычайно типичны для Репина-критика.
Здесь есть чему поучиться и нашим цеховым профессиональным писателям,
трактующим о про-изведениях искусства.
Замечательно, что, говоря о Матейке, Репин считает величайшим
достоинством этого мастера его "национальность", "народность". "Вне
национальности нет искус-ства",-- повторяет он любимейший свой афоризм. И
здесь было его обычное мерило талантов: народны ли они? отвечают ли они в
своих творениях вкусам и потреб-ностям народа? Говоря, например, о картине
Александра Иванова "Явление Христа народу", он восхищается ею прежде всего
как народной картиной и, начисто отвергая какие бы то ни было
мистико-религиозные ее толкования, видит в ней живое выраже-ние народной
борьбы за свободу.
"...самая гениальная и самая народная русская картина — "Явление
Христа народу" Иванова здесь же,-- пишет он Стасову в одном из молодых
своих писем, — на первый взгляд это лубок; но это мгновенное впечатление
рассеивается, и перед вами вырастает русский колосс. (По воскресеньям перед
нею толпа мужиков и толь-ко слышно: "Уж так живо! Так живо) И действительно,
живая выразительность ее
¶14§
удивительна! И по своей идее близка она сердцу каждого русского. Тут
изображен угнетенный народ, жаждущий слова свободы, идущий дружной толпой за
горячим проповедником "предтечею". Народ полюбил его, во всем верит ему
безусловно и только ждет решительного призыва к делу. Но вот показывается на
горизонте вели-чественно-скромная фигура, полная спокойной решимости с
подавляющей силою взгляда... Как воспроизведены эти два колоссальные
характера. Как живы и разно-образны предстоящие (описание каждого лица не
уместилось бы на странице). Толпа вдали, вопиющая в угнетении, простирая
руки к избавителю.

Каждый раз, когда я проезжаю через Москву, я захожу (как магометанин в
Мек-ку) на поклонение этой картине, и каждый раз она вырастает передо мною"
*.
В этом письме, как и во многих друтих его письмах, очень часто и громко
звучит слово "народ". Высшая похвала, какую он может воздать произведению
великого ма-стера, — "самая народная русская картина*. В сущности, его
письма во всей своей массе одушевлены и проникнуты одной-единственной
мыслью, что подлинный созда-тель, судья и ценитель искусства --- народ и что
народность, в широком значении этого слова, является самым надежным и верным
мерилом произведения живописи.
Эта мысль с необычайной рельефностью выражена им в том же письме к В.
В. Стасову от 3 июня 1872 года:
"Теперь, обедая в кухмистерских и сходясь с учащейся молодежью, я с
удоволь-ствием вижу, что это уже не щеголеватые студенты, имеющие прекрасные
манеры и фразисто громко говорящие, — это сиволапые, грязные, мужицкие
дети, не умеющие связать порядочно пару слов, но это люди с глубокой душой,
люди, серьезно отно-сящиеся к жизни и самобытно развивающиеся. Вся эта
ватага бредет на каникулы домой пешком, да в III классе (как в раю), идут в
свои грязные избы и много, много порасскажут свойм родичам и знакомым,
которые их поймут, поверят им и, в случае беды, не выдадут; тут будет
поддержка. Вот почему художнику уже нечего держать-ся Петербурга, где более,
чем где-нибудь, народ раб, а общество перепутанное, ста-рое, отживающее; там
нет форм народного интереса.
Судья теперь мужик, а потому надо воспроизводить его интересы (мне это
очень кстати, ведь я, как Вам известно, мужик...) **.
"Судья теперь мужик..." В своих воспоминаниях о "мужицком художнике* В.
М. Максимове Репин рассказывает, как проницательно и мудро судили крестьяне
каждую картину своего живописца, и восхищается беспощадной верностью их
"мет-ких эпитетов*.
Еще в молодые годы, посетив Румянцевский музей, где было в ту пору
большое собрание картин, Репин пишет своему старшему другу о том глубоком
понимании искусства, которое проявляют иногда "зипуны":
"По случаю воскр[есенья], а потому бесплатного входа, там было много
мужич-ков; нас удивило ужасно их художественное понимание и умение
наслаждаться кар-
* И.Е. Р е п и н и В.В. С т а с о в. Переписка, т. I, стр. 38.
** Там же, стр. 37.
тинами: мы ушам своим едва верили, как эти зипуны прочувствовали один
пейзаж до последних мелочей, до едва приметных намеков дали; как они потом,
как истые любители, перешли к другому пейзажу ("Дубы" Клодта), все
разглядывалось в ку-лак, все перебиралось до ниточки. Вообще в Москве больше
народной жизни, тут народ чувствует себя как дома, чувство это инстинктивно
переходит на всех и даже приезжим от этого веселее — очень приятное
чувство" *.
Многообразно сказывалась в репинских письмах его связь с народом и боль
о народе. Иногда он вводил в свои письма целые "сценки из народного быта" и
здесь — в который раз! — обнаруживал подлинный талант --беллетриста.
Превосходен именно в беллетристическом отношении тот отрывок из его
письма к В.В. Стасову, где он описывает ватагу крестьян, набившихся к нему
в вагон "без счету".
"Эка участь наша, — обратился ко мне один из них, должно быть, старшой
арте-ли (они карпичники). — Мы платим деньги, как все, а нас толкают, куда
ни сунемся. Как нас там? ...примут ли?" — Он указал вверх.-- "Конечно —
прямо в рай",-- говорю я ему...
"Нет, родимый, где нам в рай! Мы вот всю дорогу матюхались; за наши
деньги нас прогоняют; хлеб сеем да робим, а сами голодом сидим, — прибавил
он добродуш-но, смеясь во весь рот. — Вот какая мужицкая участь" **.
"Смеясъ во весъ рот..." Смысл этого эпизода заключается для Репина
именно в том, что
Сеченый, мученый, Верченый, крученый
русский крестьянин, хорошо понимающий, что он — жертва социальной
неправды ("хлеб сеем да робим, а сами голодом сидим"), не только не
проклинает обидчиков, но говорит о своей вековечной обиде, как о чем-то
забавном, с добродушной улыбкой, со смехом! И хотя это веселое добродушие
свидетельствует, с одной стороны, о его могучем душевном здоровье, оно
говорит и о том, что "всевыносящее русское племя" еще не созрело для борьбы
и протеста.
Вот какой многозначителъный смысл заключается порой в самой маленькой
словесной зарисовке, сделанной в письмах Репина. И таких зарисовок
множество. Вообще если бы из восьми томов его писем выбрать все наиболее
ценное и опубли-ковать в одном томе, вышла бы чудесная книга, которая смело
могла бы примкнуть к таким шедеврам русского эпистолярного искусства, как
письма Пушкина, Турге-нева, Герцена, Салтыкова-Щедрина, Чехова.
Не странно ли, что мимо этих замечательных писем критики прошли как
слепые? Ни в газетах, ни в журналах даже попытки не сделано раскрыть их
значение для со-ветской культуры. Никто, насколько я знаю, даже не выразил
радости по случаю их
* И.Е. Р е п и н и В.В. С т а с о в. Переписка, т. I, стр. 32. ** Т а
м ж е, стр. 55.

¶16§
появления в печати. Да что письма! Даже книга репинских мемуарных
записок, вы-державшая шесть изданий, проходит в нашей критике почти
незамеченной. Чита-тели восхищаются ею, но критики даже не глядят в ее
сторону. Как будто много было у нас живописцев, которые оставили бы после
себя такие жгучие, талантливые книги! Репин в этом отношении — единственный
(по крайней мере среди художни-ков его поколения).
¶III§
Эта книга очень наглядно показывает, с каким презрением Репин относился
к эстетству, как ненавидел он акробатику кисти, живописность ради
живописности. Он всегда с сочувствием цитировал ныне забытое изречение
Крамского, что худож-ник, совершенствуя форму, не должен растерять по дороге
"драгоценнейшее каче-ство художника — сердце".
И если Репин стал любимейшим художником многомиллионного советского
зри-теля, то именно потому, что его живопись была осердечена.
Мастерство и сердце — вот два равновеликих слагаемых, которые в своем
сочета-нии и создали живопись Репина, как они создали романы Толстого,
поэзию Лермон-това, музыку Мусоргского.
Уже его учитель Крамской понимал, что слагаемые эти равновелики.
"...без идеи нет искусства,-- писал он,-- но в то же время, и еще более
того, без живописи живой и разительной (то есть без мастерства — К.Ч.) нет
картин, а есть благие намерения и только" *.
Репин был вполне солидарен с Крамским и писал ему еще в 1874 году:
"...наша задача — содержание... краски у нас — орудие, они должны
выражать наши мысли, колорит наш — не изящные пятна, он должен выражать нам
настроение картины, ее душу, он должен расположить и захватить всего
зрителя, как аккорд в музыке. Мы должны хорошо рисовать" **.
"Хорошо рисовать" — это и есть изощренная техника, но эта техника
должна существовать не сама по себе, а в сочетании с "сердцем", с "идеей".
Однако тут же, в этой самой книге, мы наталкиваемся на мысли, которые
неожи-данным образом резко противоречат утверждениям обоих художников о
единой при-роде содержания и формы. Эти мысли можно было бы назвать
антирепинскими, до такой степени враждебны они всей творческой практике
Репина.
Очевидно, обожание "натуры", которое, как мы видели, было наиболее
отличи-тельным качеством Репина, захватывало его с такой силой, что ему в
иные минуты казалось, будто, кроме восторженного поклонения "предметам
мира", ему в сущ-"
* Письмо к Стасову от 30 апреля 1884 года. И.Н. Кр а м с к ой. Письма
т II
i937, стр. 292.
** Письмо от 31 марта
2 Далекое близкое
М., 1937, стр. 292.
1874 года. И.Н. К р а м с к о й. Переписка, т. 2, стр. 303.
¶17§
ности ничего и не надо, что самый процесс удачливого и радостного
перенесения на холст того или иного предмета есть начало и конец его
живописи.
"Невольно,-- писал он тогда, — возникают в. таких случаях прежние
требования критики и публики от психологии художника: что он думал, чем
руководился в вы-боре сюжета, какой опыт или символ заключает в себе его
идея?
Ничего! Весь мир забыт; ничего не нужно художнику, кроме этих живых
форм; в них самих теперь для него весь смысл и весь интерес жизни.
Счастливые минуты
упоения!!".
Конечно, без этих счастливых минут упоения вообще не существует
художника. Но Репин не был бы художником, если бы во всех его картинах эта
страстная лю-бовь к живой форме не сопрягалась со столь же страстной
идейностью.
Между тем он, как известно, в период 1893--1898 годов объявил этой
идейности войну, словно стремясь уничтожить те самые принципы, которые лежат
в основе всего его творчества, которые и сделали его автором "Не ждали",
"Бурлаков", "Крест-ного хода", "Ареста",
Этих якобы "антирепинских" высказываний особенно много в его "Письмах
об искусстве", "3аметках художника* и в статье "Николай Николаевич Ге и наши
пре-тензии к искусству*, написанные между 1893 и 1894 годами.
Идейное содержание картин Репин в этих статьях пренебрежительно именует
"публицистикой", "дидактикой" "литературщиной", "философией", "моралью". "Я
ду-маю это болезнъ нас, русских художников, заеденных литературой,-- пишет
он. — У нас нет горячей, детской, любви к форме; а без этого художник будет
сух и тяжел
и мало плодовит" *.
Читатель, издавна привыкший восхищаться им, как идейным художником, с
изу-млением прочтет в его книге такую, например, декларацию:
"Буду держаться только искусства и даже только пластического искусства
для искусства. Ибо, каюсь, для меня теперь только оно и интересно — само в
себе. Ника-кие благие намерения автора не остановят меня перед плохим
холстом"...

Откуда же такой вопиющий разрыв между репинской теорией и репинской
прак-тикой? Как мог создать, скажем, "Крестный ход" или "Проводы новобранца*
такой поборник "чистого" искусства, каким изображает себя Репин в своих
теоретических статьях 1893--1894 годов?
"0днажды, — пишет он, — под впечатлением одной из наших
содержателъных (то есть идейно насыщенных — К.Ч.) и интересных выставок я
случайно натолкнулся на сформованный обломок из фронтона Парфенонского
храма. Обломок представлял только уцелевшую часть плеча. Меня так и обдало
это плечо великим искусством великой эпохи эллинов! Это была такая высота в
достижении полноты формы, изя-щества, чувства меры в выполнении... Я забыл
все. Все мне показалось мелко и ни-чтожно перед этим плечом..."
* И. Е. Репин. Письма к Е. П. Тархановой-Антокольской и И. Р.
Тарханову. Л.--"М., 1937, стр. 33.
¶18§
Если вчитаться в его книгу, можно прийти к убеждению, что проблески
таких настроений бывали у него во все времена.
Например, в статье "Стасов, Антокольский, Семирадский" он рассказывает,
как еще в студенческую пору, в 1867 году, ему случилось однажды
присутствовать при споре Стасова с молодым Семирадским, который, в качестве
закоренелого классика, клеймил реалистические тенденции Стасова и ратовал за
чистое искусство, и как он, Репин, в ту давнюю пору сочувствовал не Стасову,
а Семирадскому.
"Вы как литератор не понимаете пластики, пластики, пластики!..-- кричал
Семи-радский Стасову. — И эти факты с тенденцией, которых вы требуете от
художников, эти поучения ничего общего с искусством не имеют... Это
литература, это скука, это все рассудочная проза".
И не странно ли! — "во все время продолжения этого спора,-- сообщает
Репин в своих мемуарах, — мы (с Антокольским — К. Ч.) были на стороне
Семирадского*.
Вообще, в духовной биографии Репина такие отклонения от "гражданских"
тен-денций можно было заметить нередко. В его письмах — и ранних, и поздних
— встре-чается много высказываний, где он измеряет произведения искусства
главным обра-зом их пластической формой, как бы забывая обо всех прочих
критериях. Но в девя-ностых годах, как известно, высокое мастерство,
совершенство изобразительной техники стало казаться ему самоцелью. Здесь
великий художник не понял себя са-мого. В сущности, он восставал не против
идейного, а против плохого искусства. Это видно уже из того, что в то же
самое время он страстно восхищался картинами тако-го "тенденциозного"
мастера, как польский художник Ян Матейко. Но в пылу полеми-ки, как он сам
признавался в разговоре со мной, он, "хватил через край".
"0тступничество" Репина освещено в нашей литературе достаточно подробно
и ясно *. Считается, что на старый путь, на путь реализма и высокой
идейности, художник вернулся под влиянием Стасова. Но, конечно, это влияние
не имело бы никакой власти над ним, если бы горький опыт не убедил его в
том, что "чистый эстетизм" губителен для его творческой практики.
Прошло всего пять лет, даже меньше, когда он окончательно понял, что,
если он пойдет по своей новой дороге, его ожидает неминуемый крах.
Казалось бы, после того, как он так пылко провозгласил, что в
произведениях искусства важнее всего не содержание, а форма, не что, а как,
мастерство его соб-ственной живописи должно бы в соответствии с этим
повыситься.
Но в том-то и дело, что именно в тот период его чисто живописная сила
заметно ослабла. Впервые в своей жизни после многолетних удач и триумфов он
как худож-ник, как мастер потерпел столь тяжкое фиаско. Порвав со Стасовым,
он взялся за картину "Иди за мною, сатано", — и эта картина оказалась до
такой степени неудач-ной и слабой, что, по выражению его ученицы Веревкиной,
"хотелось рыдать над этим изуродованным, когда-то изумительным, холстом!" **
* См., напр., О.А. Лясковская. И.Е. Репин. М., 1953, стр. 167--186.
** "Художественное наследство. Репин", т. II. М--Л., 1949, стр. 192.
¶19§
Именно со стороны эстетической эта картина является его величайшим
прова-лом. Между тем, она создавалась в то время, когда он громче всего
славословил чистую пластику, чистую форму. В этот наиболее "эстетический"
период своего бытия он произвел еще дюжину таких же слабых и посредственных
вещей, которые, по единодушному признанию критики, принадлежат к самым
неудачным созданиям репинской кисти ("Царская охота", "Дон Жуан", "Встреча
Данте с Беатриче*, "Геф-симанская ночь", "Венчание").
Это чрезвычайно поучительно. Чуть только Репин сказал себе: "Отныне
меня ин-тересует лишь мастерство, лишь живописная техника",-- как именно
мастерство и живописная техника изменили ему самым предательским образом.
А в то время, когда он подчинял свою живопись якобы посторонним
задачам, ко-торые, по его утверждению, чужды искусству, он достигал таких
высот мастерства, какие редко бывали доступны для другого художника.

Стоило ему, пренебрегая сюжетом, начать хлопотать об эстетике, как
именно эстетика изменяла ему. Стоило же ему увлечься "тенденциозной"
сюжетностью, и он создавал шедевры.
Любопытно, что в тот период, когда он декларировал свою приверженность
к чистой эстетике, свой отказ от каких бы то ни было социальных тенденций,
он сам чувствовал, что как художник он сделался слабее, чем когда бы то ни
было.
"Напрасно Вы чего-то еще ждете от меня в художестве, — писал он
Тархановой в 1894 году. — ...Не те силы и не та уже страсть и смелость,
чтобы работать с са-моотвержением. А требования все выше, а рефлексов все
больше." * И ей же через несколько месяцев:
"Я не могу ни на чем, из моих затей, остановиться серьезно — все
кажется мел-ко, не стоит труда." **
И Жиркевичу в том же году:
"По отношению к искусству я нахожусь теперь в очень безнадежном
состоя-нии..." ***
Словом, самый тусклый период его творческой деятельности прошел именно
под знаменем "искусство для искусства*. Его художественная практика показала
с величайшей наглядностью, что это знамя не для него, что, едва лишь он
встает под это знамя, он становится плачевным неудачником, и его дарование
блекнет ****.
Его мастерство замечательно именно тем, что оно было, так сказать,
производ-ным продуктом идеи. Он принадлежал к той породе художников, которые
достигают
* И.Е. Р е п и н. Письма к Е.П. Тархановой-Антокольской и И.Р.
Тарханову, стр. 31.
** Т а м ж е, стр. 33.
*** И.Е. Репин. Письма к писателям и литературным деятелям, стр. 114.
**** Были, конечно, у него превосходные вещи и в этот период, но их
оказалось меньше, чем во все предыдущие годы: автопортрет (1894), портреты
Л.И. Шестако-вой, В.П. Вержбиловича (1895), Н.П. Головиной (1896).
¶20§
хvдожественных эффектов не тогда, когда ставят их своею специальною
целью, а лишь тогда, когда они захвачены какой-нибудь огромной волнующей
темой. Это та порода, к которой принадлежали Свифт, Дефо, Вольтер и (главным
образом!) русские художники слова и кисти.
И как бы Репин ни уверял, что "проповедь" в живописи ему ненавистна,
только "проповедуя", он становился великим художником.
Ему нужно было увлечься сюжетом — тем, что он пишет, и тогда приходило
к нему вдохновенное как.
Только тогда, когда его жаркая любовь художника-реалиста к формам и
крас-кам осязаемого, зримого мира сочеталась у него с социально насыщенной
темой, только тогда он был Репиным и создавал величайшие произведения
искусства.
Возьмите хотя бы его "Бурлаков". Конечно, он о многом забыл, когда
расска-зывал в "Далеком близком", будто во время писания этой картины он ни
о какой эксплуатации бурлаков и не думал. Он забыл, что первоисточником этой
картины было то самое "гражданское чувство", которое в пору разрыва со
Стасовым каза-лось ему помехой для творчества. Ведь как эта картина
возникла? Он поехал со своим товарищем за город, на пароходе по Неве, и
вдруг на берегу среди празднич-но веселящейся публики увидел в качестве
живого контраста идущих бечевой бурлаков. Как подействовало на него это
зрелище, он сам описал в своей книге:
"Приблизились. О, боже, зачем же они такие грязные, оборванные! У
одного разорванная штанина по земле волочится и голое колено сверкает, у
других локти повылезли, некоторые без шапок; рубахи-то, рубахи! Истлевшие,
— не узнать ро-зового ситца, висящего на них полосами, и не разобрать даже
ни цвета, ни мате-рии, из которой они сделаны. Вот лохмотья! Влегшие в лямку
груди обтерлись докрасна, оголились и побурели от загара... Лица угрюмые,
иногда только сверкнет тяжелый взгляд из-под пряди сбившихся висячих волос,
лица потные блестят, и рубахи насквозь потемнели... Вот контраст с этим
чистым ароматным цветником господ!"
Таков был первоисточник знаменитой картины: живое и непосредственное
"гражданское чувство", ненависть к тем социальным условиям, которые довели
подъяромных людей до положения вьючного скота. Потом это чувство могло и
забыться, но оно было первичным и наиболее силъным.
И великое счастье Репина заключается в том, что для выражения своей
обличи-тельной ненависти он нашел такие виртуозные формы, подсказанные ему
его могучей эстетикой. Так что он должен был позабыть очень многое, чтобы
сказать, будто он оставался вполне равнодушен к тяготам бурлацкого быта.
К подобному равнодушию он вообще никогда не был склонен. Даже в
Ита-лии, где все остальные художники спокон веку восхищались красотами,
русский национальный художник, чуть только приехал туда, отыскал таких же
бурла-к о в, таких же задавленных непосильной работой людей.
"Мы привыкли думать, что итальянцы ничего не делают, воспевая dolce far
niente (сладостное безделье — К.Ч.); об угнетении народа в этих странах
якобы и помину нет... — писал Репин Крамскому в 1873 году. — Четыре
человека несут громадную
¶21§
бочку вина, перетянув ее какими-то отрепками; жара, на гору, пот в три
ручья; нам страшно глядеть... (то есть те же "Бурлаки"! та же тема! — К.

?.), однако же все равнодушны, проходят, не обратив ни малейшего внимания.
Погонщики ослов в Кастелямаре... поспевают бегать, наравне с лошадьми, целые
десятки верст... сопровождая господ, пожелавших сделать прогулку верхами...*
*.
Академия художеств послала его сюда восхищаться "замечательностями"
итальянской живописи, итальянской природы, но никакие "замечательности" не
могли скрыть от него:
Как тяжело лежит работа
На каждой согнутой спине.
Это было главное, что он увидел в ту пору в Италии: таких же бурлаков,
кото-рые тянут такую же лямку.
И в Вене ему раньше всего бросились в глаза "бурлаки".
"...в самом деле, — писал он Крамскому, — мы едем сюда искать
идеального порядка жизни, свободы, гражданства, и вдруг — в Вене, например,
один тщедуш-ный человек везет на тачке пудов тридцать багажу, везет через
весь город (знаете венские концы!), он уже снял сюртук, хотя довольно
холодно, руки его дрожат, и вся рубашка мокра, волосы мокры, он и шапку
снял... лошади дороги" **.
Словом, Репин всюду находил бурлаков — и в России, и в Италии, и в
Австрии.
Всюду тяжесть чужой работы ощущались им так, будто эта работа лежит на
плечах у него самого, будто он сам несет в гору громадную бочку, будто он
сам, за-меняя лошадь, везет в тачке через всю Вену тридцатипудовые грузы, и
эта повы-шенная зоркость к тяжести чужого бремени, чужого труда сделала его
подлинным
Репиным.
Она-то и дала ему тему его "Бурлаков".
Но он иногда не замечал в себе этого качества и упрямо считал себя во
власти
одного эстетизма.
В 1916 году в феврале мы стояли с ним в Русском музее перед брюлловской
"Помпеей". Он влюбленно и страстно смотрел на нее, восхищаясь ее
блистательной техникой, а потом отошел к дверям, отвернулся от обступившей
его толпы ротозеев и заплакал, — заплакал от восхищения искусством
Брюллова. И, когда мы шли из музея, говорил, что в искусстве для него
главное — пластика, очарование большого
мастерства.
И я вспомнил, что лет за пять до этого мы вместе с ним и художником
Брод-ским осматривали гельсингфорский музей "Атенеум", и он точно так же
прослезился перед холстом Эдельфельда, изображавшим горько плачущую
деревенскую девушку.
Репин с нежностью глядел на нее и сказал таким участливым голосом,
какого я не слыхал у него ни раньше, ни после:
* И.Н. К р а м с к о й. Переписка, т. 2, стр. 255, ** Т а м ж е, стр.
255--256.
¶22§
— Бедная!
И глаза у него сделались мокрые.
И когда мы шли из музея, он долго говорил нам о том, что в искусстве
главное не техника, не мастерство, а человечность, любовь, сострадание.
И помню, я тогда же подумал, что Репин-художник начинается там, где
культ красоты сочетается с горячим участием в борьбе за социальную правду.
¶IV§
На предыдущих страницах мы попытались раскрыть идейно-художественное
со-держание книги. Скажем теперь несколько слов о судьбе ее многочисленных
текстов и о редакторской работе над ними.
Работа была нелегка, ибо, восхищаясь писательским дарованием Репина,
нельзя в то же время не видеть, что это дарование дилетанта. В качестве
писателя он не обладал теми профессиональными навыками, которые, как
живописец, он приобрел еще в юности. Потому-то на самых вдохновенных
страницах вдруг появлялись у него какие-то ямы, провалы, и по какой-то
непонятной причине этот самобытный стилист, мастер и знаток языка вдруг
терял свою обычную власть над грамматикой, и получался такой синтаксический
хаос, какого не встретишь и у бесталанного автора. Нельзя было не удивляться
тому, что литературный силач, который в деле выражения своих чувств и мыслей
так легко преодолевает громадные трудности, вдруг становится немощен там,
где, казалось бы, нет никаких затруднений. Между тем именно мелкие
погрешности его писательской техники, при всей своей незна-чительности,
бросались в глаза раньше всего и давали возможность газетно-жур-нальным
пигмеям беспардонно глумиться над его литературными выступлениями.
Погрешности его стиля были действительно мелки, но они набрасывали
нехо-рошую тень на весь текст. Вот наиболее типичные:
"Сей бриллиант был воистину перлом". — "Возмущение на чужие грехи*. —
"Он кивал рукой". — "Вода испаряется паром". — "Он обожал организм до
самой глубины его механизма". — "0н был справедлив в приговорах дел даже
врагов" — "При той желанности "сбивающих байдики" обывателей..." —
"Самоеды... и прочие предметы..." — "Нужны пространства... для простора..."
и т.д., и т.д., и т.д.

Я долго не решался указывать Репину на подобные мелкие ляпсусы. Но,
прочтя его статью, посвященную пейзажисту А. А. Киселеву, помнится,
осмелился выска-заться против имеющегося в этой статье оборота: "Имена,
сделавшие бы честь лю-бому европейскому профессору*. Русские причастия,
настаивал я, не допускают сослагательных форм. По-русски никогда не говорят:
"идущий бы", "постаревший бы", "смеявшийся бы".
Илья Ефимович благодарил меня за это нехитрое замечание так, словно в
нем заключалась премудрость. Я сконфузился, но потом, поощренный его
снисходитель-ностью, стал добиваться у него разрешения изменить в других его
статьях обороты: "плодотворные плоды". "прилежание к труду", "заплаканные
слезами глаза* и тому
¶23§
подобные мелочи. Потом мы обратились к его статье о Максимове, где была
такая тяжеловесная фраза, уснащенная целой серией "как", следующих одно за
другим:
"...как в литературе — от литературности до скуки должен одолеть как
подвиж-ник (как одолевал это А.А. Иванов в Риме 27 лет)" *.
Мною была предложена другая конструкция фразы, которая и заменила преж-
ний текст.
После этого я осмелел. Я взял его единственную книгу "Воспоминания,
статьи и письма из-за границы И.Е. Репина" (СПб., 1901) и стал предлагать
ему десятки поправок. Вместо "приезжали для материалов" — "приезжали за
материалами". Вместо "протест языческим идеалам" — "протест против
языческих идеалов". Вме-сто "профессор забраковал ему непосредственное
воображение сцены" — "профес-сор забраковал его сцену, созданную
непосредственным воображением" и т.д.
Нужно ли говорить, что всякую, даже самую ординарную поправку он
воспри-нимал с таким шумным радушием, словно я у него на глазах совершал
какой-то неслыханный умственный подвиг.
Таким образом, я незаметно для себя самого стал редактором его
сочинений. Чем больше я читал и перечитывал их, тем больше находил в них
достоинств. И тем сильнее хотелось мне освободить их от мелких изъянов,
мешающих неиску-шенным читателям оценить в полной мере всю силу его
дарования.
Раньше всего я счел своим редакторским долгом исправить кое-какие
неверные даты, имена и фамилии.
Например, на странице 171 своих "Воспоминаний" Репин из-за случайного
затме-ния памяти называет царя Алексея Михайловича царем Михаилом
Федоровичем, то есть смешивает сына с отцом. А на странице 53 он пишет,
будто молодые ху-дожники читали запоем "новые трескучие статьи" — "Кисейную
барышню" Н.В. Шелгунова и "Разрушение эстетики" М.А. Антоновича, между тем
обе статьи принадлежат Д.И. Писареву. Вторая из них уже потому не могла
принадлежать Антоновичу, что именно в ней Антонович шельмуется как глупец и
невежда.
На странице 219 сказано, будто знаменитый "бунт тринадцати" произошел в
1861 году, то есть за два года до своей подлинной даты.
На обложке книги напечатано: "Под редакцией Н. Б. Северовой*. То же
повто-рено и на заглавном листе. Но Н. В. Северова даже попытки не сделала
проредакти-
ровать книгу **.
Я уже не говорю о том, что на первой странице и на двух-трех
последующих фигурирует город Острогорск, какого в России никогда не бывало,
а на странице 10 Марокко преобразилось в Тунис.
На странице 170 Репин упоминает о том, что в 1871 году он видел у
художника
* "Голос минувшего", 1913, JV- 4.
** Было бы дико винить ее в этом: светская женщина, она не была
подготов-лена своим воспитанием к роли редактора и, по ее собственному
признанию, очень смутно представляла себе, в чем эта роль заключалась.
¶24§
Ге на столе новые книжки гремевших в ту пору журналов, в том числе и
"Совре-менник" Некрасова. Между тем "Современник" за пять лет до того был
закрыт по распоряжению властей, и видеть его новую книжку в семидесятых
годах было, ко-нечно, немыслимо.
Не все эти промахи были подмечены мною после первого прочтения книги.
Лишь позднее я узнал, например, что художник, носящий у Репина имя
шилле-ровского разбойника Карла Моора, есть на самом деле Карл Марр (стр.
125) и что "рококо", о котором говорится на странице 131, есть на самом деле
"барокко".
Предложенные мною поправки (которые, в сущности, не требовали никакой
эрудиции) внушили Илье Ефимовичу очень лестное для меня мнение о моих
редак-торских талантах. Он громко расхваливал мою мнимую "зоркость и
въедливость* и по своему обычаю наделял меня такими достоинствами, каких, по
совести, у меня никогда не бывало. В те годы я был новичок, еще не
искушенный в научных методах радактирования классических текстов и
полагавшийся главным образом на слепой литературный инстинкт, который
зовется чутьем. В сущности у меня почти не было другого права редактировать
произведения Репина, кроме горячей любви к его не-дооцененному литературному
творчеству. Но чутье подсказало мне правильный путь: устранять нужно лишь
наиболее явные и несомненные ляпсусы, не забывая, что хотя Репину порой
случается быть ниже грамматики, зато часто он бывает, так сказать, выше ее.

Поэтому всякую его колоритную фразу, драгоценную своей экспрессивностью, я
свято сохранял в его тексте, хотя бы она и нарушала привыч-ные нормы
шаблонного литературного слога. Вот один из тысячи примеров той
"ше-роховатости" его литературного стиля, которую я оставлял без изменения,
ценя ее большую выразительность: "Он давно уже алкоголик этих холодных
экзерцисов... Родина иронически нема на его долголетние ухищрения" и т.д.
Изменял же я лишь те выражения, где измена этим нормам не только не служила
усилению экспрессии, а, напротив, сильно ослабляла ее. Бывали случаи, когда
Илья Ефимович, написав сгоряча какие-нибудь невнятные строки, сам через
некоторое время становился пе-ред ними в тупик и уже не мог объяснить их
значение. Так было с вышеприведенной строкой о "желанности "сбивающих
байдики" обывателей", на которую я натолк-нулся в одной из его газетных
статей. Там меня смутила такая недоступная моему пониманию фраза:
"Разверните "Войну и мир" Л.Н. Толстого, начните читать эту великую книгу
жизни, которую написал русский человек, и вы невольно сконфузи-тесъ, когда
хоть на минуту задумаетесь серьезно, что может сделать искусство свои-ми
средствами".
Я обратился к Илье Ефимовичу за объяснениями: что это за "свои средства
искусства", о которых он предлагает задуматься оторванным от народа эстетам.
Илья Ефимович долго вчитывался в неясные строки, и, когда я высказал
предпо-ложение, что, судя по контексту, в них он прославляет национальную
почву, на которой возникла грандиозная эпопея Толстого, общими усилиями была
сконструи-рована такая концовка:
"...и вы невольно сконфузитесь перед величием искусства, воплощающего
рус-скую правду".
¶25§
Я не вдавался бы во все эти мелочи, если бы не считал своим долгом дать
читателю хотя бы краткий отчет о тех принципах, на основе которых я
редакти-ровал литературные произведения Репина.
Этих произведений в те времена было мало, Между тем их могло бы быть в
де-сять раз больше. Мы, близкие люди, хорошо знали это, так как в течение
осени и всей зимы 1912--1913 года Илья Ефимович каждое воскресенье
рассказывал нам (мне и моей семье) многие эпизоды из своей биографии, после
чего мы всякий раз неотступно просили его, чтобы он записал свой рассказ и
отдал его скорее в печать. Рассказы были превосходные: по своему содержанию,
по живости, динамизму, лите-ратурному блеску они были нисколько не ниже его
статьи о Крамском, которая вызывала такое жаркое восхищение Стасова.
— И кому это интересно! И какой я писатель! — возражал Илья Ефимович.
Но как раз в это время, накануне празднования его 70-летнего юбилея,
това-рищество А. Ф. Маркс, вскоре слившееоя с товариществом И. Д. Сытина,
заявило ему о своем намерении переиздать его старую книжку в несколько
расширенном виде. Помогать ему в ее составлении было поручено мне. Перечитав
ее вновь, я с большим огорчением увидел, что в ней нет самых важных страниц:
нет автобиогра-фии художника, нет ни слова о том, каким образом в мальчике
Репине впервые пробудилось влечение к искусству, под каким влиянием, в какой
обстановке он обучался своему мастерству в провинции и в Петербургской
Академии художеств и как написал картины, давшие ему всероссийскую славу.
Нужно было заполнить этот недопустимый пробел. Согласно первоначальному
плану Илья Ефимович должен был написать ряд обширных статей о Верещагине,
Стасове, Сурикове, Викторе Васнецове, Айвазовском, Поленове, Шишкине,
Серове, а также — и это раньше всего! — о том, как создавал он картины
"Бурлаки на Волге", "Не ждали", "Арест пропагандиста*, "Крестный ход",
"3апорожцы". Все эти темы были детально разработаны им в его изустных
рассказах, и ему оставалось занести свои готовые рассказы на бумагу.
Но, увы, из того, что было намечено нами, он успел написать очень
немногое. Большинство статей так и остались ненаписанными. Летом 1914 года в
Швейцарии умерла его жена Н.Б. Нордман-Северова, и он тотчас же уехал за
границу. Вскоре после того, как он возвратился в "Пенаты", началась первая
империалистическая война, и его писательские планы нарушились,
Впрочем, некоторое время после начала войны работа над изданием книги
продолжалась, Пользуясь разрешением Репина, я выбрал из его старых альбомов
в качестве иллюстраций для книги 87 неизданных рисунков, и издательство
воспро-извело их на соответствующих страницах "Далекого близкого".
Замечательно, что порой какой-нибудь найденный нами рисунок вел его к
на-писанию целой статьи. Кто-то в одном раннем альбоме я увидел карандашный
набросок, изображавший смертельно изможденное, замученное, омертвелое лицо
че-ловека, который был уже по ту сторону жизни, недоступен ни надежде, ни
горю; я спросил у Репина, кто это, и он ответил; "Каракозов" — и рассказал,
что он видел Каракозова в тот самый день, когда его, приговоренного к
смерти, везли через весь
¶26§
город на виселицу. Этот один рисунок вызвал у художника так много
воспомина-ний о терроре 1866 года, что он по моей просьбе тогда же написал
целый очерк, посвященный казни Каракозова.

Случилось нам также среди его альбомов найти небольшую тетрадку, где
были детские рисунки Серова, относящиеся к тем временам, когда Репин был
учителем Серова, и это вызвало у него столько воспоминаний о любимом
"Антоне" *, что он в несколько дней написал о нем большую статью.
Для щедрости репинских чувств характерно лестное мне, но совершенно
не-верное его утверждение, будто вся эта книга написана нами обоими.
"Вся книга, какая есть, вся вами взмурована, — писал он мне незадолго
до смерти. — Вы были самой животворящей причиной ее развития*.
Это, конечно, не так, потому что, во-первых, многие статьи, например о
Ге, о Крамском, были написаны им еще до знакомства со мной, а, во-вторых,
вся моя редакционная работа над этой книгой состояла, как уже сказано, лишь
в стилисти-ческой правке, в проверке некоторых фактов и дат, в составлении
небольшого числа примечаний, в сношениях с типографией и в подборе
иллюстраций к отдельным
статьям.
Заглавие книги в процессе работы изменялось не раз. Вначале она была
названа автором "Из воспоминаний художника", потом — просто "Из
воспоминаний", по-том — "Мои восторги", потом (28 января 1915 года) он
прислал мне краткую за-
писку:
"Я придумал такое заглавие нашей книги: И.Е. Репин. "Автография".
За это заглавие он держался упорно и долго, но потом было придумано
дру-гое — "Близкое далекое", которое к концу верстки превратилось в
"Далекое близ-
кое".
Когда в начале 1917 года выяснилось, что из-за типографской разрухи не
может быть и речи о напечатании репинской книги, мне в типографии
товарищества А. Ф. Маркс выдали ее последний макет с окончательно
исправленным текстом, утвержденным собственноручной подписью Репина.
Это был драгоценный уникум, так как все другие макеты, изготовленные
рань-ше, не представляли собой авторизованной редакции текста.
Удрученный тем, что эта книга не дошла до читательских масс, я сделал
не-сколько безуспешных попыток найти для нее издателя, но лишь в 1922 году
мне удалось напечатать в издательстве "Солнце", в качестве отдельного
выпуска, един-ственный отрывок из книги — статью "Бурлаки на Волге", в
количестве 2000 экзем-пляров, с неизданными иллюстрациями, причем
предполагалось, что издательство "Солнце" в ближайшее время напечатает
такими же выпусками всю книгу "Дале-кое близкое".
Получив авторские экземпляры "Бурлаков на Волге", Репин писал мне в
обшир-ном письме от 6 января 1922 года:
В семейном и дружеском кругу художника В.А. Серова называли Антоном.
¶27§
"Какой небывалый в моей жизни праздник делаете Вы мне! Какое торжество?
Какая радость старичку, скромно доживающему свои дни на чужбине! Благодарю,
благодарю бесконечно!.. Жду с нетерпением своей книжки (то есть остальных ее
выпусков — К. Ч.), уже здесь ее ждут друзья и с радостью бросаются на
отрывочки"".
Но издательство "Солнце" прекратило свое существование на первом же
выпус-ке, а когда в 1924 году я предложил ленинградскому Госиздату
напечатать книгу целиком и оставил одному из редакторов для ознакомления
свой единственный ма-кет этой книги, через несколько дней обнаружилось, что
во время происшедшего тогда наводнения книга утеряна.
Это было большим несчастьем, так как на руках у меня остался лишь ворох
неисправленных гранок, да три или четыре первоначальных макета, да несколько
разрозненных репинских рукописей.
Книга появилась в печати лишь в 1937 году, уже после смерти Репина. И
нельзя сомневаться, что недалеко то время, когда тема настоящей статьи уже
никому не покажется странной: Репин-писатель займет подобающее ему почетное
место в русской литературе, и среди критиков уже не найдется безумцев,
которые сказали бы (как они говорили не раз), будто литературные
произведения Репина унижают и бесчестят его как художника. Теперь
мало-помалу становится общепризнанной истиной, что у Репина было два
дарования и одно — по своим богатым возможно-стям — было не ниже другого.
Корней Чуковский.
¶ВПЕЧАТЛЕНИЯ ДЕТСТВА§
1844 — 1854
¶I§
ОБЪЕЗД ДИКИХ ЛОШАДЕЙ. — КАЛМЫК
В украинском военном поселении, в городе Чугуеве, в пригородной слободе
Осиновке, на улице Калмыцкой, наш дом считался богатым. Хлебопашеством
Репины не занимались, а состояли на положении торгов-цев и промышленников. У
нас был постоялый двор.

Домом правила бабушка. Широко замотанная черным платком, из-под
которого виден был только бледный крупный нос, она с раннего утра уже
ворчала и бранилась с работниками и работницами, переворачивая кадки и
громадные чугуны, проветривавшиеся на дворе.
Кругом большого светлого двора громоздились сараи, заставленные
лошадьми и телегами заезжего люда. Повсюду стояла грязь, коричневые лужи и
кучи навоза.
Днем широкие ворота на Калмыцкую улицу оставались открытыми и через них
поминутно въезжали и выезжали чужие, проезжие люди. Становились как попало
на дворе или в сараях и хозяйничали у своих телег: подпирали их дугами,
снимали и подмазывали дегтем колеса чер-ными квачами * из мазниц. Лошади с
грубой дерзостью таскали из
* К в а ч — кисть для смазки колес (укр.). .
¶31§
рептухов * сено, большая часть его падала им под ноги, в навоз,
затапты-валась.
Отец мой, билетный солдат, с дядей Иваней занимались торговлей лошадьми
и в хозяйство не мешались.
Каждую весну они отправлялись в "Донщину" и приводили оттуда табун
диких лошадей.
На месте, в степях, у богатых донских казаков-атаманов, лошади
пло-дились круглый год на подножном корму и потому стоили дешево (три-пять
рублей за голову), но пригнать из-за трехсот верст верхом и объез-дить дикую
лошадь составляло серьезное и трудное дело. Отец говорил:
— Тут без помощи калмыков ничего не выйдет, одно несчастье!
Дядя Иваня, вечно на коне, в шапке-кучме (папахе), был черен, как
черкес, и ездил не хуже их, но калмыкам удивлялся и он. Калмык с ло-шадью —
одна душа. Опрометью бросившись на лошадь, вдруг он гикнет на табун так
зычно, что у лошадей ушки на макушке и они с дрожъю замрут, ждут его взмаха
нагайкой, в конце которой в ремне вшита пуля. Одним ударом такой нагайки
можно убить человека.
У нас на Руси широки столбовые дороги, есть где табуну пастись на
даровой траве и отдохнуть всю ночь. Но боже упаси заснуть погонщику близ
яровых хлебов! Дикие кони тихой иноходью — уже там, в овсах, и вы-бивают
косяк чужого хлеба.
Проснулись хохлы-сторожа, с дубинами и кольями бегут загонять табун...
Поди выкупай! Калмык убил бы себя нагайкой в лоб за такую оплошность.
Привязанный к его ноге горбоносый донец заржет вовремя и так дернет крепко
спящего хозяина, таща его по кочкам к табуну, что только мертвец не
проснется. Как лошадиный хвост от комаров, калмык взмахнется на своего
поджарого и так зычно гикнет на лету на лошадей, что самому ему останется
только исчезнуть в облаке черноземной пыли, взбитой табуном. А хохлы с
дубинами долго еще стоят, разинув рот... Наконец перекрестятся:
— Оце, мабудь, сам чортяка! А хай йому бiс!.. Нечиста сила!
В углу нашего двора были широкие ворота на пустошь, которая
окан-чивалась кручей к Донцу, заваленной целыми горами лошадиного навоза.
Что было бы здесь, если бы в половодье Донец не уносил своим течением всего
этого "золота" вместе с обвалившимися берегами кручи! Посредине пустоши был
врыт крепкий столб. Сюда загоняли табун и здесь начинали учить диких лошадей
житейской добродетели в оглоблях и седле.
При малейшем беспокойстве лошади неслись в какой-нибудь угол пустоши и
там сбивались в каре. Дружно, головами вместе, они начинали так энергично
давать козелки задними ногами, что комки земли и навоза
* Рептух — полог из грубой пряжи для подстилки под зерно или сено. 32
далеко отлетали в лица подходящим. С косыми огненными взглядами и
грозным храпом степняки казались чудовищами, к ним невозможно было
подступиться — убьют!
Но у калмыка аркан уже методически свернут кольцами. И вот верев-ка
змейкой полетела к намеченной голове, по шее скатилась до надлежа-щего
места, и чудовище в петле. Длинный аркан привязывают к столбу и начинают
полегоньку отделять дикую от общества, подтягивая ее к центру двора.
Любезностями на конском языке междометий ее стараются успокоить, обласкать!
Но, чем ближе притягивают ее к столбу, тем беше-нее становятся ее дикие
прыжки и тем энергичнее старается она оборвать веревку: то подскакивает на
дыбы, то подбрасывает задними копытами в воздухе. И кажется, что из раздутых
красных ноздрей она фыркает огнем.
До столба осталось уже не больше сажени. Конь в последний раз взвился
особенно высоко на дыбы, и, когда он стал опускаться, калмык вдруг бросился
ему прямо в объятия, повис на шее и, извернувшись, в один миг уже сидел на
его хребте. Тогда с обеих сторон схватились за гриву наши работники, повисли
на ней и стали подбивать в чувствитель-ные места под передние ноги. Лошадь
пала на колени, и голова ее очути-лась во власти третьего работника: он
захватил ее верхнюю губу, зажал и, завязав между особо приспособленными
деревяшками, начал ее закручи-вать. Оскалились длинные белые зубы, открылись
десны, и лошадь оцепе-нела от боли и насилия. Ей наложили на спину седло,
продели под живот подпруги, затянули крепко пряжки, а калмык уже разбирает
казацкие стремена, сидя на высоком седле. Несут и уздечку, продели между
зубов удила (трензель), чтобы лошадь не закусила...

— Отвязайте аркан! — командует калмык пересохшим голосом.
Аркан сняли с потемневшей шеи, и работники мигом отскочили в раз-ные
стороны. Лошадь уже лежала под калмыком, тяжело дыша.
Калмык взмахнул в воздухе нагайкой, и конь подскочил, встряхнулся.
И вдруг стал извиваться змеей и метаться в разные стороны, стараясь
стряхнутъ с себя седока; и опять начались дикие прыжки, взвивание на дыбы и
козелки, чтобы сбросить непривычную тяжесть.
Калмык крепко зажал коня икрами в шенкеля и повернул его к воро-там.
"Отворяйть ворота!"--визжит калмык. Нагайка свистнула, и конь мгновенно
получил с одного маху по удару с обеих сторон по крупу. Он прыгнул вперед и
понесся в ворота. Калмык гикнул на всю улицу, эхо отозвалось в лесу за
Донцом. Пешеходы отскочили в испуге, бабы стали креститься, дети весело
завизжали. Калмык стрелой понесся по большой дороге мимо кузниц, за Донец...
Скоро и след его простыл, только столб пыли висит еще в воздухе...
Часа через четыре никто не узнал бы возвращавшегося к нашим во-ротам
калмыка. Лошадь плелась пошатываясь, опустив мокрую голову с прилипшей к шее
гривой; она была совсем темная. Калмык сидел спокой-
3 Далекое близкое 33
но и сосал свою коротенькую трубочку, подняв плоское лицо кверху; глаза
его, "прорезанные осокой", казалось, спали.
Хорошо обошлась школа, добрый конь будет.
Но не всегда объездка проходила так удачно. Однажды калмык не
"спанашился" и, кинувшись на шею взвившейся на дыбы лошади, угодил лицом на
переднее копыто. Широкое лицо его мигом залилось кровью, но калмык не
опешил: отплевываясъ собственной кровью, он умело барах-тался между ногами
лошади, и привычно пролез на спину коня, и уселся верхом как следует, но в
каком виде!.. Лошадь, очевидно, была бешенная, движения ее были сумасшедшие
и сбивали с толку опытного калмыка. Застыв на минуту под всадником, дикое
животное вдруг выкинуло такой зигзаг, что всадник едва не слетел и удержался
только за гриву, а лошадь с размаху рухнула к столбу... Внутри у нее что-то
лопнуло, горлом хлы-нула алая кровь, и она пала. Кстати, и калмыку
необходимо было слезть и сделать себе перевязку. через нос и скулу у него
шла глубокая рана и
сочилась черной кровью.
При этой оказии я, бросившись в сторону, упал лицом в землю и набрал
себе полон рот песку. Гришка Копьев, наш работник, взял меня на руки, своей
корявой рукой вытер мне лицо и пальцем вычистил песок нз моего рта. И его
рыжая веснушчатая рука и сам он мне очень нрави-лись. Мне так было весело и
спокойно сидеть у него на руках и смотреть на все свысока! Я близко
разглядывал его рыжую бородку. скобку волос и широкую скулу. Но на зубах у
меня еще трещала земля.
Гришку я любил; он ездил верхом не хуже калмыка и нисколько не боялся
лошадей. Раз на вороном жеребце — того на цепях выводили, — когда конь
поднялся на дыбы, Гришка так "огрел" его кулаком между ушей, что жеребец
даже на передние ноги сел... Я бывал счастлив, когда Гришка брал меня верхом
на водопой. Сижу я перед ним на холке коня и замираю от ужаса, когда конь
идет в глубокую бездну воды: бездонная пропасть казалась мне ужасной.
Облака! Но вот на дне облака заколыха-лись, лошадь стала бить ногой по воде.
Кругом запенилосъ. Как весело! Брызги летят до самого лица — приятно, и
страх провалиться вниз, в
облака, прошел.
Когда табун угоняли на ярмарку, чумаки на этой пустоши варили себе
кашу, и тут же лежали их волы, пережевывая жвачку и тяжело дыша.
Нам, детям, очень нравилось смотреть на их котелок, висящий на кольях,
в треугольнике, когда под ним так весело горит огонек и стелется к Донцу
голубой дымок. Лица у чумаков так черны, что даже огонек их не освещает; и
рубахи их и "штани" вымазаны дегтем. "От так здоровiше", — говорили они. И
руки коричневые, только ногти да зубы белые.
Мы с сестрой Устей долго их боялись и не подходили близко, хотя бе-гали
около, играя в коня. Я держал веревочку в зубах и старался прыгать, как
дикая лошадь. Устя была за кучера.
¶34§
Видим один чумак ласково улыбнулся белыми .зубами и протянул нам
хорошую светлую веревочку. Я взял ее в зубы вместо своей, она была очень
вкусна — совсем тарань, соленая. Они везли тарань из Крыма.
— Вы это сами кашу себе варите? — спросила Устя. — Разве вы умеете?
--.== А хиба ж! Оце... Та й дурень кашу зварить, як пшено та сало.
И чумак дал нам попробовать горячей, дымящейся каши из огромной
деревянной ложки, отвязав ее от пояса.
Ай как вкусно! — сказала Устя. — Попробуй!
Я едва достал из глубокой ложки и хотел уже пальцами доставать остатки
— так вкусно! Чудо!
— А пострiвай *, хлопчо, я тобi ще зачерпну.
Я обжигался, но не мог оторваться...
Днем. укрьваясь от солнца, чумаки ложали под телегой с таранью, среди
двора, и ели чухоню — огромную светлую соленую рыбу. Заворо-тив книзу
чешуйчатую кожу, чумак с наслаждением смаковал ее понем-ногу. прикусывая
черный хлеб громадными кусками.

— А разве чухоня вкусная? — спросила Устя. Я стоял за ее спиной и
удивлялся ее смелости.
— Эге ж! Та як чухоня гарна **, та хлiб мягкий, так геть таки хунтова.
Фунтовой рыбой назывались осетрина, белуга, севрюга, продававшиеся по
фунтам. Тарань продавалась вязанками, а чухоня — поштучно.
¶II§
¶ВОЕННОЕ ПОСЕЛЕНИЕ§
Некоторые- пишущие о художниках называли меня казаком — много чести. Я
родился военным поселянином украинского военного поселения. Это звание очень
презренное, — ниже поселян считались разве еще кре-постные. О чугуевских
казаках 2 я только слыхал от дедов и бабок. И рас-сказы-то все были уже о
последних днях нашого казачества. Казаков пере-строили в военных поселян.
О введении военного поселения бабушка Егупьевна рассказывала часто,
вспоминая, как казаки наши выступили в поход прогонять "хранцуза" "аж до
самого Парижа", как казаки брали Париж3 и уже везли домой оттуда кто
"микидом", кто "мусиндиле" и шелку на платъя своим хо-зяйкам.
Пострiвай — погоди (укр.), Г а р н а — хорошая (укр.).
S*
А на русской границе — хлоп! как обухом по лбу! — их поздравили
уланами4. Уланам назначили новых начальников, ввели солдатскую мушт-ру. Пока
казаков не было дома. их казацкие обиходы в Чугуеве все были переделаны 5.
Часто рассказывала бабушка о начале военного поселения — как узнала она от
соседки Кончихи, что город весь с ночи обложен был солдатами. "Верно, опять
хранцуз победил, — догадывалисъ казаки, — и наступает на Чvгуев. Хранцуз
дурак. Сказали вишь ему, что чугунный город, а у нас одни плетни были.
Смех!"
Бабы напекли блинов и понесли своим защитникам солдатушкам: "Мо-жет и
наших в походе кто покормит". Но солдаты грубо прогнали их: "Подите прочь,
бабы! Мы воевать пришли. Начальство, вишь, приказало не допускать: казачки
могут отраву принести".
В недоумении стали мирные жители собираться кучками, чтобы разга-дать:
солдат сказал, что и "город сожгут, если будете бунтоватъ"". Стояли мирно,
озабоченные, и толковали: "Вот оказия!".
К толкующим растерянным простакам быстро налетали пришлые по-лицейские
и патрули солдат, требовали выдачи бунтовщиков. Большин-ство робко пятилось.
Но казаки — народ вольный, военный, виды видали,
а полиции еще не знали.
--- Каки таки бунтовщики? Мы вольные казаки, а ты что за спрос?
— Не тыкай — видишь, меня царь пуговицами потыкал. Взять его.
это — бунтовщик!
Смельчаков хватали, пытали, но так как им оговаривать было некого,
то и засекали до смерти.
Такого еще не бывало... Уныние, страхи пошли. Но местами стали и
бунтоватьfl. Бойкие мужики часто рассказывали о бунтах. захлебываясь от
задору. Особенно отличалась Балаклея, а за нею Шебелинка7. Казачество
селилось на возвьшенностях; и Чугуев наш стоит на горе, спускаясь кру-чами к
Донцу, и Шебелинка вся на горе. Шебелинцы загородились телега-ми, санями,
сохами, боронами и стали пускать с разгону колесами в артил-лерию и
кавалерию, подступившую снизу.
— А-а! Греби его колесом по пояснице! — кричали с горы расходившие-ся
удальцы. — Не могем семисотную команду кормить!
Развивая скорость по ровной дороге, колеса одно за другим врезывались в
передние ряды войска и расстраивали образцовых аракчеевцев. Полков-
ник скомандовал:
— Выстрелить для острастки холостыми! Куда! Только раззадорились
храбрецы.
— Не бере ваша подлая крупа — за нас бог! Мы заговор знаем от ва-
ших пуль. Не дошкулишь!
Но, когда картечь уложила одну-две дороги людьми, поднялся вой...
отчаяние... И — горе побежденным... Началось засекание до смерти и все
прелести восточных завоевателей8...
Отец мой уже служил рядовым в Чугуевском уланском полку, а я ро-
дился военным поселянином и с 1818 по 1857 год был живым свидетелем
этого казенного крепостничества. Началось с того, что вольных казаков
организовали в рабочие команды и стали выгонять на работы.
Прежде всего строили фахверковые казармы * для солдат. Нашлось тут дело
и бабам, и девкам. и подросткам. Для постройки хозяйственным способом из
кирпича целого города Чугуева основались громадные кирпич-ные заводы. Глины
кругом — сколько угодно, руки даровые — дело пошло
быстро.
Из прежних вольных, случайных, кривых чугуевских переулков, уто-
павших во фруктовых садах, планировались правильные широкие улицы,
вырубались фруктовые деревья и виноградники, замащивались булыжни-ком
мостовые циклопической кладки — Никитинской и широкой Дворян-
ской улиц.

Бабы по ночам выли и причитали по своим родным уголкам, отходив-шим под
казенные постройки, квартиры начальству, деловые дворы, рабо-чие роты и
воловьи парки.
Я увидел свет в поселении, уже вполне отстроенном: я любовался уже и
генеральными смотрами "хозяевам"9 и "нехозяевам". производимыми графом
Никитиным.
На никитинской, Дворянской п Харьковской улицах каменные хатки для
хозяев были как одна. Выстроены, выкрашены аl fгеsсо** налични-ками: и так
они были похожи одна на другую, что даже голуби ошибались и залетали в чужие
дворы. Залинейные домики для "нехозяев" были бре-венчатые и столь же
однообразные, как и хозяйские на линии.
Инспектор резервной кавалерии граф Никитин был высокий, кости-стый.
сутуловатый старик10. Окруженный своим штабом, он стоял на крыльце
Никитинского дворца, а перед ним дефилировали "хозяева" го-рода Чугуева и
пригородных слобод: Калмыцкой, Смыколки, Зачуговки, Иристена. Осиновки и
Башкировки.
Мы, мальчишки, взбирались на пирамидальные тополя, росшие на пла-цу.
чтобы лучше видеть и графа Никитина и проходившее перед ним воен-ное
пахарство. И кругом плаца и далеко по Никитинской улице уходили вдаль, серые
группы запряженных телег с торчащими дрекольями и сош-никами, блестевшими на
солнце.
Разумеется, в первые очереди ставили зажиточных хозяев, с новой сбруей
на добрых лошадях, с прочными земледельческими орудиями. Мы
знали всех.
" Ф а х в е р к о в ы е казармы — постройки. сооруженные на железном
или деревянном каркасе. Промежутки между основами каркаса закладывались
кирпичами
Аl i г е s с о — росписъ по сырой штукатурке (итал.).
¶37§
Вот тронулись Пушкаревы. Отец сидит на передке в форменной серой
арестантской фуражке, в серой свитке (армяке); лицо бледное, злое (на-ряда
своего не любят поселяне п; в сундуках у них лежали свитки тонко-го синего
сукна, и в церковь они шли одетые не хуже мещан). На задке у Пушкарева,
"нехозяином" по форме, сидит Сашка Намрин — бобыль. Лен-тяй, я его знаю: он
у нас в работниках жил (лошадей боялся); осклабился на нас своими деснами, и
выбитый зуб виден. Пара лошадей-- сытые, иг-рают, борона новая, спицы
толстые, багры длинные, струганые, вилы, косы, молотильные цепы, все по
форме, все прилажено ловко и крепко; сошники у сохи длинные, не обтерухи
какие, весело блестят.
Сашка корчит из себя заправского солдата; серый армяк у него акку-ратно
сложен, как солдатская амуниция, пристегнут через плечо, серая фуражка:
арестант — две капли воды.
Поравнялись, им скомандовали что-то с балкона — затарахтели рысью.
За ними едут Костромитины. Старик Костромитин осунулся в ворот-ник,
глаза, как у волка, из-под нависших бровей: вожжи подобрал, при-
стяжная играет.
— Молодец Костромитин! — мямлит ласково граф Никитин. — Рысцой
с богм!
Загрохотали и эти, блестят толстыми шинами колеса.
Проехали Воскобойниковы на пегих — тоже хорошо. Вот и Заховаевы,
староверы. Заховаев — хозяин добрый. Всю семью свою любит, даже на улице
детей своих целует. И теперь веселый, красивый; черная окладистая борода.
Тройка гнедых — сытая, кнута не пробовала. На облучке сзади Локтюшка с
козлиной бородкой; этому далеко до солдата.
Проезжают, проезжают — сколько их!.. Переродовы, Субочевы.
Бродни-ковы, Раздорские... Всех не переименовать.
А вот Юдины. Эти — бедные, они недалеко от нас живут: лошаденки тощие,
маленькие, сбруя веревочная, все снаряды рвань п дрянь... Так. Его
записывают: разжалуют его в "нехозяева"... Они лентяи: когда ни заглянешь к
ним, всегда лежат на печке; наша работница Доняшка гово-рила, что с горя
"взяться им не за что". А вот и Ганусов! "Калмык дикий" и его прозвание —
лютый; он да Зорины из калмыков, говорят, крести-лись 12; хозяева они
зажиточные, всего вдоволь.
Граф Никитин добрый: он не велел нас, мальчишек, прогонять с тополя, а
под нашими ногами, против его дворца. много зрителей — все мещане и
торговцы. Поселяне ненавидят эти смотры, и никто из родственников не пойдет
смотреть на позор своих, которых нарядили арестантами напоказ всему миру.
гадко смотреть.
За нарядами поселян начальство смотрело строго: поселянки не смели
носить шелку. Раз на улице, в праздник, ефрейтор Середа при всех сорвал
шелковый платок с головы Ольги Костромитиной — девки из богатого до-ма — и
на соседнем дворе Байрана изрубил его топором.
Девки разбежались с визгом по хатам: улица опустела. Мужики долго
стоя:ли истуканамн. И, только когда Середа скрылся, стали все громче
вор-чать: "Что это? Зачем же этакое добро нiвечить *? Надо жаловаться на
него. Да кому? Ведь зто начальство приказало, чтобы поселянки не смели
щеголять. Шелка, вишь, для господ только делаются!"
Если бы вы видели, какой противный был Середа: глаза впалые, злые, нос
закорюкой ложится на усища, торчащие вперед. Мальчишки его нена-видят и
дразнят: "руль". Вот он бесится, когда услышит! Раз он за Дуды-рем страшно
гонялся с палкой. Кричит: "Я тее внистожу!". Дудырь куба-рем слетел под
кручу к Донцу, а Середа сверху бегает и бросает в маль-
чишку камнями. "Я тее внистожу!" — повторяет, как бешеный, а сам
страшный!

Досталось и ему однажды, но об этом после.
Несмотря на бесправную униженность, поселяне наши были народ
са-момнительный, гордый.
На всякий вопрос они отвечали возражением.
— Вы что за люди? — спрашивают чугуевцев, когда их подводы целы-ми
вереницами въезжают в Харьков на ярмарку.
— Мы не люди, мы чугуевцы. Какой товар везете?
— Мы — не товар, мы — железо.
На улице каждого проходящего клеймили они едкими кличками. Вся-кий
обыватель имел свое уличное прозвище. от которого ему становилось
стыдно.
Кругом города было несколько богатых и красивых сел малороссиян —
народ нежный, добрый, поэтичный, любят жить в довольстве, в цветнич-ках, под
вишневыыи садочками. Чугуевцы их презирали: "хохол, мазец проклятый" даже за
человека не считался.
Пришлых из России ругали кацапами. Тоже, купцы курские...
— Прочь с богами — станем с табаком!
— С чем приехали?
---- С бакалейцами: деготек, оселедчики, рожочки...
Своих деревенцов из Гракова, Большой Бабки, Коробочкиной считали
круглыми дураками п дразнили "магемами". "Шелудь баевый, магем мыр-шевой!"
— ругали их ни за что ни про что. "Дядя, скажи на мою лошадь "тпру"!" — "А
сам что?" — "У меня кроха во рту". — "Положи в шап-КУ*- — "Да ня влезя!"
В обиходе между поселянами царила и усиливалась злоба. Ругань со-седей
не смолкала, часто переходила в драку и даже в целые побоища. Хрипели
страшные ругательства, размахивались дюжие кулаки, кровяни-
* Нiвечить — портить (укр.).
¶39§
лисъ ражие рожи. А там пошли в ход и колья. Из дворов бабы с ведрами
воды бегут. как на пожар, — разливатъ водой. А из других ворот — с
колья-ми на выручку родственников. В середине свалки, за толпой, уже
слышат-ся раздирающне визги и отчаянные крики баб. И, наконец, из толпы
вы-носят изувеченных замертво.
Преступность все возрастала. И, чем больше драли поселян, тем больше
они лезли на рожон.
Происходили беспрерывные экзекуции, и мальчишки весело бегали смотреть
на них. Они прекрасно знали все термины и порядки производст-ва наказаний:
"Фуктелей! * Шпицрутенов! Сквозь строй!"
Мальчишки пролезали поближе к строю солдат, чтобы рассмотретъ, как
человеческое мясо. отскакивая от шпицрутенов, падало на землю, как
обна-жались от мускулов светлые кости ребер и лопаток. Привязанную за руки к
ружью жертву донашивали уже на руках до полного количества ударов,
назначенных начальством. Но ужасно было потемневшее лицо — почти по-койник!
Глаза закрыты, и только слабые стоны чуть слышны...
Площадная ругань не смолкала, и не одни грубые ефрейторы и солдаты
ругались, — с особой хлесткостью ругались также и представительные
по-селенные начальники красивым аристократическим тембром.
Начальники часто били подчиненных просто руками, "по мордам".
Только и видишь: вытянувшись в струнку, стоит провинившийся. На чальник
его — раз, раз! — по скулам. Смотришь, кровь хлынула изо рта и разлилась
по груди, окровяиив изящную, чистую, с золотым кольцом, ру-ку начальства.
Скользит недовольство по красивому полному лицу, вынимается тон-кий
белоснежный, душистый платок и вытирается черная кровь.
— Ракалья!.. Розог! --крикнет он вдруг, рассердившись. Быстро несут
розги расстегиают жертву, кладут, и начинается порка со свистом...
— Ваше благородие, помилуйте! Ваше благородие, помилуйте!..
¶III§
¶МАМЕНЬКА СТРОИТ НОВЫЙ ДОМ§
Через нашу Калмыцкую улицу шла большая столбовая дорога. Поми-нутно
проезжали мимо нас тройки и пары почтовых с колокольчиками, часто проходили
войска, а еще чаще — громадные партии арестантов. Дол-го тянулась густая
толпа страшных людей с полуобритыми головами. Зве-нели кандалы, и казалось,
будто войско идет. Встречались скованные
* "Ф у к т е л ь", то есть фухтель — шпага, палаш (нем.).
Провинившегося уда-ряли тяжелым фухтелем плашмя.
¶40§
тройными кандалами с висячей цепью или скованные по трое и более
вместе. Страшные полуобритые головы в серых арестантских шапках... Смотрели
они исподлобья, как злые разбойники.
Вздыхали стоявшие у калиток и ворот бабы, выносили паляницы *, а мужики
доставали гроши копейки, покупали паляницы, бублики тут же в лавочке и все
это, догнавши, отдавали старшему арестанту впереди отряда. Тот принимал
серьезно и почти не благодарил. Вообще поражало в арестан-тах выражение
гордости и злобы. Сколько шло народу!.. Кончаласъ свора с кандалами — за
ними ехали их подводы, на телегах сидели и лежали больные,бабы и дети...

Маменька со своей двоюродной сестрой Палагой Ветчинкиной в каж-
дый годовой и двунадесятый праздник отвозили пироги. булки л бублики
в острог и солдатский госпиталь. Уже дня за два перед праздниками пек-
лись. булки и белые паляницы. Заезжала тетка Палага с возом, до поло-
вины нагруженным всякими кнышами **, калачами и прочей снедью, и
маменька с Доняшкой выносили свои запасы и полный воз везли "несча-
стным".
Тетка Палага закутывалась большими черными платками, а к самому лицу
белой косынкой. Она всегда держала низко голову — лица не было видно.
Jlюбила она подолгу сидеть с нашей маменькой запершись, долго на что-то
таинственно жаловалась и много плакала. Воз с хлебом без кон-ца стоял у
наших ворот, а они все не выходили — горевали в слезах. Ка-жется. из ее
родни кто-то сидел в остроге. Так в слезах и уезжали.
Семья Ветчинкиных 13 была большая, это были хозяева-хлеборобы. Ста-рик
— жестокий и буйный во хмелю. Три сына женатых; старшая дочь за-мужем —
приняли во двор за "нехозяина" зятя, а младшая — подросток — глуповатая
Наталка. У старших уже были малые дети. И все жили в од-ном дворе, в двух
хатах. Руганью да палкой старик держал всю семью в страхе и покорности. Но
чуть он отлучался на работы, поднимался це-лый ад ссор и брани, до драк.
Заводили всегда бабы и дети с пустяков. Но от вечного гнета все уже были так
злы и раздражены, что только в ругани да потасовках и отводили душу. А потом
росла месть... И так без конца.
Старший сын, Никифор, огромного роста, был глуп, как бревно.
Раз. помню, у нас были гости; Никифор Ветчинкин выпил и развесе-лился
вместе со всеми. Когда все уже были навеселе, то, как водится, ста-
ли петь песни; вдруг как заревел Никифор свою песню, так все даже
испу-галисъ. А он, уже ничего не видя, ревел свое:
Пошла баба по селу Добывать киселю;
П а л я н и ц а — плоский небольшой хлебец из пшеничной муки (укр.). К
н ы ш — хлебец с завернутыми внутрь краями (укр.).
¶41§
Не добыла киселю, А добыла овсу.
И страшно и смешно; мы поскорей залезли на печку и там хохотали
с ужасом.
Молодайка Арина, его жена, засовестилась и хотела было его остано-
вить. Так он так рассвирепел!
— Отойди! Убью! Не мешай! Что! Смеются? Кто смеется? Эти по-стрелята?
Я их одним кулаком убью!
Он так подымал кулаки и хотел что-нибудь разбить — вся хата дро-
жала.
Настя, красивая, с тонкими бровями и черными глазами, покраснела и не
знала, что делать со стыда. Маменька подошла быстро к Никифору.
— Что вы? Кто смеет обижать и останавливать моего Никишу? Пой, Никиша,
пой! Ну, начинай сначала, мы будем тебе подтягивать. Он глупо улыбнулся и
протянул огромную ладонь к маменьке.
— А, тетка Степановна! Вот кого люблю, вот! Дай ручку поцеловать... То
есть больше матери люблю. Потому — добра и нашего брата, мужика, потчует и
жалует. А ты что?! — свирепея, обращается он к жене. — Давно тебя не учил?
— Ну-ну, Никиша, запевай, будет тебе! — говорит опять маменька.
Пошла баба по селу, —
заревел Никифор опять...
Наша жизнь шла сама по себе: предстояла нам перемена — мы стро-или
себе новый дом.
Чаще и чаще отлучалась маменька на постройку дома. И, наконец, пе-ред
нашей хатенкой, во дворе у бабушки, появиласъ запряженная телега, на которую
выносили самые первые и важные вещи для новоселья.
Прежде всего вынесли образа и установили их прочно и безопасно на
передке телеги; потом — деревянную чашку, ложку, что-то завернутое и что-то
съестное. Нашу трехцветную черную кошку мы держали на руках. Наконец уселись
и поехали.
Мы прекрасно знали, что все эти "русские" плотники — такие колду-ны! С
ними беда: сколько уже магарыча поставлено было! Заложить осно-вание дому —
магарыч; взволакивать "матицу" * — магарыч; крыть кры-шу стропилами —
опять магарыч. И все это — четвертную бери на всю артель.
Боже избави делать не по-ихнему: они сейчас же "заложат дом на душу"
того из семьи, кто им неприятен, и тот помрет. Уж всегда просят
М а т и ц а — брус поперек всей избы, на котором настлан потолок.
¶42§
их чтобы закладывали дом на какого-нибудь самого старого деда,
которо-му умереть пора, — тогда уж воля божья. А то ведь бывало так у
других: плотникам не угодят как-нибудь, поссорятся с ними, так они подложат
под святой угол колоду карт. Тогда пойдет такая чертовщина, что из своего
дома бежать придется: по ночам домовой с нечистой силой такой шум под-нимают
и таких страхов задают — беда!..
Наша маменька знала верное средство от всякого колдовства плотни-ков.

Разумеется, с ними она обходилась очень ласково, и все магарычи были
хорошие; плотники оставались довольны и на серьезный вопрос ма-меньки, на
чью душу дом заложили, отвечали очень убедительно:
— Успокойтесь, Степановна, неужто же мы без креста на шее или ва-ми
чем обижены! Ведь мы тоже люди и понимаем, с кем и как и что про-чее,
например... А кошечку, точно, вы знаете сами, привезете вперед и все
порядки, звестно, справите по писанию, ведь вы же не то, что мы,
деревен-щина — ведь вы как читаете и священное писание знаете... Как же
можно?
Яков Акимыч, рядчик, был мужик бородатый, веселый, но степенный и
богомольный.
Вот мы и едем; по дороге пыль поднимается большими стенами и гла-за
ест. Далеко-далеко отъехали и еще дальше едем, все по-над Донцом. Вот
остановились у нового, высокого, белого дощатого забора. Здесь. Но нам
велено сидеть и не слезать с телеги. Кто первый войдет в дом — не-пременно
умрет. Маменька с Доняшкой берут кошку на руки. Какого-то прохожего просят
поставить внутри на середину дома чашку со съестным (посторонний не умрет,
ничего ему не будет). Тогда отворяют двери в сенцы, пускают туда кошку и
запирают ее в доме одну. Слышим замяу-кала — на свою голову.
Снимают с телеги Устю и меня; мы весело влезаем на крыльцо — чи-стое,
белое, выструганное. Отворяют двери в сени — можно! Но ставни затворены,
темно. Доняшка отворяет ставни. Какие чистые белые полы! Мы начинаем бегать
по всем комнатам. Какой огромный дом! Неужели это наш? Как весело!.. На стол
в святом углу поставили образа и молитвенник и что-то завернутое.
Прилепили перед образом три восковые желтые свечки, и маменька стала
приготовляться читать акафист пресвятой богородице. Мы знаем, что это
продлится долго и будет очень скучно. Доняшка и Гришка уже сто-ят за нами.
Сначала все положили по три земных поклона и слушали не-нонятные слова; мы
ждали знакомых слов, когда надо было класть земной поклон.
А вот: "Радуйся, невесто неневестная!" Мы сразу бултыхнулись к чи-стому
полу. Встали.
Поднявшись, маменька продолжала чтение тем же выразительным го-лосом,
чуть-чуть нараспев. Опять долго. От скуки я оглядываюсь. Вижу, Гришка — уж
видно, неуч — быстро и смешно машет рукой, сложенной в
¶43§
щепотъ, делает короткие кивки и скоро отбрасывает прядь своей рыжей
скобки, сползающей ему на глаза... а в это время следует только смирно
стоять, — деревня!
— Аллилуйя!.. — произносит нараспев маменька, и я опять бросаюсь в
земной поклон рядом с Устей.
Поднимаемся дружно. Опять длинное чтение. Я оглядываюсь на До-няшку,
она крепко прижимает два перста ко лбу. Мы все крестились дву-перстным
знамением, хотя и не были староверы. Но маменька говорила, что креститься
щепотью грех: табак нюхают щепотью. И я стал крепко прижимать ко лбу два
перста. Кстати раздалось опять: "Радуйся, невесто неневестная!"--земной
поклон.
Снова долгое чтение. Я оглянулся на Гришку и чуть не прыснул со смеху:
он так смешно дремал стоя. При этом еще щепоть на высоте рта как-то
дергалась вместе с рукой, которая никак не могла сделать крестное знамение,
глаза смешно слипались, а брови поднимались высоко-высоко и морщили лоб, —
потешно...
Наконец, к моей радости, маменька пропела "аллилуйя", и я поскорей
бултыхнулся, чтобы не смеяться, и продолжаю лежать, уткнувшись в пол, чтобы
не заметили. Потом потихоньку — от полу — заглядываю в бок на Устю. Она
серьезно сдвинула брови, стоит ровно и смотрит на меня сер-дито. Я
поднимаюсь, оправляюсь...
"Радуйся, невесто неневестная!}} После должного поклона я боюсь уже
оглядываться и решаюсь собрать все силы и ждать конца. Мы знали, что, когда
начнут читать "О всепетая мати, рождшая", тогда, значит, скоро ко-нец. Но
долго еще чередовались "аллилуйя" и "радуйся, невесто неневе-стная".
Но вот и желанная "всепетая"; вот и конец. Гришка, уже бодрый, при-нес
в цебарке * воды с Донца. Большой старинный медный крест и кропи-ло лежали
на столе — я их раньше не приметил.
"Во имя отца и сына и святого духа", — торжественно произносит
ма-менька и троекратно погружает в цебарку крест.
"Спаси, господи, люди твоя и благослови достояние твое!" — запевает
маменька, мы все подхватываем и торжественно двигаемся ко всем углам комнат.
Маменька кропит и поет хорошо. Гришка фальшивит, страшно спе-шит и поминутно
крестится, отбрасывая скобку от глаз.
Переходим в другую комнату, в третью, и везде-везде — и на пол, и на
потолки, и во все окна — маменька кропит святой водою.
Так обошли весь дом. Вернулись опять к образу; здесь все подходили к
кресту, и маменька всех нас кропила в затылок. Потекла вода за шею; надо
было ото лба святой водой смачивать щеки и все лицо.

Цебарка — ведро (укр.).
После акафиста мы набегались всласть на светлых полах в чисто
вы-беленных комнатах.
В нашей хатке, на постоялом дворе у бабеньки, нам стало уже скучно, и
мы все приставали к маменьке, чтобы нас опять взяли в новый дом и чтобы нам
скорей переезжать туда жить.
¶IV§
¶ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР§
В большом доме у бабеньки в чистых горницах было очень чисто и бо-гато.
Крашеные желтые полы, огромные образа в серебряных ризах с золо-тыми
венцами. В красивом комоде за стеклами висели серебряные ложеч-ки, врезанные
в дерево. Блестящий гладкий комод с необыкновенной, вол-нисто изогнутой
крышкой особенно поражал меня чистотой, металлической ручкой и золотыми
украшениями над дырочками для ключей. Только я не любил страшной картины,
висевшей в черной раме на средней стене одной из горниц. Там был намалеван
молодой курчавый панич, держащий за во-лосы громадную мертвую голову с
пробитым лбом. Такое страшилище эта голова — синяя-пресиняя, и панич также
синий и страшный! Маменька говорила, что это Давид с головой великана
Голиафа. Я боялся даже про-ходить мимо этой картины. Да нас редко и пускали
в горницы; разве в праздники, когда мы ходили поздравлять бабеньку.
Через большой коридор мы часто проходили на кухню и здесь тогда видели,
как обедают проезжие извозчики.
Бывало, зимой, под вечер, в большой мороз, тетка Мотря, плотно
заку-танная, с фонарем в руках давно уже поджидает у ворот приезжающих:
когда остановится тяжелый обоз возов в двадцать, она подходит ближе и мягко,
нараспев зазывает:
— Заезжайте, почтенные, заезжайте!
Остановились. Заиндевелые, тяжело одетые люди приближаются к ней.
— Куда вы поедете дальше на ночь глядя! Сейчас Генеральская гора, пока
взобьетесь; а в городе дворы дороже и хуже. У нас, смотрите, какие ворота
крепкие, двор большой, сараи просторные. Уж будете довольны, бу-дете
покойны. Супец с картофелькой, борщочку достаточно. Заезжайте, купцы,
заезжайте, что там раздумывать. Сена пуд и мера овса у нас ко-пеечкой
дешевле чем в городе.
— Что же, Митюха, заезжать, что ль? Аль уж в городе, на горе,
но-чевать? — говорит старший.
— Да на гору-то сподручнее бы утречком взобраться — крута да и дол-га
проклятая, я ее помню по спуску. Заезжать так заезжать. Решают: "Ворочай,
робя, в ворота!"
¶45§
И каждый весело скрипит валенками к своему возу.
Въезжают, не торопясь размещаются под сараями, выпрягают лошадей. Долго
берут по весу овес из нашей лавки, сено из сенника с больших весов, набивают
рептухи и несут, закладывают лошадям. Убравшись, приходят
в кухню.
Тут мы их смотрим: русские, издалека. Говорят, сулу * везут в Харь-ков
из Ростова. Русские все больше колдуны, лица красные от мороза, бо-родатые,
чубчики подстрижены — староверы, значит; но есть и молодые.
Разматывают пояса, снимают армяки, кладут все это на --нары, на
при-мость. Какая грязь на полу в кухне! Вот еще снегу нанесли, полушубками
запахло...
Крестятся на образа и быстро отхватывают короткие поклоники. Захо-дят
за общий стол и подвигаются по общей длинной скамейке плотно один
к другому.
Печка в кухне огромная. Сколько там громадных чугунов, горшков!
Кухарка едва вытаскивает рогачом чугун, наливает уполовником в
ог-ромную миску и ставит на деревянный стол без всякой --скатерти.
Около каждой миски усаживаются пять человек и большими деревян-ными
ложками черпают, сейчас же подставляя огромную "скибку" черного хлеба под
ложку, чтобы не расплескать на стол.
Едят долго. У каждого за щекой огромный кусок хлеба в виде большой
круглой шишки наружу; она тает по мере прихлебывания и пережевыва-
ния.
Атмосфера разогревается от пара и пота; снимаются кое-кем забытые на
шее шарфы, и утираются вспотевшие лбы длинным полотенцем. Поло-тенце
кладется, одно на троих-четверых, на колени.
У всякого общества свои правила приличия, свой этикет. У извозчиков
считается неприличным выходить из-за стола, не окончив ужина. А меж-ду тем
людям, прошедшим по морозу верст двадцать пять-тридцать пеш-ком,
разогревшимся от горячей пищи и теплого помещения, а главное, съевшим, не
торопясь, такое большое количество жидкой пищи, наступаег поочередно
неминучая необходимость выйти на воздух...
В их практике заранее условлено в таких случаях толкнуть товарища
локтем. Тот знает, что надо сказать.

— Ахремка, в твоем рептухе мерин дырку прорвал, много сена под ноги
топчет — ты бы, малый, вышел, посмотреть, поправил!
Ахремка быстро перелезает через скамейку и идет поспешно к лоша-
дям.
Вернувшись через десять-пятнадцать минут и услыхав, как условно
кашлянул Никита, он говорит:
Сула --судак.
¶46§
— Никита, а Никита? У твоего чалого сена уже почти нет, не пора ли ему
повесить торбу?
Никита быстро удаляется, а Ахремка садится и продолжает хлебать
борщ.
Мы очень хорошо все это знали, выразительно переглядывались и ста-
рались не смеяться.
Некоторые молодые извозчики, с ремешками вокруг головы, нам очень
нравились своими серьезными лицами. .
Когда почти все товарищи осведомились и поправили своих коней, а супцом
и борщочком нахлебались до отвала, кухарка вытаскивала огром-ный кусок
вареной говядины из чугуна с борщом, клала его на плоское де-ревянное блюдо
и начинала без всякой вилки кромсать кухонным ножом на куски, придерживая
мясо просто засаленной рукой. Разделивши его на куски, она подвигает блюдо
поближе к пяти товарищам. Извозчики тянут-ся руками к мясу, берут куски и,
опять подставляя хлеб под кусок, от-кусывают зубами сочную говядину.
Не торопясь, наелись гости досыта; потные красные лица хорошо вы-терли
рушниками *. Встают товарищи чинно, как и в начале стола, молятся на образа
большим двуперстным крестом и благодарят хозяйку за хлеб,
за соль.
Нам все это хорошо знакомо, и мы только следим, все ли правильно
сделано, что полагается.
Только теперь нарушалось молчание и начинались интересные разго-воры в
ответ на расспросы Гришки и тетки Мотри.
Некоторые снимали валенки, начинали развертывать онучи и уклады-вались
на нарах. Скоро оттуда раздавался здоровый храп. А другие еще долго
беседовали о разных разностях — народ бывалый.
¶V§
¶НОВЫЙ ДОМ§
Как весело было нам в нашем новом доме! Все перевезли, установили.
Просторно! Светло! Мне освбенно нравился полог над большою кроватью: по
кретону до самого потолка вился плющ зелеными листьями — так похо-же были
накрашены листья, совсем живые. В большой горнице повесили новые образа
— хоть и не в ризах, как у бабеньки, но очень хорошие... Сколько окон! И
какие большие! Как у бабеньки в горницах: если встать на подоконник, то не
достанешь доверху. На некоторых окнах в глиняных
Р у ш н и к — полотенце (укр.).
¶47§
горшках стояли цветы: красная герань, фуксия и еще — ну совсем как из
воску! — белые цветики со сладкими капельками по утрам, нежные и
про-зрачные! Красива также белокраичка. Устя поливает цветы каждое утро...
Перед крыльцом, выходящим во двор, стоит у нас большая осина, а за ней
высоким бугром поднимается погреб; над погребицей подъем еще вы-ше, так что
если взлезть на нее, то через забор увидишь лес за Донцом, — это очень
далеко!..
А какой веселый сарай! Я нашел там петушье перо невиданной красо-ты.
Как оно переливает всеми цветами!
Сарай крыт камышом; я выдернул камышину — ну точно пика у улан, с
султаном. Я бросал ее по двору: когда уставишь на равновесии — дале-ко
летит, даже страшно. Устя боится.
На одной перекладине в сарае нам повесили качели из веревки; как
рас-качаются — вся душа захолонет. У нас своя серая коровушка,
пузатая-пузатая, на коротеньких ножках... Маменька берет чистенькую новую
до-енку, долго моет ее теплой водою из печки и идет доить вечером, а днем
корова в стаде. В сарае ей подостлали соломы. Вот она легла и как
вздох-нула! Это она довольна — пойла напилась. В пойло ей набросали
арбузных и дынных корок и всяких остатков.
А какой у нас собачище Разбой — огромный, как волк; все говорят: на
волка похож — серый и голос страшно громкий; все боятся нашего Разбоя.
Маменька все устраивает и покупает новые картины. Вот опять Олэша
пришел; он стекольщик и картинками торгует, сам рамки делает и стекло
ставит, хохол... Очень весело смотреть, как он показывает картины. Вынет
осторожно из пачки и поставит на новый буфетный шкаф со стеклами; дер-жит
картину и смотрит на всех, довольными глазами блестит.
— А? Ось картина!.. Яки краски!.. Оце гарнi картини. А що,
Степа-новна, не подобаете *? Дюже гарнi картини.
Но маменька выбрала без красок — Христос в терновом венце, с тро-стью
в руках, и глаза подняты вверх; а как руки нарисованы!..

— Ах, вот, постойте, дайте посмотреть!
Он показал: Мазепу привязывают к лошади польские паны. Вот кар-тина! Я
стал просить маменьку, чтобы купила Мазепу. Нет, — и дорога, и маменьке
совсем не понравилась: голый человек... А какие краски были на кафтанах у
поляков!.. Какой конь! Чудо! Я так досадовал, что не ку-пили...
Ввечеру пришла бабушка Егупьевна и тоже принесла картины. У нее очень
страшные. Вот: смерть человека грешного и человека праведного. Ко-нец
грешного ужасен: стоят у порога черти, черные, с рогами, хвостатые. и
крючьями тянут его за язык, уже на пол-аршина вытянули. Слава богу,
--Не подобаете — не нравится вам (укр.). 48
что маменька не купила этой картины. Еще — страшный суд. Опять
огром-ный дьявол в огне сидит. А грешники!.. Только трудно рассмотреть:
крас-ной краской очень закрашены...
Скоро Егупьевна начала что-то таинственно рассказывать со слезами
маменьке. Она всегда так.
— Еще нашим-то не так, наши все же по закону живут, а эти, Таня,
поверишь ли: забитые топоры...
Вечером пришла странница Анюта, и маменька стала читать жития святых.
Читали про Марка во Фраческой горе. Как он ушел из своего дома и спасался
один. Так интересно, так интересно! Я стал думать: "Вот если бы мне уйти
также куда-нибудь во Фраческую гору спасаться...*. Один... мне страшно
стало.
Бабушка слушала чтение серьезно; она высокая, к лицу белая косынка,
черным платком голова покрыта. А Анюта вся в слезах; кажется, ничего не
слышит, а только заливается, хлюпает. Отчего же?!
А в другой раз, когда пришла еще слушать чтение Химушка, наша соседка,
читали житие преподобного Феофила. Он три сосуда слез наплакал. И картинка:
нарисован Феофил с длинной бородой, перед ним высокий большой сосуд, и он
его наплакал полный слезами; за спиной еще стоят два сосуда. Вот плакали! И
Анюта и Химушка. Химушка все время стояла у дверей, подпершись рукой, и все
плакала, плакала.
Когда кончили Феофила, стали читать житие преподобного Нифонта, Очень
смешно, как черти старались рассмешить преподобного Нифонта и ездили перед
ним верхом на свиньях, — так смешно!.. Но преподобный Ни-фонт не
рассмеялся, а Анюта и Химушка и тут все время плакали; я ду-маю, что Химушка
ничего не поняла, но все время стояла у порога и плакала.
— Да сядь бо, Хима, что ты все стоишь, — сказала ей маменька.
— Ничего, Степановна, о-о-ох-хо-хо! Грехи наши тяжкие... Читайте бо,
читайте... уж...
Маменька читает очень хорошо, ясно. И церковный язык так понятен, а
непонятное слово сейчас же объясняет. Такой приятный голос у маменьки!
Я задумал сделаться святым и стал молиться богу. За сарайчиком, где
начинался наш огород, высокий тын отделял двор от улицы — уютное ме-сто,
никто не видит. И здесь я подолгу молился, глядя на небо.
Мы купались в Донце. Берега глубокие, сейчас же так и тянет, жутко.
Круча высокая; много в разных местах вывалено сюда навозу; его все ве-зут в
кручу из своих сараев. Какой посклен* растет под кручей! кустами!
* Посклен, вернее, п о с л е н — "псинка", "гадючьи ягоды*. Растет
обычно в сорных местах.
4 Далекое близкое 49
Сладкий, душистый. мускатом пахнет: есть зеленый и есть темно-лиловый,
как виноград. Очень весело бегать под кручей между кустами коровяков*: они
совсем как орехи большие; в этих колючках весь куст сверху усыпан
коровяками.
Наша улица идет на Гридину гору, наш дом — на углу, а другая ули-ца —
к колодцу. Перед нами болъшая площадь идет к Донцу, до самой сол-датской
кухни, над кручей Донца: еще далеко, за кухней уже, — круча Донца (теперь
саженей на сто уж Донцом унесен берег).
Веселая площадь! Каждый вечер девки тут, собравшись, поют песни, играют
в лапту, а мы около бегаем. Очень весело. Жалко вот только, что ведьмы живут
недалеко... И как это мы раньше не слыхали?.. Никто не сказал... По ночам
страшно бывает, особенно когда за Донцом, в малинов-ском лесу, волки
завоют...
Батенька с Гришкой на ярмарку в Ромен уехали и еще не скоро вер-
нутся с лошадьми.
Но уж как вернутся, мы ничего бояться не будем. Гришка им задаст!
Вот, проклятые, завелись!
Химушка Крицына знает всех ведьм. Первая — бабка Анисимовна, ста-рая.
горбатая, из-под платка только подбородок с волосинками торчит. Она боится
грозы: как увидит — заходят тучи, идет в свои садик, берет длин-ную палку,
навертывает на нее платок и начинает вертеть в воздухе. Вер-тит, вертит,
пока не поднимется ветер. Тогда она навернет на голову пла-ток и ложится в
яму, вниз головою, спать: в саду у нее такая яма есть, и спит так, пока не
разойдутся тучи.
Химушка говорит: как ночь. она обращается в собаку, берет доенку и идет
чужих коров доить. Хоть какой высокий тын — перелезет и выдоит
чужую корову.

Наша Доняшка чуть-чуть не застала ее у нас на дворе. Вышла она на заре,
еще темно было, видит — большая собака с доенкой в лапе бежит из сарайчика
от коровы прямо к перелазу. Доняшка взяла палку да за ней, собака скок через
тын... Оглянулась на Доняшку — и та видит: лицо Анисимовны!.. Страшно стало
Доняшке. Вскочила в дом, руки, ноги
трясутся.
Но кто бы подумал — Доня Кузовкина тоже, говорят, ведьма. Эта еще
совсем не старая. Только раз, когда она купалась, заметили у нее хвостик.
Химушка говорит ей: "Доня, что у тебя за хвостик?" — "Нет, ей-богу, нет,
это не хвостик — это "косточка-природа". Но кто же ей поверит? Все зна-ют:
ведьма. Химушка всех знает и после чтения жития святых нам про всех ведьм
рассказывает.
* Коровяк — травянистое двухлетнее растение, достигающее иногда высоты
человеческого роста.
Самая страшная ведьма живет в Пристене — Гашка Переродова. Та в
месячную ночь сидит, притаившись под кручей над Донцом, и. если какой-нибудь
малый зазевается, она его цап-царап и начнет щекотать. Щекочет, щекочет,
может до смерти защекотать. А если жив останется, так после в чахотке
помрет. Кашляет, кашляет и помрет. Да еще Гашка самых силь-ных выбирает.
Алдаким Сапелкин попался ей. так еле живого нашли на заре. совсем и голос
ослаб; долго хворал после этого; но этот поправился и жив остался.
Наши калмыцкие ребята знают, как их и бить, ведьм. В месячную ночь
нарочно где-нибудь под кручей в яме сидят, притаившись, и ждут... Толь-ко
заметят — в собачьем виде "огинается" около, сейчас ее в колья (у каж-дого
дубина в руках). Только надо бить по тени. Если бить по ней, то есть но
самой ведьме, промахнешься, а по тени — так сейчас завизжит ба-бьим
голосом. Вася Батырев — сплач: раз бросился и сгреб ее руками, повернул к
месяцу, посмотрел в морду — видит совсем ясно: Гашкка Пере-родова. Ну и
били же ее. На другой день Гашка Переродова вышла по воду вся обвязанная и в
синяках. "Что с тобой?" --спрашивает ее сосед-ка. "С полати упала ночью"...
А к вечеру все знали, с какой полати...
Только и Вася после зачах и долго спустя умер-таки в чахотке, а уж
какой силач был!
Они богатые, Батыревы: свои постоялый двор, два дома больших и кухня на
дворе: сараи кругом, как у нашей бабеньки.
А раз вот мы переполоху набрались! Маменька была в гостях у Боча-ровых.
у дяденьки Федора Степановнча. Мы сидели на крыльце и расска-зывали про
страшное. Ночь месячная — хоть иголки рассыпай. Осина елегка шумит круглыми
листьями, и на крыльце и на нас всех тени шеве-лятся от осины. Было уже
поздно и тихо-тихо. Вдруг мы слышим голос маменьки и страшный стук в фортку.
Мы все вздрогнули. Доняшка броси-лась отворять. Видим: маменька, Яша Бочаров
и дьячок Лука Наседкин. Они вскочили во двор и скорее захлопнули калитку, на
засов задвинули.
За ними гналась всю дорогу ведьма в виде свиньи. Их ужас оковал. Они
остановятся — и ведьма остановится, уставится и ждет. Они пойдут — она за
ними. Они рысью — и ведьма рысью вслед за ними. Они едва пере-водили дух от
страху и от того, что так долго бежали... Зуб на зуб не по-падал от страху
— бледные!..
Ну, положим, Лука — трус, над ним смеялись, а Яша Бочаров уже большой
был — готовился в юнкера, очень храбрый и очень красивый; во-лосы черные,
курчавые, усики чуть-чуть пробивались. У него вся комната обвешана большими
географическими картами, и он все учится, учится. Топограф Барановский его
готовил в юнкера. Яша и по-французски го-ворить, учился. Они благородные:
дяденька Федя — капитан; фуражка с красным околышем и эполетики на плечах.
Он — родной брат нашей маменьки.
А мы поселяне и нас часто попрекают на улице, что мы поселяне, а сами
одеваемся, как паничи. Мне так стыдно по улице в праздник ходить в новом...
¶VI§
¶БАТЕНЬКА§
На другой день мы удивились. На дворе стояла кибитка, в сарае стоя-ло
много лошадей. Хорошие, большие лошади. Ночью приехал батенька.
— Гришка! — Я бросился к работнику. — Ты поедешь лошадей поитъ?
Возьмешь меня с собой?
— Нет, нельзя, нельзя, — говорит Гришка. — Место незнакомое, и
ло-шади строгие! Посмотри-ка вот за загородкой; видишь, какой вороной же-
ребец? На цепи!
— А ты не боишься? — спрашиваю я.
— Нам чего! Вот и Бориска не боится.
Вижу — новый работник Бориска, русский, сейчас видно; еще молодой
малый, серьезный, рослый и красивое лицо: похож на одного извозчика, что
обедал у нас еще на постоялом у бабеньки.
И вот они стали выводить лошадей по паре. На одну садятся верхом, а
другую в поводу, в недоуздко держат; Гришка дал Бориске гнедого, а сам сел
на вороного жеребца; губа прикручена, уздечка крепкая. Как за-играл, как
завертелся по двору — страшно!.. Я поскорее вскочил на крыль-цо и смотрел
оттуда. Гришка вороного только поглаживал по гриве, ла-скает, приговаривает:
"Холя, холя!" Вороная шерсть блестит. Гриви-ща до земли развевается; на лбу
белая звезда. Играл, играл по двору и успокоился. Гришка взял гнедого в
повод и выехал со двора на Донед
поить.

Бориска вывел пару серых. Какие красавцы!
— Вот лошади! Картины! — говорит Бориска. — А смирные, как те-лята.
Это, — он говорит, — рысаки.
— А мне нельзя с тобою?
— Нет, мальчик, нельзя! Чего-нибудь испугаются кони, бросятся, где
мне с тобою возиться!..
Он повел их к скамейке около дровосеки и влез на одну, а другую повел
в поводу.
И смирные же лошади! Чудо! А какие красавцы! В яблоках! И как это
яблоки точно разрисованы: яблоки, яблоки. А копытца! Фу-ты! Как выступают!
Вот красота!..
Как сказал Бориска? . . — Картины! Ах, какие картины! Хвосты длин-ные,
пушистые, белые как серебро. Неужели это наши лошади? Я долго
¶52§
смотрел им вслед, пока не скрылись под горку, к мелкому песчаному месту
у Волового парка, где "рабочий батальон" 14 в казармах живет. Там и сол-даты
поят лошадей. Меня позвали пить чай.
Батенька и маменька уже сидели за столом. Большой самовар кипел, стояли
чашки, стаканы, молочник со сливками, кувшин с молоком, харь-ковские бублики
и огромная харьковская булка.
— А, елеха-воха! Илюха, где же ты бегаешь? Вот я вам привез — на
дороге у зайца отнял.
Он дал мне нитку инжиру * и погладил по голове. Я поцеловал его
ог-ромную руку. Батенька был в чистой рубахе и штанах тонкого сукна
сталь-ного цвета. Он был чисто выбрит, желтые усы подкручены по-солдатски, и
волосы гладко причесаны.
— А вот это что? — При этом он высоко поднял пару новых сапог с
красными сафьяновыми отворотами. — Вот тебе! Надень-ка, не малы ли? если
малы, так их Ивану отдадим.
Иваном он называл моего младшего брата; Иванечка все хворал и едва
ходил.
Я сейчас же сел на пол и надел — совсем впору. Я встал и
по-чувствовал, что очень больно закололо что-то в пятке, но терпел. Хотел
пробежаться — невозможно: что-то так и впивалось; я стал ходить на
цы-почках.
Скоро мне дали чаю, и я примостился на деревянном диване около Усти.
— Что же ты кривишься? Что ты так поджимаешь ноги? — говорит Устя. —
Тебе больно?
— Ничего, нисколько не поджимаю, и не больно, — говорю я с доса-дой.
но сам уже едва удерживаюсь, чтобы не заплакать.
— Маменька, — говорит Устя, — должно быть, ему малы сапоги.
— Да нет, где малы! Я видела, он свободно надел их, — говорит
ма-менька. — Да скажи, давят тебе сапоги? — спрашивает маменька.
— Да не-е-ет!..
И я заревел от досады.
— А постой, постой, — говорит батенька, — я знаю, что это: верно,
гвозди в подборах? Ну-ка, снимай.
Мне не хотелось снимать. Но мне их сняли и увидели, что у меня пят-ки в
крови.
— Ха-ха-ха! — засмеялся батенька. — Как это он терпел! Смотри-ка.
мать, даже гвоздики мокры от крови. Ну как же можно в них ходить!.. Ну.
погоди, я тебе сейчас их забью. Доняшка, принеси-ка скалку и моло-ток. Вот
выпьем чаю и заколотим гвоздики. Ведь вот сукины сыны торгов-цы: так и
продают, ну долго ли их забить?
— Инжир — винные ягоды.
Батенька много пил чаю: стаканы его становились все светлей и свет-лей
и совсем уже едва только желтенькая водичка, а он все пил.
Я очень люблю чай пить. Так весело, сливки вкусные, баранки и
харъ-ковские бублики так и тают, так п рассыпаются во рту. От пенок
масляни-стые круги идут звездочками в чашке и тают, и все сидят веселые и
го-ворят разное.
Наконец батенька кончил, встал из-за стола, помолился богу большим
крестом, со вздохом.
— Ну-ка, ну-ка, Доняшка, скалка есть? Давай сюда! — Он ловко стал
заворачивать голенища сапожек. Завернул. — Видишь, вон какие торчат! И как
ты в них ходил? Елеха-воха...
— А он будет на цыпоцках ходить, — сказал Иванечка.
— Ха-ха-ха! — рассмеялся батенька. — На цыпоцках! Ха-ха-ха!
Слы-шишь, мать, что Иван сказал, — Илюха будет на цыпоцках ходить.
Ха-ха-ха!
Он взял между колен скалку, зажал низ сапогами, положил большую медную
деньгу на скалку, надел на нее сапожок каблуком (подбором) вверх и молотком
крепко стал колотитъ по гвоздям. Тут-тук, тук-тук!
— Ну-ка! Ага, ну, вот все загнулись. На-ка, попробуй рукой, не
ко-лются?.. Дай-ка еще сюда, забыо их хорошенько и отсюда.

— Ну, ладно, теперь надевай!.. Не будешь болыпе на цыпоцках хо-дить.
Так, так, Иван? На цыпоцках? Ха-ха-ха!
Стук, стук, стук!..
Иванечка такой беленький. У него тонкий носик с маленьким горбиком. Он
такой хорошенький, я его очень люблю...
— Пойдемте отцовскую кибитку посмотрим, — сказала нам маменъка, и мы
пошли за ней.
— Да что там смотреть? — сказал в раздумье батенька и остался на
крыльце стоять, скучный-скучный.
Кибитка на высокой огромной телеге стояла среди двора. Маменька и меня
всадила в кибитку.
— А как тут хорошо! Чистенько! — сказала Устя. — Посмотри, Илю-ша,
какой узор вырезан внутри кибитки! И как блестит и переливает внутри мелкая
резьба. Очень и очень хорошо.
Маменька стала открывать все ящики; сколько разных, задвинутых ловко,
никто не найдет... В одном — недоеденный бублик.
— А это что?
Маменька вытащила великолепную трубку, отделанную серебром... и с
цепочкой.
— Дайте посмотреть! Вот чудо! — лезу я к трубке.
— Поди, дурак, что тут смотреть эту гадость?!
Трубка сильно воняла табаком и пачкала руки коричневой липкостью.
Маменька подняла трубку и показывает батеньке.
¶54§
--- А? Посмотри, бессовестный, — и стала очень сердита. — Пойдем же
бросим ее в печку: бессовестный, не может отстать — греха наби-рается:
курит эту гадость, и как ему не стыдно!
Батенька тихо стоял на крыльце: повернувшисъ несколько в сторону, он
смотрел куда-то вдаль и ни слова не говорил...
У маменьки сдвинулись ее тонкие брови, она недовольно ворчала, по-могла
нам слезть с телеги, и мы пошли за ней. Неужели трубку сожгут? Какое
серебро! Какакой янтарный чубучок!.. Я еще не верил и не спускал глаз с
трубки.
Маменька шла прямо в кухню. В глубине русской печки, за горшками,
жарко горели дрова. Маменька быстро бросила трубку вместе с цепочкой и
еще какими-то привесками, вроде шильца.
Мамонька! Зачем? Дайте лучше мне! — вскричал я и готов был заплакать.
Что ты это?! Что ты, курить гадючий табачище будешь?! Хорош курильщик!
Посмотрите на него, люди добрые! Слышите: дайте лучше ему! И она даже
рассмеялась. И только тут я понял, что, вероятно, трубка — болыпой грех...
Но мне
было жаль такой хорошей, дорогой вещи, и даже посмотреть не дали! Что
за беда. что воняет и пачкает, ведь можно руки вымыть...
А я никогда не видал. чтобы батенька курил, он при нас никогда не
курил.
¶VII§
¶БАРИН-ПОКУПАТЕЛЬ§
Мы обедали на крыльце. Постлали чистое рядно; все сидели кругом. поджав
ноги: кто сбоку, кто по-турецки, калачом. Мы вссгда обедаем все вместе и
Гришка, и Доняшка, п Бориска обедают с нами. Только если гости то работники
едят особо, в кухне. Был борщ с бараниной, такой жир-ный, что как капнет
капля на скатерть, то так и застынет шариком сала. Я очень люблю молочную
кашу со сметаной, вареники с творогом тоже очень вкусны.
После обеда, когда работники ушли, батенька расхваливал Бориску: и
смирен, и уж работяга, так поискать. А какая сила!
— На последней ярмарке один хохол впридачу за лошадь дал мне де-сять
мешков овса, по пяти пудов мешок. Ну, пара лошадей — ничего, све-зет,
думаю... °ще на постоялом в Уразовой нам к столу на ужин положи-ли вилки.
Бориска, глядя на вилки, не мог удержаться от смеху и все под-талкивает
Гришку — на вилки чудно ему, будто мы господа какие. А на-утро, еще на
заре, дождь как из ведра полил! Как полил! Ну, выехали,
¶55§
еще пока песок — ничего, а как пошел чернозем — беда. Уж какой
корен-ной в телеге, а и тот не берет. А как съехали вниз в балку к мостику,
так там такая багнюка * расквасилась — лошадям по брюхо, телеге по ступи-цы
— потоп, да и баста! Наша телега с кибиткой, набитая мешками с ов-сом, как
влезла! По самое горло в грязь... Что ты, сядешъ, будешь делать?! На первой
телеге, порожнем с лошадьми, кое-как выбились — тройку при-прягли — а эта
ни с места. Нечего делать! Бориска первый и надумал, что надо на руках
перетаскивать мешки. "Ну-ка, Гришка, бери-ка, это тебе не вилки!"--и хохочет
— опять вилки забыть но может. Взвалит мешок в пять пудов, как влезет по
колено в грязь, а где и выше! Да ведь скоком, да еще все со смехом: смеялись
и мы. Удивил нас. "Ну, бери, Гришка, это тебе не вилки!" Потруднлись они
здорово тут. На другой день едва отмылись от грязи, так залепила все, так
поналезла везде — черная, как деготь. Да, уж парень так парень! Вот
такой-то, кадась, у меня жил Карпушка! Вот здоров был на работу! Бывало,
крещенский мороз, а он на дворе в одной рубахе работает, от самого пар
валит.

IIод вечер приехал какой-то барин, помещик, смотреть лошадей.
Батенька надел болыпой двубортный жилет такого же тонкого сукна
стального цвета, как и брюки. А какие чудесные пуговки были на жилете!
Много, много пуговок в два ряда, и какие-то в них красненькие камешки, в
золото оправленные, так и переливают. Надел синий суконный длинный сюртук. а
в свой картуз положил вчетверо свернутый красный носовой платок. Шею повязал
шарфом и вышел на крыльцо.
— Здравствуй, Репка, — говорит веселым, звучным голосом пузатень-кий
барин в сером пальто, в шапке с кокардой и красным околышем.
— Здравствуйте, здравствуйте, ваше благородие.
— Я приехал к тебе лошадей посмотреть.
— Добро пожаловать, есть лошадки разные. Вам подо что? Какой ме-ры?
Какой масти?
— Да пойдем-ка, в сарае посмотрим.
— Пожалуйте, пожалуйте, и в сарай можно.
— Ого, серые-то, серые! — невольно восклицает барин. — Это пара?
Рысистые? А ну-ка, нельзя ли их вывести показать, провести?
— Ну-ка, Гришка, — говорит отец, — надень новый недоуздок да вы-три
ему немного сбоку — обо что-то тернулся.
Гришка надел красивый недоуздок с красной покромкой на лбу. Как вывели
— чудо! Серый в яблоках загнул шею, храпнул на всю Осиновку и как взмахнул
в воздухе своим длинным серебряным густым хвостом и начал прыгать слегка —
вот картина! Правду сказал Бориска!
— Э! Да он, кажется, из строгих? — говорит барин.
* Б а г н ю к а — топкая грязь (укр.).
Никак нет, — отвечает Гришка, — лошади смирные, как телята. Сократил
повод. Стал ласкать и похлопывать серого и взял его за пу-шистый чуб. Какие
глаза открылись!.. Вот он повел ими вбок! Ай-ай-ай, какая красота!.. И
смирный!..
— А в запряжке хорошо ходит?
— Не то что в запряжке, а имеет свидетельство и от завода графа
Ор-лова-Чесменского и на бегах призы брал в Харькове. Уж лошадь-то — и
говорить не остается.
— А как цена? — спрашивает барин и как-то очснь значительно
по-гмотрел на батеньку сбоку.
— Да вот что, ваше благородие, чтобы нам лишнего не разговариватъ, с
одного слова скажу вам, так как вы сейчас у меня первый покупателъ, и дай
нам бог дело сделать с вами. Чтобы не болтать пустяков, скажу вам сразу
самую решительную цену, как одну копейку, — тысяча рублей... И то парой;
врозь не продаю, а пара — две тысячи рублей.
Барин слегка засвистал, отвернулся немного в сторону.
— Гм, ну, это разговор далекий, это шутки. Шутник ты, Репка; я знаю:
цена красная тому коню триста рублей.
--Эх, эх! — обнделся батенька. — Ну, он у меня, славу богу, не
краде-ный. Гришка, веди лошадь в конюшню. Прощения просим, ваше благо-родие.
--- Что ты, что ты! Какой дерзкий! Да ведь ты их продаешь? Надо же
показать, провести и запрячь. Как он нынче зазнался! Разбогател! Ты знаешь?
Солдат! Да как ты смеешь грубить!
— Помилуйте, ваше благородие, какая же тут грубость? С покупате-лями
мы понимаем. Да ведь вы шутить изволите. Желаете — проведем. Гришка,
пробеги с конем по двору рысью.
Ай, ай, как он выкидывает ногами! Как у него плечо ходит и что-то в
животе закрокало. Кро-кро! Кро-кро! Гришка два раза пробежался, и ша-ги
лошади делались все шире и шире. Вот конек! Чудо!.. Чудо!.. Ах, вот картина!
— Да, уж каков бег, так и говорить не остается, — говорит
растроган-но батенька. — А запрягите-ка его в дрожки да по ровной дороге!
Смот-|рите, длина лошади, а какая грудь! Между передними ногами человек
про-лезет легко да прямой пройдет. А копытища! Какая крепость! И изволили
заметить, как он наружу подковку перед нами поворачивает? Какие
ста-тьи-лады! Без всяких пороков. Четыре года лошади, с окрайками *...
Батенька подошел к лошади, притянул к себе повод, смело полез в рот
красавцу и оскалил ему зубы. Показывает барину.
* Окрайки — острые края зубов молодой лошади, которые с течением
времени стачиваются. По степени их сточенности определяют возраст лошади.
¶57§
_ Не угодно ли взглянуть — вот они, окрайки. Уж лошади так ло-шади.
Что тут толковать много... Я их к молдавскому визиру в "Букареш-ки" поведу
— вот где продам.
— Ну, да что же, — говорит барин, высоко подняв брови, — если и
дру-гой такой же, то за пару я, пожалуй, дам тебе тысячу рублей.
— Нет, ваше благородие, далеко нам торговаться. А мне вот как: если
будете давать за пару тысячу девятьсот девяносто девять, так и то не от-дам.
Я вам, как первому покупателю, сразу сказал решительную цену. Вот как перед
богом святым.
— Нет, вижу, Репка, ты сегодня плотно поел, несговорчив. Я к тебе
еще заеду.

— Милости просим: найдем и на вашу цену. У меня нынче выбор хо-роший.
Шестнадцать лошадей в сараях стоят — есть и другие лошади.
За воротами стояла, позванивая бубенцами, пара бариновых: запря-женные
в тарантас вороненькие лошадки. Покатил.
— Ну-ка, Гришка, запряги мне в беговые дрожки этого серого — сбрую
наборную... Илюха, хочешь со мной прокатиться? Только надо крепко мне за
спину держаться.
— Ай, хочу, хочу! Буду держаться! Возьмите, батенька!
— Ну, иди скорей, надевай хорошую рубашку и новые сапоги.
Мы сели. Я крепко уцепился за батеньку. Сначала шагом выехали из ворот.
Вот шаг — ну совсем рысью идет. А как натянул батенька вожжи ---как пошел
он кидать нам землю и песок, даже рукам моим больно, так и сечет, и
выглянуть нельзя из-за спины батеньки. Мигом взлетели на Гри-дину гору.
— А вот и барин, недалеко убег от нас, — говорит батенька.
Вижу, барин пылит на своей паре и точно на одном месте топчет-ся.
Остановился. Батенька натянул вожжи, и в секунду нагнали мы барина.
— А, Репка, не думай, что ты меня обогнал: это я нарочно задержал,
чтобы посмотреть рысь серого.
— Где же нам обогнать, ваше благородие! Прощения просим!
И батенька важно снял шапку, красный платок из нее выскочил, я ед-ва
успел схватить его — передал. Он надел шапку, взял опять потуже вожжи, и мы
как вихрь понеслись. Я оглянулся: барин так же пылил и топтался на месте,
совсем не двигаясь за нами.
Мы скоро пролетели выгон, Харьковскую улицу, я даже не успевал
рассмотреть расписанных поселянских домиков--чудо как расписаны: большое
фронтонное окно, широкий наличник и два окна внизу — все раз-ными
красочками и цветочками... Повернули по Никитинской, выехали к лавкам
(богатые, дорогие лавки). Батенька здесь остановил, и мы почти шагом
проезжали мимо купцов. Все они высыпали на нашего серого по-смотреть. Я
некоторых купцов знаю: они знакомы с батенькой. На сту-
¶58§
пеньках и за каменными балясинами везде купцы и господа стояли и
смот-рели сверху на нас.
— Ефиму Василичу почтение! С приездом! — снял шапку Поспехов.
Кланялись Степаша Павлов, Коренев и другие.
— Ай да конь! И откуда вы такого привели? Это рысак, сейчас вид-но, —
сказал Иван Коренев. — Рысак!
Батенька уже осторожно, чтобы не выронить красного платка, снял картуз
и раскланялся с купцами.
Мы заворотили на Дворянскую улицу: тут все большие двухэтажные дома,
некоторые с балконами. Окна отворены, везде видны красивые го-спода и
барышни. Ах, какие красавицы барышни! Как разодеты! Все в кисеях да в шелках
и с цветными зонтиками на балконах сидят, с офи-церами на французском языке
разговаривают и показывают на нашего серого.
А он точно понимает, что на него глядят такие красивые господа, так и
выступает, так и гарцует копытами и гривою трясет. Наборные кисти висят
через оглобли и раскачиваются; вычищенные медные бляшки бле-стят на черных
ремнях, горят и переливаются на серых яблоках белой шерсти.
Вдруг наш серый как заржал! И даже луна * за Донцом отозва-лась.
Некоторые мальчики-дворяне смотрят на него и удивляются, что мы едем на
таком чудесном коне. Мне издали нравятся мальчики-дворяне: они такие
хорошенькие, чистенькие. Мне бы так хотелось с ними познако-миться! Но этого
нельзя: мы поселяне.
Обогнали несколько подвод поселян — порожнем тарахтели. Вот
ло-шаденки! Точно телята или овцы: тюп-тюп-тюп-тюп и ни с места.
Один шутник, бойкий парень, крикнул батеньке:
— Дядя, давай конями меняться?
— Цыгане будут смеяться, — ответил батенька.
— Сколько придачи дашь за моего гнедого мерина? Отъехали.
— Вишь, — говорит батенька, — малый-то караготник. "Как зайде в
карагот (хоровод), как лапоть об лапоть трахне, так искры и сыпя!"
— Стой, стой! — крикнул другой, навеселе был. — Сколько дашь
при-дачи за мою кобылу? А?
(Кляча — кожа да кости, и с теленка ростом.)
— А этот, — говорит мне батенька, — щеголь-гуляка, что ни год —
ру-баха. А порткам и смены нет...
Мы их обдали пылью и быстро покатили...
* Л у н а — эхо (укр.).
¶59§
_ Стой, стой!. Мы вас обгоним! --кричали пьяные; они изо всей мо-чи
стали бить кто палкой, кто кнутом своих кляч.
Один вскочил стоймя в телеге, лупит изо всей силы лошаденку, орет:
"Дого-о-ним! Не уйде-е-ешь! Держи их... Держи-и-и!". Но где же им?
Далеко остались...

¶VIII§
¶В СВОЕМ ДВОРЕ§
Взвизгнул, вскочив на дыбы, разъярившийся конь,-- Грива горой; из
ноздрей, как из печи, огонъ.
Жуковский. "Рыцарь Роллон".
На другое утро, в пятницу, — в Чугуеве базарный день — спозаранку
ворота в наш двор были отворены, и к нам везли с базара на волах высо-кие
возы с сеном, а на конях возы меньше.
Посреди двора складывали громадный скирд сена: весь двор был за-сорен
душистым сеном. Кроме того, везли еще, на волах же, возы с меш-ками овса, а
некоторые возы поменьше также везли и на лошадях, маленьких поселянских
клячах. Овес ссыпали в амбар, в закром. Освобо-див возы от клади, хозяева
отпрягали лошадей, снимали ярма у волов и пристраивались к сторонке в
ожидании расчета. Некоторые подкладывали скоту сенца, другие водили своих
коней поить на Донец. Хохлы распола-гались под телегами и ели свиное сало с
хлебом; нет, виноват, это по поне-дельникам свиное сало, а в пятницу ели
тарань, которую долго надо было бить об телегу, чтобы она стала мягче и
чтобы сухая кожа с чешуей отста-вала от твердого тонкого слоя мяса тарани.
Двор наш казался ярмаркой. Везде громко говорили люди, больше хох-лы;
мне их язык казался смешным, и, когда несколько "погепанных хох-лов"
говорили громко и скоро, я почти ничего не понимал. Из разных де-ревень были
люди: из Малиновки — это близко, а были хохлы из Шелуд-ковки, из Мохначей,
из Гракова, из Коробочкиной, наши русские — из Большой Бабки и других сел.
Батенька ездил на базар на высоком рыжем мерине — смирная ло-шадь, —
в плетеной натычанке*; надо было кое-что "взятъ" с базара из провизии.
Приехав домой, он проверил возы и, пока складывали скирды сена и
ссыпали овес, пил чай. Мы уже все напились раньше: с базара он всегда
опаздывал.
Натычанка — легкая бричка с плетеным кузовом.
¶60§
Наконец, батенька вышел на крыльцо с табуреткой и счетами в руках. Ему
принесли стул и еще один стул для маменьки.
— Мать, а мать! Записка у тебя? Иди-бо! Ну-ка, читай, а я буду на
счетах считать.
Маменька стала читать по его записке.
— Три воза из Гракова, воловых — девять рублей.
— Да, это хорошее сенцо, пырей чистый, степное: так, девять руб-лей,
— щелк, щелк.
— Один воз конский — один рубль двадцать копеек.
— А это "из Мохначей, луговое — дрянцо; ну да сойдет теперь и это,
мешать будем.
— Из Коробочкиной — пять возов по два рубля семь гривен. Из
Шолудковки — четыре воза конских по рублю тридцать копеек.
— Ага, хорошие возы — парные — пять рублей двадцать копеек, — щелк,
щелк, щелк, щелк.
Некоторые собственники подошли к самому крыльцу, сели внизу ждать
расчета по очереди, а другие просили рассчитать их, отпустить: они были
издалека — из-под Гнилицы.
— Сейчас, сейчас. Посидите, подождите, — говорил батенька. — == По два
сорок, по два сорок...
— Семь рублей двадцать копеек, — помогает маменька.
Батенька вынимает, отстегнув жилетку, туго набитый деньгами заса-ленный
бумажник. Бумажки разные — старые, разорванные, склеенные. И все одна к
другой: вот синеватые, вот розоватые, и беленькие есть, только все грязные,
рваные и лохматые.
— Ну-ка, мать, достань из сундука, принеси сюда рублй для расчета и
мелочь.
Маменька принесла длинный-длинный кошель, вроде колбасы или чулка,
набитый серебряными рублями, только ребра заметны.
Стали рассчитываться.
— Ну, граковцы, — говорит батенька, — вам девять рублей, вот вам
двум по трешнице, а тебе три серебряных карбованца.
На табуретке лежала кучка серебра.
Рубли были разные: некоторые были стерты и блестели, некоторые с
крестами, а другие старые, с орлами и с Петром I. А были большие, кото-рые
стоили полтора рубля; их называли талярами.
Уже довольно долго шел расчет. Некоторые хохлы медлительно и
не-доверчиво считали свои деньги. Один не брал пятирублевый с оторванным и
приклеенным уголком, а другой никак не мог сосчитать семь гривен серебром и
медью, все жаловался, что ему недодали. Некоторые уже на-чали запрягать
своих коней и выезжать со двора.
И вот один мужичок, свалив свои два мешка в амбар, распряг кобылу,
привязал у дверей сарая и пошел напиться воды. Кобыленка-кляча запа-
¶61§
рилась и вся закурчавилась, пока довезла свой воз. Увидел ее вороной
жеребец, что стоял за перегородкой на цепи. Захрапел, заржал и так рванулся
к этой кобыленке, что вырвал вместе с цепью и кол от яслей, на который
крепко наматывалась цепь, перепрыгнул через перилину и сломал жердь.

Кобыленка споткнулась об оглобли, смялась под телегу. Жеребец черный
огромными копытами попал в тележонку и перекувырнул ее всю — она затрещала
и полетела кубарем... Грива длинная горой развевается. Хвост жеребец
поставил, как знамя, и махал им на весь двор. Он стал носиться по всему
двору между людьми, ярмами и телегами. Неко-торые люди попадали со страху,
попрятались под телеги; некоторых зашиб он до крови, а сам носится, храпит,
ржет... Сила!.. Страсть! На-конец, люди, кто посмелей, схватились за колья,
чтобы наступать на чудовище.
Черное блестящее чудовище с цепью на шее и колом прыгает через телеги,
звенит цепью, а кол скачет, того и гляди, заденет кого-нибудь. Взметнулисъ
дико волы, завизжали, ошалев, лошади. Дым коромыслом! Заржали лошади в
конюшне.
— Стойте! Стойте! — кричит батенька с крыльца. — Разве так можно?!
Что вы делаете? Бросьте колья!
Мужики с кольями от страху бросились в стороны: кто на тын, кто на
сарай, кто на крыльцо.
Батенька бросил все деньги и побежал к жеребцу...
В это время Гришка уже бежал за жеребцом, поймал кол и ухватился за
пего, передвинулся к цепи, поближе к морде страшилища. С другои стороны
Бориска бросился и схватил коня под уздцы. Гришка уже сидел на черном
дьяволе, перекинул ему цепь на морду и ударил его кулаком по макушке.
Жеребец даже присел и шатнулся...
— Ах ты, сукин сын!.. — кричит с досадой батенька. — А если бы тебя
так?! Ведь так можно убить жеребца!..
Он подошел и взял за ноздри чудовище — вот бесстрашный! Из нозд-рей
пар и огонь. Глаза на черной голове белыми белками косили страшно. Как это
батенька не боится?..
— Разве он виноват! Ишь какой колышек пристроили! Это вам не теленок в
хлеву.
Вдруг жеребец опять заметил кобылу, заржал и так рванулся в ее сторону,
что его едва-едва не выпустили. Но Гришка круто повернул его назад, к
воротам, — цепь в морду врезалась.
— Ах ты, боже мой! Вот люди! Как малые дети — не понимают!.. Да что
же ты не уведешь свою кобылу со двора? — в досаде кричит батенька на
собственника кобылы.
А тот, бедняга, стоял перед своей разбитой телегой, как помешанный, и
не знал, что делать; другой шел к нему на подмогу с разбитой рукой: из
пальца лила кровь.
¶62§
— Ах ты, господи! — кричит батенька. — Ну уж проезжайте, Гришка и
Бориска, с жеребцом, проведите его немного по улице, пока эти с теле-гой и
кобылой уберутся.
— Прошу вас, любезные, — упрашивает батенька, — у кого кобылы,
отведите их вон туда, за сарай, дайте жеребца провести и поставить на место.
И он пошел на крыльцо, где маменька в страхе ждала, чем кончится эта
суматоха.
— А! Хай йому халепа! * О це як би знав! Та нi за що не поiхав би у
цей двiр, — говорит отчаянно хохол.
Стали опять считатъ и продолжать расчет.
Наконец, жеребца торжественно провели на его место и долго там
возились; укрепили бревна для цепей и загородили его так, чтобы уже не
выпускать; и воду и корм ему носили в стойло.
В конце расчета все потерпевшие от буйства жеребца подошли к крыль-цу
обиженные и сердитые.
Коробчане были на первом плане, покашливают, жмутся.
— Мы не причинны, хозяин, ты должен заплатить нам убытки.
— Да какие же у вас убытки? — говорит в досаде батенька. — Боже мой
милостивый! Ведь вы расчет получили?
— Как же, хозяин: этому телегу разбили, тому палец перешиб, а вон этот
до синяков головою об оглоблю брякнулся — надо заплатить. Мы так не уедем
со двора.
— Вот уж и платить? Да постойте, коли такое дело; телегу мы тебе
сейчас починим. Гришка! Борис! Сколотите ему его телегу: там, я видел,
только одна люшня** вчистую сломана; поди, Бориска, вон там из кольев
приделай ему пока новую люшню. А тебе палец сейчас перевяжут. Вот как бывало
в походах. Мать, промойте ему палец чистой водой, да завяжите чистой
тряпочкой... Елеха-воха! Воины-служаки, по семи пар сапог у вас дома. А вот
мы служили --семеро в одном сапоге ходили.
И он их обвел веселыми глазами.
Потерпевшие рассмеялись слегка; выступил один знакомый из отстав-ных,
сослуживец отца.
— Уж ты, Ихим Василич, дай-ка нам по кварту, мы и разопьем за твое
здоровье.
— Ах! Елеха-воха! Ну, уж будь по-вашему. Мать, достань им сорок
копеек, нехай они зеньки зальют.

* Хай йому халепа — Ну его к черту! (укр.). ** Люшня (лушня) — кривой
кусок дерева; верхним концом он упирается
в верхнюю связь телеги, а нижний его конец надевают на ось.
— Ну вот и прощенья просим! Привозить ли к будущему базару сено, овес?
— кричит весело удаляющаяся куча.
— Везите, везите, корму в городе много надо; не я, так другой
за-берет.
Понемногу разошлись, уехали.
— Ах ты, господи! — говорит сквозь слезы досады маменька. — И за-чем
ты этого Ирода, прости господи, привел сюда? Ведь это ж... страсть-то какая!
Смерть...
— Да, вот с вами бы на печке сидел да картошку с маслом ел! Только
была ли бы у нас картошка? Ась? То-то,-- говорит внушительно батень-ка. —
Это конь заказной, "производителъ". Это на завод графу Гендрикову поведем.
Вот управимся немного, и надо вести.
Гришку этот конь знал и любил, так и следил за ним глазами. А на
других, кто еще издали к загородке подходит, храпит, поворачива-ется. Теперь
Гришка ему и цепь снял; крепко загородили его в стой-ле, высокие стены
поставили — не перескочить. Доняшка говорит: оттого и смирен с ними
вороной, что Гришка его кормит и поит,-- это всегда.
Гришка всегда добрый и веселый — без забот.
"Жили бедно — да й будя; носили сумки — теперь две. То жили-горе-вали
— ходить не в чем; теперь господь привел — надеть нечего".
И поет себе свою любимую:
Ой, дождик, дождик! Да не силен, не дробен, Да не ситечком сея —
Ведром поливая. Брат по сеням ходя, Сестру потешая: "Сестрица меньшая, Да
расти ж ты большая, Я отдам тебя замуж, Да в чужую деревню. Да в чужую
деревню, Да в согласную семью.
Любит он смеяться над Доняшкой. Начнет:
— Не любишь мене? Уж погоди, пойду к кузнецу, закажу ему любжу, тогда
не будешь от меня рыло отворачивать. Смеешься? Погоди, не до смеха тебе
будет... рыжая.
— Ы-ы!.. Стогнидый... — злится Доняшка.
— Что? Некогда? Иди, иди. У вас дело кишить — бураки крошить, поп к
обедни звоня, пастух стадо гоня... А тут еще ребенок у...
¶64§
¶IХ§
¶"МАТЕРЯ".§
Голос за дверью:
— Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас!
— Аминь,-- отвечает маменька.
Входит бабушка Егупьевна. Она всегда входит, сотворив молитву. Так же
входили и все осиновцы, так же входили и горожане, только прочие творили
молитву еще за дверью. Если какая-нибудь девочка или кто по делу, то после
того, как в ответ услышится слово "аминь", говорят (де-вочка тонким певучим
голоском): "Тетенька, выйдите-ка сюда!".
Вот бабушка Егупьевна прежде всего становится перед образами. Сотворив
несколько поясных поклонов, крестясь большим двуперстным крестом, она
обращается в сторону маменьки и начинает величать всю семью, сначала от
старших. Так же входили и странница Анюта, и Хи-мушка, и тетка Палага, и все
соседи и знакомые.
— Здравствуйте, Ефим Васильевич (хотя бы его и не было дома), Татьяна
Степановна, Устинья Ефимовна, Илья Ефимович, Иван Ефимо-вич, Авдотья
Тимофеевна (Доняшка-работница). Живы ли все, здоровы? Как вас господь
милует?
— Здравствуйте, здравствуйте, Егупьевна, — говорит маменька.
А мы, присутствующие дети, должны были подойти к бабушке "ручку бить".
То есть бабушка протянет нам руку ладонью вверх, а нам по руке ее надо было
шлепнуть слегка своей ладонью и затем поднести к губам и поцеловать
бабушкину руку. Такой же этикет соблюдался со всеми прихо-дящими старшими и
родственниками.
Скоро Егупьевна с маменькой усаживались в сторонку и заводили свой
таинстаенный разговор.
— Что ты! Что ты, Таня! Так он в солдатах развратился?! Трубчищу
куре!.. — Егупьевна в болыпом непритворном ужасе всплеснула руками, открыла
всегда опущенное, закутанное в белую косынку лицо; показались огромные
светлые глаза на бледном лице, и даже сверкнули слезы на гла-зах. —
Ай-ай-ай, страсть-то ж какая! Это надо его уговорить, надо помо-литься за
него... Ужли ж он о своей душе не жалеет?
Все это говорилось таинственно и так выразительно, что и у маменьки
капали слезы, и я едва держался, чтобы не заплакать...
— Ты знаешь, Таня, что за эту мерзость ему буде на том свете? С кем он
осудится!..
Маменька только тяжело вздыхала.

— А что будет, бабушка? — невольно спросил я.
— Ну, поди, мальчик, ты еще мал, чтобы это знать, после узнаешь.
Молись за твоего отца, чтобы бог его избавил от этого греха, чтобы он свою
трубчищу бросил курить.
¶5§
Бабушка и чай считала грехом. и с нами ей нельзя было обедать: мы
"суетные". Ей надо было наливать в особую чашку, из которой никто не ел и
ложку так и держали только для староверов. Нашими ложками им
нельзя есть: грех 15.
Я вспомнил, что уже несколько дней не молился в своем местечке; надо
непременно пойти и хорошенько помолиться: может быть, и я буду святым? И мне
как-то страшно стало от этой мысли.
Егупьевна стала рассказывать маменьке про "Матерей". "Матерями"
назывался монастырь, где жили староверские девы и женщины. Мы туда раз
ходили с Доняшкой в воскресенье. Это далеко, в Пристене. Как у них чисто,
хорошо; пахнет душистою травой; а кругом образа, образа старин-ные, темные
лики, страшные. Прямо против входа — большой высокий иконостас. Это их
церковь; по стенам скамейки, и на скамейках сидят, когда нет службы, все
больше женщины, девочки, а некоторые сидели на полу, на пахучем чоборе и
другой траве, разбросанной на полу. Батеньку недавно опять угнали в солдаты.
Он часто рассказывал, когда был дома, как трудно служить: скоман-дуют
— и тяжелый палаш наголо надо держать в вытянутой руке. Долго-долго. пока
не скомандуют другой команды; рука застынет, задеревенеет. а ты стой, не
шевельнись; все жилы повытянут...
— А верхом, бывало, в манеже — траверс, ранверс... ломают, ломают! И
лупили же! Всех лупили: не брезговали и семейными и почтенными людьми.
Казьмин, бывало, никак не может верхом просто сидеть, отва-лясь; все грудь
колесом выпрет вперед... а надо сидеть, как в стуле. Сол-дат красивый,
видный; полковнику Башкирцеву так хотелось выучить его на ординарца; уж его
и так и этак... да ведь как били, боже мой милостн-вый! Посадят, бывало,
лицом к хвосту лошади; лошади белые, подъем-ные, вершков восьми; мужчина он
огромный, как шлепнется... Уж и поиз-девались же над ним! А ведь отец
семейства: три сына, два женатых. Что ты поделаешь! Уж на что какой
здоровый, силач, а все в госпитале ва-лялся... Ах, уж п лошадки белые,
прости господи, дались нам, знать: долго ли ей запятнаться в сарае? Чуть
приляжет, и готово, а поди-ка ототри это желтое пятно! Надо кипятком
отпаривать.
¶РОСТКИ ИСКУССТВА 16§
Без батеньки мы осиротели. Его "угнали" далеко; у нас было и бедно и
скучно, и мне часто хотелось есть. Очень вкусен был черный хлеб с крупной
серой солью, но и его давали понемногу.
Мы все беднели.
О батеньке ни слуху ни духу; солдатом мы его только один раз ви-дели в
серой солдатской шинели; он был жалкий, отчужденный от всех. Маменька теперь
все плачет и работает разное шитье. Устя, Иванечка и я никак не можем
согреться нас трясет лихорадка. Хотя у нас на всех окнах н дверях прилеплены
сверху записочки, что нас "дома нет", но лихорадка но верит и непременно
кого-нибудь из нас трясет, а иногда и всех троих вместе. Недавно заезжала
тетка Палага Ветчинчиха, н маменька с нею так наплакалась: батеньку с
другими солдатами угнали далеко, в Киев, он там служит уже в нестроевых
ротах; там же и деверь тетки Палаги; она все знала о солдатах.
С утра мне бывает лучше, и я тогда принимаюсь за своего коня. Я дав-но
уже связываю его из палок, тряпок и дощечек, и он уже стоит на трех ногах.
Как прикручу четвертую ногу, так и примусь за голову, шею я уже вывел и
загнул — конь будет "загинастый".
Маменька шьет шубы осиновским бабам, на заячьих мехах, и у нас пахнет
мехом; а ночью мы укрываемся большими заячьими, сшитыми вместе (их так п
покупают) мехами. Спать под ними даже жарко.
Я подбираю на полу обрезки меха для моего коня; пз них делаю уши.
гриву, а на хвост мне обещали принести, как только будут подстригать лошадей
у дяди Ильи, настоящих волос из лошадиного хвоста.
Мой конь болыпой, я могу сесть на него верхом; конечно, надо
осто-рожно, чтобы ноги не разъехались: еще не крепко прикручены. Я так люблю
лошадей и все гляжу на них, когда вижу их на улице. Из чего бы это сделать
такую лошадку, чтобы она была похожа на живую? Кто-то сказал — из воску. Я
выпросил у маменьки кусочек воску — на него наматывались нитки. Как хорошо
выходит головка лошади из воску! И уши, и ноздри, и глаза — все можно
сделать тонкой палочкой; надо только прятать лошадку, чтобы кто не сломал:
воск нежный.
К маменьке помощницами поступили две девки-соседки: Пашка По-лякова и
Ольга Костромитинова. Они так удивлялись моей лошадиной головке и не верили,
что это я сам слепил.
Олъгу я не люблю: она высокая-высокая и все смеется, смеется каж-дому
слову. Сейчас, как придет, поднимет меня к самому потолку. Страш-но
делается, а потом лезет целоваться: "Жених мой, жених!" Ну какой я ей жених?

Я начинаю ее бить и царапать даже. А она все гогочет, с каж-дым словом ее
все больше смех разбирает.
А Паша умная и всегда серьезно смотрит, что я делаю. Но вот беда —
ноги лошадок никак не могут долго продержаться, чтобы стоять: согнут-ся и
сломаются. Паша принесла мне кусок дроту (проволоки) и посовето-вала на
проволоках укрепить ножки. Отлично! Потом я стал выпраши-вать себе огарки
восковых свечей от образов, и у меня уже сделаны целых две лошадки. А сестра
Устя стала вырезывать из бумаги корову, свинью; я стал вырезывать лошадей, и
мы налепливали их на стекла окон.
¶67§
По праздникам мальчишки и проходящие мимо даже взрослые люди
останавливались у наших окон и подолгу рассматривали наших жи-
вотных.
Я наловчился вырезывать уже быстро. Начав с копыта задней ноги, я
вырезывал всю лошадь; оставлял я бумагу только для гривы и хвоста — кусок и
после мелко, вроде волосков, разрезывал и подкручивал ножни-цами пышные
хвосты и гривы у моих "загинастых" лошадей. Усте боль-ше удавались люди:
мальчишки, девчонки и бабы в шубах. К нашим ок-
нам так и шли.
Кто ни проходил мимо, даже через дорогу переходили к нам посмот-реть,
над чем это соседи так смеются и на что указывают пальцами. А мы-то хохочем,
стараемся и все прибавляем новые вырезки.
И вот нехитрое начало моей художественной деятсльности. Она была не
только народна, но даже детски простонародна. И Осиновка твердо утап-тывала
почву перед нашими окнами, засыпая ее шелухой от подсолнухов.
Я вырезывал только лошадей и не завидовал Усте. когда она очень хорошо
стала вырезывать и коров, и свиней, и кур, и уток, п даже индю-ков, чем
особснно восхищалась наша публика, увидев под носом индюка его атрибуты.
На рождественские праздники к нам отпустили нашего двоюродного брата,
сироту Троньку (Трофим). Он работал мальчиком в мастерской у Касьянова,
моего крестного, портного для "господ военных".
Троша принес с собою рисунки, изображающие Полкана *, и я очень
удивился, как он хорошо рисует. Под каждым рисунком он старательно
подписывал название "Полкан" и свою фамилию: Трофим Чаплыгин. У него была
огромная голова, коротко остриженная. Он знал много ска-зок, таких занятных,
что мы не могли оторваться, все слушали: "Струб-металл — Запечная Искра",
"3еленый" и особенно про царя Самосуда, как заспорили охотник и билетный
солдат. Один. говорил: "Песня — прав-да, а сказка — брехня", а другой:
"Сказка — правда, а песня — брехня". Долго препирались охотник с солдатом,
пока не дошли до дворца царя Самосуда. И царь Самосуд, усадив их по правую и
левую руку, длинной историей объяснил им, кто прав.
Трофим и при нас вдруг нарисовал еще Полкана: чирк, чирк, все точ-ками
и черточками; потом аккуратно складывал вчетверо своих Полка-нов и прятал их
в шапку на дно. Рисунки его были очень похожи один на другой, и нам
показалось, что и Тронька, наш двоюродный, — сам Полкан; особенно его
большой лоб и черные глазки, глубоко подо лбом, и короткие
* Полкан — получеловек-полупес, герой старинной сказки о
Бове-королевиче. На русских лубочных картинках изображался большеголовым
бородатым чудовищем, вооруженным огромной дубиной.
волосы. щеткой покрывавшие его круглую голову, были совсем похожи на
рисованных им Полканов; каждый Полкан держал булаву. На другой день. Трофим
из плоской коробочки, завернутой в несколько бумажек, достал краски и
кисточки. В городе в их мастерскую приходит много раз-ных людей; аптекарь
принес Трофиму краски и кисточку. В аптеке краски сами делают. Трофим знал
названия всем этим краскам: желтая — гумми-гуд, синяя — лазуръ, красная —
бакан и черная — тушъ.
Красок я еще никогда не видал и с нетерпением ждал, когда Трофим будет
рисовать красками. Он взял чистую тарелку, вывернул кисточку из бумажки,
поставил стакан с водою на стол, и мы взяли Устину азбуку, чтобы ее
некрашеные картинки он мог раскрашивать красками. Первая картинка — арбуз
— вдруг на наших глазах превратиласъ в живую; то, что было обозначено на
ней едва черной чертой, Трофим крыл зелеными полосками, и арбуз зарябил нам
в глаза живым цветом; мы рты разинули. Но вот было чудо, когда срезанную
половину второго арбузика Трофим раскрасил красной краской так живо и сочно,
что нам захотелось даже есть арбуз; и когда красная высохла, он тонкой
кисточкой сделал по красной мякоти кое-где черные семечки — чудо! чудо!
Быстро пролетали эти дни праздников с Тронькой. Мы никуда не вы-ходили
и ничего но видели, кроме наших раскрашенных картинок, и я даже стал
плакать, когда объявили, что Троньке пора домой.
Чтобы меня утешить, Трофим оставил мне свои краски, и с этих пор я так
впился в красочки, прильнув к столу, что меня едва отрывали для обеда и
срамили, что я совсем сделался мокрый, как мышь, от усердия и одурел со
своими красочкамн за эти дни. Я раздосадовался и расплакал-ся до того, что у
меня пошла из носу кровь п долго шла; не могли оста-новитъ, и я совсем
побледнел. Помню, как кровь моя студнем застыла в глубокой тарелке, как мне
мочили холодной водой затылок и приклады-вали к шее болыной железный ключ от
погреба; надо было еще подни-мать высоко правую руку: кровь текла из левой
ноздри. Оправился я кое-как только дня через три. Кровь перестала идти, и я
сейчас же — за красочки. Но недолго я наслаждался: вдруг, к моему ужасу,
большая красная капля капнула на мой рисунок, другая, третья, и опять
полила, полила. Лх, какая досада! Опять надо было сидеть смирно, поднявши
голову, и правую руку держать вверх. Тоска сидеть в таком положении, и я
чувствовал себя совсем больным. Сначала раздражался капризно, а потом уж
спокойно лежал на лежанке и почувствовал через не-сколько дней, что не могу
держать голову: она клонилась на грудь или на плечо; также и спина моя не
держалась — сидеть я не мог, кротко лежал и уже равнодушно слушал, как
бабы-соседки, приходившие мерить свои шубы, безнадежно махали на меня рукой
и откровенно советовали заказывать мне гробик и шить "смертенную" рубашку и
саван.

¶69§
_ Не жилец он у вас, Степановна: посмотрите, какие у него ушки
бледные, и носик совсем завострился. Помрет, накажи меня бог, помрет. Это —
верная примета, когда носик завострится, это уже не к житью. Вот у Субочевых
так же мальчик хворал — тот с перепугу. И переполох ему выливали и
заговаривали. И что же? Что ни делали — умер.
Я посмотрел на свои руки и удивился, какие они белые, бледные, с синими
жилками, и все косточки и суставчики отчетливо видны были на тонких пальцах,
а ногти отросли длинные, белые.
И вот лежу я почти неподвижно и отлично слышу со своей лежанки всякое
слово, даже шепот приходящих и уходящих баб: даже из кухни все слышно, даже
когда шепчут.
Прибежала Химушка Крицына. Обращается к Доняшке, нашей работ-нице,
молодой еще девочке из семьи соседей Сапелкиных.
— А что, еще не умер ваш Илюнька? Жив еще? А сказали еще вчера, что
кончается: носик завострился... Алдаким Шавернев называется сде-лать ему
гробик, пока мы бы его и обшили позументиком. А можно взгля-нуть на Илюньку?
— спрашивает она и отворяет дверь ко мне.
Мне сделалось так смешно, что я подумал даже показать ей язык, но
воздержался.
— Кхи-хи-и, да он еще смеется, смотрите. А ведь краше в гробик
кла-дут! И носик востренький, а и беленький же, как булка! Ну, что смеешься?
Вот умрешь, так не будешь смеяться! Снесем мы тебя далеко и закопаем... А
можно с него мерку снять? Ну, протяни ножки, мы тебе хорошенький гробик
сделаем, красиво обошьем, тебе хорошо будет лежать... А тебе чего бояться
умирать? До семи лет младенец — отрастут крылышки, и поле-тишь прямо в рай;
грехов у тебя нет, не то, что мы, грешные, тут бьемся. колотимся. По тебе мы
и голосить не будем. И за нас и за своих родителей там будешь богу молиться.
— А красочки и кисточки там будут? — спрашиваю я, мне жаль стало
красок.
— == А как же! Весь рай в цветах: там и горицвет, и синее небо, и баз,
и черемуха — все в цвету; а сколько той розы! И ягоды-вишни кисточками
навязаны. А кругом калина, калина.
— Ты не про то! — перебиваю я. — Красочки, что по бумаге рисуют, и
бумага там есть?
— Бумага? Вишь ты, бумаги захотел... У бога всего много. Попро-сишь,
бога, и бумаги даст тебе.
В это время в дверь вошла маменька. Химушка вдруг с испугом от-скочила
от меня и, как виноватая, стала прятать мерку за спину.
Маменька сердито оглядела ее.
— Тебе тут чего надо? Что ты здесь делала? Химушка онемела и не
отвечала.
— Маменька. — заступаюсь я, — она добрая. она мне гробик сошьет.
--- Какой гробик? Кто ее просил? Сошьет!
— Прости, Христа ради, Степановна: все говорят, что Илюнька ваш
кончается: я пришла попрощаться с ним, а Алдаким Шавернев назы-вается
сделать гробик... А он, вишь, еще смеется. Только смотрите, Степа-новна, как
у него носик завострился; не жилец он на этом свете... уж не сердитесь...
Химушка была прогнана, и маменька прильнула ко мне и стала тихо
всхлипывать.
— Так нешто ты умрешь, Илюша? — И разрыдалась и обдавала меня своими
теплыми слезами.
— Не плачьте, маменька, — утешаю я, — все говорят, что умру: носик у
меня завострился; а Химушка добрая, она сошьет мне хорошенький гробик. И
меня отнесут, где дедушка и бабушка лежат, где мы катали красные яички на их
могилках, я знаю дорогу туда, я сам один дошел бы.
Но я не умер, несмотря на верную примету завострившегося носика.
Вероятно, была уже вторая половина зимы, и мне до страсти захоте-лось
нарисовать куст розы: темную зелень листов и яркие розовые цветы, с бутонами
даже. Я начал припоминать, как это листы прикреплены к де-реву, и никак не
мог припомнить, и стал тосковать, что еще не скоро будет лето и я, может
быть, больше не увижу густой зелени кустарников и роз.
Пришла однажды Доня Бочарова, двоюродная сестра, подруга Усти. Когда
она увидела мои рисунки красками (я уже начал понемногу пробо-вать рисовать
кусты и темную зелень роз и розовые цветы на ней), Доне так понравились мои
розовые кусты, что она стала просить меня, чтобы я нарисовал для ее сундучка
такой же куст: она прилепит его к крышке. И еще она принесла мне от своего
брата Ивани сказку о "Бове-королеви-че", с картинками. Там был и Полкан и
еще много картинок. Лежали мальчики без рук, без ног. без голов. Это все
Бова еще маленьким играю-чи наделал: такая сила: кого хватит за руку — рука
прочь, за ногу — нога прочь. Я отдал ей нашу книжку "Ilантюха и Сидорка в
Москве". Книжку эту мне читали уже много раз, она уже надоела, но отдавать
ее мне все же было жаль.
Заказ Дони Бочаровой потянул и других подруг Усти также украсить свои
сундучки моими картинками, и я с наслаждением упивался работою по заказу,
высморкаться некогда было... А самым важным в моем искус-стве было писание
писанок к великдню*. Я и теперь вспоминаю об этом священнодействии с
трепетом. Выбирались утиные или куриные яйца размером побольше. Делалось два
прокола в свежем яйце — в остром и тупом конце, и сквозь эти маленькие
дырочки терпеливым взбалтыванием
В е л и к д е н ь, — "светлое воскресенье". первый день, праздника
пасхи (укр.).

¶71§
выпускалась дочиста вся внутренность яйца. После этого яйцо долго
чи-стилось пемзой, особенно куриное; утиные, по своей нежности и тонкости,
требовали мало чистки, но вычищенное куриное яйцо получало какую-то розовую
прозрачность, и краска с тонкой кисточки приятно впитывалась в его
сферическую поверхность. На одной стороне рисовалось воскресение Христа: оно
обводилось пояском какого-ннбудь затейливого орнамента буквами "Х. В.". На
другой можно было рисовать или сцену преображе-ния, или цветы — все, что
подходило к великдню.
По окончании этой тончайшей миниатюры на яйце она покрывалась спиртовым
белейшим лаком: в дырочки продергивался тонкий шнурок с кисточками и
завязывался искусными руками — большей частью делала это Устя.
За такое произведение в магазине Павлова мне платили полтора рубля. С
какой осторожностью нес я свой ящичек, чтобы как-нибудь не разбить эти
нежные писанки, переложенные ватой уже руками маменьки. Степаша Павлов сам
писал такие писанкн, и я был до бесконечности удивлен его работой. Он,
однако же, снисходительно хвалил и мою работу и заказы-вал приносить еще,
когда будут. У нас кто-то сплетничал. будто магазин Павлова берет по три
рубля за эти писанки. Этому я мало верил: я был более чем доволен своей
платой.
Верная бабья примета, слава богу, не оправдалась: я остался жить и даже
привык и нисколько не боялся, когда начинала идти кровь из носу. Это
частенько бывало от излишней беготни в жаркий день от самого не-большого
ушиба, от вспыльчивости в спорах. Но я уже знал, что делать: сейчас же
справившись, из какой ноздри идет кровь (большею частыо она шла из левой), я
становился затылком к стене. подымал правую руку и держал болыпой железный
ключ от погреба на своем загривке; сначала чувствовал, как кровь наполняет
мне рот и идет уже ртом вниз: поднявши высоко голову, я ждал, чтобы кровь
остановилась, однако она шла все гуще. но уже тише. И, когда совсем
переставала, я выпрямлялся. Надо было только долго не сморкаться, густой
кровью, а то сейчас же опять пойдет. Часа два приходилось быть очень
осторожным в движениях и не пригибаться к столу.
Скучно было выдерживать, но что делать — надо было терпеть.
¶ХI§
¶БЕДНОСТЬ§
Все шло хорошо, но однажды весною, в солнечное утро, на улице я увидел,
как Химушку и других соседок "погнали" на казенную работу. Ефрейтор Середа,
худой. серый, сердитый, вечно с палкой, ругает баб, чуть они станут
разговаривать.
А? Поправился?-- говорит мне Химушка, проходя мимо меня.-- Ну что. как
здоровье? Вишь. ожил.
А вас куда гонят? — спросил я со страхом. пока Середа отстал, подгоняя
других баб.
Далеко, к Харъковской улице, новые казармы обмазывать глиной. А твою
мать еще не выгоняли? — спросила она.
Нет, — ответил я с ужасом.-- Разве можно?
— А то что же, ведь она такая же поселянка, как и мы все... А что ж ты
Репчиху не выгоняешь на работу вместе с нами? — обратилась она к догнавшему
нас Середе. — Ведь такая же поселянка! Что ж она за бары-ня? Вишь — братья
в офицеры выслужились! Да у меня, может быть, дядя в писарях, а я иду же на
работу. Середа остановился. задумался.
А в сам деле, что ж она за барыня?
Он подошел к нашему крыльцу и крепко застучал палкой в дверь. Маменька
выбежела с бледным лицом...
Завтра на работу, сегодня только упрежаю, завтра рано собирайся и
слушай, когда бабы и девки мимо будут идти. — выходи немедленно!
Маменька весь день проплакала, но к утру распорядилась, как завтра
быть.
Так как Устя и Иванечка были больны, то Доняшке надо было дома и
готовитъ обед и смотреть за хозяйством, а мне — нести маменьке обед на
работы. Новые казармы были на выгоне, недалеко от Делового двора.
откуда виден Страшный ров.К Страшному рву все боялись подходить: там
целыми сворами бегали и лежали расстервившиеся собаки, даже бе-шенные оттуда
иногда мчались, мокрые, с пеной у рта, прямо по дороге, пока их не убивали
палками мужики. А на днях эти собаки разорвали чьего-то живого теленка: так
и растерзали и обглодали до костей. В ров валили всякую падалъ: и дохлые
коровы. и лошади. и собаки, и кошки, и овцы лежали там с оскаленными зубами,
с ободранными шкурами, раз-дутыми животами, а другие — высоко подняв одну
заднюю ногу. Вонь такую несло оттуда, что не подступиться.
Доняшка учила, чтобы я прежде вышел к саду Дворянской улицы и по-над
стенкой — тут все-таки люди ходят — пробрался потихоньку к ка-
зармам, а там мне уже видны будут наши осиновские бабы.
С узелком (в нем на тарелке было положено съестное для маменьки) я
поднялся на Гридину гору и прошел дальше к плетню Дворянского сада: там я
увидел, что собаки со страшным лаем понеслись к кладбищу и к Староверскому
лесу.

Я обрадовался и почти бегом пустился к казармам, и бабы наши уже были
мне видны.
Девки пели песни и мешали глину с коровьим пометом и соломой. День был
жаркий и они почти все были покрыты белыми платками и
¶73-§
косынками, чтобы не загореть. Мне трудно было узнать маменьку, я сто-ял
и всматривался.
— Степановна, это, верно, вам Илюнька принес обед! — крикнул из-под
одной косынки голос Химушки.
— Барыня, белоручка, — кивали бабы в сторону маменьки, — узна-ешь.
небось, как поселянки работают, а то, вишь, все отбояриваются. Что у нее
братья в благородные из кантонистов 17 повышли, так уже и она барыня!..
Небось Середа тебе покажет барство!.. Вишь, и мальчонка — в чем душа
держится, босиком ходить, вишь, не привык, а штанишки на одной подтяжке... У
самой-то кожа на руках нежная, сейчас до крови стерла, как стала месить
глину. Я уж и то говорю ей: "Ну, уж носи, пода-вай, где тебе месить". Ногами
тоже босиком ступить не может: колко ей.. Привыкнешь, матушка... Обеднела
без мужа; далеко, говорят, угнали.
Ilодошла Химушка.
— А что, жив остался? Как это ты собакам не попался? Вишь, заго-рел
как. поздоровел, а то был совсем бумажный.
Маменька подошла ко мне; она была под черным большим платком, спущенным
низко. Лицо ее было так красно и блестело от слез так, что я едва узнал
ее...
— Ах, напрасно ты все это нес, мне и есть не хочется! — сказала
ма-менька.
Мы сели на высохшей травке.
— Как же ты от собак прошел? — спросила маменька.
— Я, как Доняшка сказала, к садам, к плетню, а оттуда, как увидел, что
собаки понеслись к окопу, я скорее сюда.
У маменьки руки были в глине, и местами из них кровь сочилась.
— А трудно, маменька? — шепчу я. — Можно мне за вас поработать?
Маменька рассмеялась сквозь слезы и стала меня целовать. Я никогда не любил
целоваться.
— Маменька, — отталкиваюсь я, — может быть, поселянам нельзя
целоваться? Не надо...
Маменька заплакала, посмотрела на свои руки и пошла к общей бадье
вымыть их.
Потом мы сидели; маменька ела обед. Нам слышен был лай расстер-вившихся
собак, и, когда ветерок шел оттуда, доносилась даже сюда не-стерпимая вонь
от дохлятины из Страшного рва.
— Ну, будет тебе, барыня, прохлаждаться, пора и на работу! — крик-нул
на маменьку Середа. — А ты чего таращишь глаза? — подошел он ко мне. —
Будешь сюда ходить, так и тебя заставим ногами глину месить. Вишь, барыня,
не могла с собой взять обеда — носите за ней! Еще не уче-ны... за господами
все норовят.
Скучно и тяжело вспоминать про это тяжелое время нашей бедности.
Какие-то дальние родственники даже хотели выжить нас из нашего же
дома, и маменьке стоило много стараний и много слез отстоять наши
пра-ва на дом, построенный нами для себя на наши же деньги.
Середа нас допекал казенными постоями: в наших сараях были поме-щены
целые взводы солдат с лошадьми, а в лучших комнатах отводили квартиры для
офицеров. Маменька обращалась с просьбою к начальству; тогда вместо офицеров
поставили хор трубачей, и они с утра до вечера трубили кому что требовалось
для выучки, отдельные звуки. Выходил такой нарочитый гам, что ничего не было
слышно даже на дворе, и ма-менька опухла от слез. Все родные нас покинули, и
некому было засту-питься... Скучно. Прекращаю.
Зимою было свободнее... Я отводил душу в рисовании, и однажды ве-чером,
когда маменьки не было дома, я попросил Доняшку посидеть мне смирно. При
сальной тусклой свече лицо ее, рыжее от веснушек, освеща-лось хорошо; Только
фитиль постоянно нагорал, и делалось темнее. А све-ча становилась ниже, и
тени менялись. Доняшка сначала снимала паль-цами нагар, но скоро ее стал
разбирать такой сон. что она клевала носом и никак не могла открыть глаз,
так они слипались.
Однако портрет вышел очень похожий, и, когда вернулась маменька с
Устей, они много смеялись. У Доняшки даже руки были в веснушках, а волосы
вились рыжими завитками.
Только с возвращением батеньки домой жизнь наша переменилась.
Из нее я буду вспоминать, что мне нравилось, а неважное буду обхо-дить.
Обойду даже школу, которую завела маменька. У нас, вместе с нами. училось
более десятка осиновских мальчиков и девочек. Смешно вспомнить, как они
шепелявили громко сложные склады: "бра", "вра", и произносили так: буки
олцыазла --бла, веди олцыазла — вла" (л вме-сто р) и т.д. Мы с Устей
посмеивались над тупыми учениками и учени-цами: мы читали лучше и все
схватывали быстро. Писали также лучше других. Закон божий и чистописание
обыкновенно преподавал нам дья-чок или пономарь осиновской церкви; он снимал
у нас комнату и обедал вместе с нами — если был бессемейный, издалека.

У дьячка В.В. Яровицкого я начал учиться арифметике и очень его
обожал, но скоро он бросил должность дьячка и поступил учиться в Харьковский
унивсрситет.
У отца дела шли хорошо, и мы стали богатеть. Дом наш был полная чаша, с
хорошим хозяйством; у нас бывали гости и вечера. А залу нашу часто снимали
топографы с писарем В.В. Гейцыгом для своих балов. Скоро я стал ходить в
корпус топографов 18 и учился чистописанию у Гей-цыга, а он потом передал
меня топографскому ученику Ф.А. Бондареву, которого я обожал еще более, чем
Яровицкого.
Итак, уже после долгих ожиданий и мечтаний я попал, наконец, в са-мое
желанное место обучения, где рисуют акварелью и чертят тушью, — в корпус
топографов; там большие залы были заставлены длинными
¶75§
широкими столами, на столах к большим доскам были прилеплены
геогра-фические карты, главным образом частей украинского военного
поселе-ния 19; белые тарелки с натертою на них тушью, стаканы с водою, где
купаются кисти от акварельных красок, огромные кисти... А какие крас-ки!
Чудо, чудо! (Казна широко и богато обставляла топографов, все было дорогое,
первого сорта, из Лондона.) У меня глаза разбегались. А на огромном столе
мой взгляд уперся вдруг в две подошвы сапог со шпорами вверх. Это лежал во
весь стол грудью вниз топограф и раскрашивал гра-ницы большущей карты. Я не
думал, что бумага бывает таких размеров, как эти карты, а там дальше еще и
еще. Потом я уже знал фамилии всех топографов.
По стенам висели также огромные карты: земного шара из двух полушарий,
карта государства Российского, Сибири и отдельные карты европейских
государств. Мне почему-то особенно нравилась карта Гер-манского союза и
Италии. Но больше всего мне нравилось, что на многих тарелках лежали большие
плитки ньютоновских свежих красок. Казалось, они совсем мягкие: так сами и
плывут на кисть.
Ах, вот идет мой учитель Финоген Афанасьевич Бондарев. Я видел его
только на танцевальном вечере, где маменька упросила его взять меня в
ученики. Он был в гусарском унтер-офицерском мундирчике. Блондин, с
вьющимися волосами у висков, с болыними серыми добрыми глазами, он мне
нравился больше всех людей на свете. После я узнал, что в корпус топографов,
куда я попал, были прикомандированы из разных кавалерий-ских полков
топографские ученики, они носили формы своих полков. Вот почему и Бондарев
был не в форме топографа. Скоро из других зал мимо нас прошла за своим
преподавателем, также топографом, кучка человек из десяти кантонистов; у
каждого в руках — писаная тетрадь. Преподаватель палочкой указывал место на
карте, и они громко выкрикивали названия стран, рек, гор, городов, морей,
заливов, проливов и т.д. Мне очень по-нравились эти кантонистики в военных
курточках и рейтузиках. Вот если бы мне так одеться! Нет, совестно. Они так
бойко отвечали своему учи-телю на вопросы и быстро указывали места на
картах. Все изучалось быстро, громко и весело — и сложный Германский союз и
удельная си-стема великих русских князей и княжеств. Все это узнал я после,
когда стал учиться тут же.
¶ХII§
¶ДЯДЯ МИТЯ§
Трофим по праздникам приходил к нам уже в модном сюртучке и жи-летке, я
его часто усаживал и подолгу мучил до одури — все рисовал с него портреты;
он сидел с удовольствием и все выставлял и поправлял си-ний шелковый
галстук.
¶76§
Он стал франтом: у него был даже бархатный пиджак. Я стал просить
маменьку, чтобы и мне у Касьяновых сшили сюртучок. Маменька купила хорошего
коричневого суконца и всего приклада. Но я долго-долго ждал, пока, наконец,
к великдню (пасхе) не принесли. Он был сшит чудесно, но пока его шили, я
настолько подрос, что сюртучок едва-едва можно было натянуть на меня и
застегнуть пуговки; а сидел — чудо как хорошо; известно, шили хорошие
портные; уже не Доняшка культяпала спро-
сонья.
Мы все смеялись и представляли ее, как она клевала носом с иголкой в
руке; рука во сне дергалась куда-то вверх, а она все ниже клевала но-сом;
невозможно было удержаться от хохота, а она сердится:
— Небось заклевали бы и вы, когда бы вставали чуть свет к корове да к
теленку; а то дрыхните, сколько влезет, так вам не дремлется!
Доняшка была сердитая, "клятая", как говорили про нее девки и бабы.
У нас в мещанском и купеческом быту, в подражание господам, всегда
презирался физнческий труд, а труд земледельца считался позорным, чуть не
проклятием, каторжным трудом.
Все поселяне побойчее норовили в писари, в ремесленники, в торговцы и
смеялись над хлеборобами; черный труд считался хуже всякого порока на
человеке; с мужиком даже разговаривать считали низким.
Трофим, например, про своих портных и про себя говорил: портной — тот
же майор.

Но бог его за это наказал.
И вот вышло происшествие, когда нашему портному-майору исполни-лось
пятнадцать лет (не знаю хорошенько правил о военных поселянах, каковым
состоял и Трофим Чаплыгин), его потребовали на казенный сено-кос, куда
собирали девок и мальчиков — грести-подгребать (косить они, конечно, не
умели). Трофим и тетя Груша, которая была Трофиму вместо матери, прибежали к
нам из города в сумерки в слезах и воздыханиях: Троньку выгоняют на покос.
Жалоба была к маменьке, чтобы она упроси-ла дядю Федю заступиться за своего
племянника. Сейчас же к Бочаровым; там горевали горючими до поздней ночи.
Ничего не помогло, нельзя было отбояриться — должен идти! Трофиму, наконец,
напекли пирогов, лепе-шек, связали узел платья, белья и отправили на целый
месяц. Куда-то далеко угнали их — за Коробочкину, к Шелудковке. По
несчастному сироте причитали, как по покойнику; у всех родственниц были
опухшие от слез глаза.
Через недельку тетенька поехала к Троньке проведать — чуть не на тот
свет запротырили * мальчика.
3 а п р о т ы р и л и — спровадили.
Рассказывала нам подробно: сначала наплакалась и ахнула, как уви-дела
его издали; узнать было нельзя; черный, как головешка, ошарпан-ный, но
веселый и здоровый.
После покоса, когда он пришел к нам, мы тоже едва узнали его, так он
почернел, подрос, и усики стали пробиваться, но он вовсе не плакал, а
рассказывал, что было там очень весело; девки, бабы. по вечерам песни и
пляски; так что вспоминал он это время всегда с охотой — весело было.
Однажды зимой я остался ночевать у Касьяновых, так как поднялась
сильная метель. И вот в этот вечер я наслушался и сказок, и прибауток много.
Один денщик уселся посреди мастерской на особом стуле, как-то зычно
скомандовал всей почтенной компании слушать и начал так (вот что я
за-помнил):
Писаря. портные. сапожники,
В том числе и картежники!
Сатана начал суд судить
И по одному в ад водить.
Появились на тот свет господа,
А бес кричит: "Пожалуйте сюда!
Для ваших роскошных тел
У меня есть медный котел;
А чтобы разогреть ваши скаредные души.
У меня есть горячее олово вместо чая и пунша.
И так далее, очень длинно — дальше не помню.
Особенно интересно всегда было нам у Бочаровых; там мы главным образом
учились танцам: в их зале был кирпичный пол; он не поддавал-ся нашей
шлифовке, наподобие лужайки под калинами, но зато быстро шлифовались подошвы
наших сапог, и скоро они стирались до "белого ле-бедя", а засим и подошва
ноги чувствовала уже ласку мачехи снизу от кирпичей. Экономные смельчаки
предложили танцевать босиком, и мно-гие глухо притопывали собственной
отполированной подошвой, так розово блестевшей в некоторых па.
Трофим танцевал твердо, без всякого музыкального каданса.
— Да что это, Трофим, — говорили учившие его сестры Бочаровы, — ты
держишься коломl Это невозможно, ты хоть слегка вихляйся в сто-роны.
— А, понимаю! — отвечает Трофим. — Значит всем корпусом?
Но опять упирает бороду себе в грудь и, заложив руки в карманы, так же
твердо, колом отбивает па польки Рапо. Ничего с ним не могли до-биться: не
было у него способностей к танцам.
¶78§
Во всяком быту материальное довольство, хорошие достатки изменяют
отношения людей. Так было и с нами: с тех пор как отец стал богатеть от
своей торговли лошадьми, дом наш стал гостеприимнее и веселее, и нас, детей
военных поселян, родившихся в этой презренной касте, везде при-нимали:
благородные люди нами не брезговали и наши родные Дяди, вы-шедшие из
кантонистов в офицеры, не стыдились нас.
Дядя Дмитрий Степанович служил эскадронным командиром в кира-сирском
полку, который стоял в Умани и приходил в Чугуев только на большие царские
маневры — компаменты. Вот радость: лучшая половина нашего дома готовилась
не для постоя случайных господ офицеров, а для дяди с семейством; сараи —
для его лошадей и экипажа, а кухня — для семьи его крепостных людей.
Помню, мы вышли к заставе с юга встречать кирасирский полк. Долго
ждали. И вот, наконец, показалось вдали огромное облако пыли на боль-шой
дороге; все ближе и ближе... уже слышен лязг оружия, сабель, фыр-канье
лошадей, а вверху султаны пик, вроде чаек, стадом плывут над пылью... Вот и
кони — огромные вороные лошади в пыли и в пене; сами кирасиры черны, как
тот чернозем, по которому они шли столбовым шля-
хом.
Кирасиры большею частью огромного роста, в белых колетах, в чер-ных
кирасах*; вместе с вороным конем кирасир нам казался великаном — не
взглянешь; черные хвосты медных касок шевелились в воздухе; сталь-ные
мундштуки, удила, перепачканные пеной, вместе с ясными бляхами стального
набора воинственно блестели на черных ремнях седел. Полк шел
шагом, но каким!..

Мы шли почти бегом около, чтобы не отстать, и старались узнать на-шего
дядю... И наконец маменька указала мне дядю, когда выступил его эскадрон: он
ехал впереди, с огромным палашом наголо в правой руке,
прислоненным к плечу.
Нас он, конечно, не видал; лицо его было сурово; большие усы; черный от
пыли и загара, он был неузнаваем и страшен.
Вдруг маменька как-то тонко взвизгнула: "Митя!" — и засверкала
слезами, зажмуривая глаза. Дядя услыхал, сделал едва заметный поворот в нашу
сторону, и под его грозным глазом тоже сверкнула слеза... Но он продолжал
сурово свой кавалерийский марш. Заиграли впереди трубачи (они были на серых
и белых лошадях). Вот восторг! Лучше труб ничего не могло быть для меня.
Дома я не отходил от дяди все время, когда он уже в комнате снимал кирасу, а
денщик стаскивал с него огромные бот-форты. Потом он умывался, фыркал, и ему
даже сменяли воду, так много пыли набилось в кожу и волосы.
* К и р а с а — грудные латы.
Умывшись, он сел; денщик раскурил длинную трубку и подал ему.
Увидев Устю, он подхватил ее на руки, отставивши в угол свою огром-ную
трубку с длинным чубуком. Устя страшно испугалась такой высоты и кричала:
"Горький пан, горький пан!" — когда он целовал ее; она ба~ рахталась, как
птица, в руках великана.
Маменька рассказывала, что дядя Митя выучил ее грамоте; другие две
сестры ее, Груша и Параня, были неграмотны, а маменька с дядей Митей вместе
учила все его уроки; они оба проявили болыпую охоту к чтению, и брат Митя
приносил ей книги из библиотеки кантонистов. Осо-бенно они зачитывались
Жуковским, и маменька многие из его поэм зна-ла наизусть, например
"Громобоя" и др. И часто по вечерам, когда дядя до приезда своей семьи пил с
нами чай, они с маменькой вспоминали свое детство со всеми подробностями. А
когда приходил дядя Федя, то непре-менно появлялся графинчик водочки;
дяденька Федя быстро поддавался чувствительности и начинал всхлипывать, а
тетя Груня сейчас же затяги-вала какую-нибудь старинную песенку, и вся родня
скоро была в родст-венных слезах восторга и пела хором. С особенным чувством
серьезности запевалась одна протяжная песня:
Ты взойди, солнце, над горою,
Над высокою, над крутою, над крутою...
Когда я учился уже в корпусе топографистов (в ш т а б е 20, как
назы-валось в Чугуеве) и дядя Митя узнал, что я изучаю русскую грамматику,
он вызвал меня при гостях и начал экзаменовать, спрашивая: "Какой части
речь?" — называя какое-нибудь слово, например "благодеяние". Хотя я учил
несколько иначе — "Какая часть речи?"-но я сейчас же смекнул; и дяденька
экзаменовал меня довольно долто. Родня сидела "мирно, с широко открытыми
глазами, удивляясь моей смелости и зна-ниям.
¶ЮНОСТЬ§
1859 — 1861
¶I§
ОТЪЕЗД НА РАБОТУ
К1859 году мечты мои о Петербурге становились все неотступнее: толь-ко
бы добраться и увидеть Академию художеств... Мне достали новый устав
Академии, и я принялся готовиться по нем. Только бы заработать де-нег на
дорогу и ехать, ехать, ехать, хотя бы сначала до Москвы!
Мне было пятнадцать лет, и тогда уже так же везло, как и впоследст-вии:
я всегда был скоро отличаем, и моя благодетельная судьба не скупи-лась
одаривать славой мои труды в искусстве. Часто мне даже совестно становилось
за незаслуженность моего счастья.
Еще когда мальчиком лет двенадцати-тринадцати я копировал на же-лезе
икону Александра Невского у своего учителя живописца Бунакова, к нему
приехал однажды некий академик Ленник из Полтавы с целью при-гласить
кого-нибудь из чугуевских живописцев для своих иконостасных работ.
Вошедши в нашу мастерскую, где работало два мастера, хозяин и я, немец
Ленник остановился за моей спиною и стал без удержу выражать свое восхшцение
по поводу того, как у меня ходит в руке кисть (я как раз раскладывал серыми
тонами по глобусу).
¶81§
_ Ах, какой кароший малчик! Смотрите, как у него кисть работает! Ай-ай,
отдайте мне этого малчика, я вас очень, очень прошу...
И сейчас же обратился ко мне и стал уговаривать отпроситься у
роди-телей и ехать с ним в Полтаву.
_ Я вас не оставит, я вас в Академию поместит... ваш не будет
про-играль — выиграль будет.
Бунаков отказался ехать к нему: он был и в Чугуеве завален работой.
Эта откровенная и громкая похвала немца неприятно настроила
при-сутствующих в мастерской, и все с нескрываемым недоброжелательством
косились в мою сторону. К этому располагало всех также мое особое
поло-жение. Родители условились с мастером, чтобы я как ученик был избавлен
от всех житейских, не относящихся к специальности домашних дел. В этом
хозяева видели поблажку, баловство, барство и не ждали от меня доброго. "В
паничи, вишь, лезет",--ворчали не без злобы и с иронией прошедшие правильный
курс побегушек и колотушек.

Даже Наталья Михайловна, жена Бунакова, решительно образумли-вала меня
от опасности, куда я, расхваленный пройдохой немцем, по ее мнению, лез
очертя голову: "3авезет тебя за тридевять земель и заставит чистить себе
сапоги — вот тебе и вся твоя Академия будет".
После я недоумевал, как это я не воспользовался таким хорошим слу-чаем
несомненного счастья.
И все же тогда, пятнадцати лет, я отошел скоро от мастера, так как не
был отдан в кабалу на года, а учился за плату.
Я скоро в Чугуеве сделался самостоятельным мастером, и случалось, что
за мною приезжали подрядчики за сто-двести верст, и звали на работу в
отъезд. Роспись церквей и иконостасные образа были в большом ходу тогда в
украинской округе, хотя платили дешево, а подрядчики часто про-горали,
потому что их было слишком много.
Чугуев давно уже славился своими мастерами. И хозяева работ нани-мали
здесь живописцев, позолотчиков, резчиков и столяров. Все эти ма-стера были
побочные дети казенного "Делового двора" *, учрежденного аракчеевщиной в
украинском военном поселении, все были его выуче-
ники.
В Осиновке у нас великолепно расписана церковь огромными карти-нами.
Все это — копии с фресок Исаакиевского собора, исполненные очень
талантливыми местными живописцами; Триказов, Крайненко, Шаманов и особенно
молодой Персанов были знаменитые живописцы, и картины их работы до сих пор
заставляют меня удивляться, как свежа, жизненна и светла даже и посейчас
остается эта незаурядная живопись! .. У нас есть,
*Деловые дворы — .хозяйственные организации Управления военных
посе-лений. Они ведали конюшнями, кузнями, выделывали седла. шили одежду и
пр.
что посмотреть, и маменька не раз журила меня: "Ну что это за срам, я
со стыда сгорела в церкви: все люди, как люди, стоят, молятся, а ты, как
дурак, разинул рот, поворачиваешься даже к иконостасу задом и все зеваешь по
стенам на большие картины".
Маменька очень хорошо понимала живопись, а службу церковную знала так,
что дьячок Лука совсем опешил и замолчал, когда раз стал спорить с нею о
какой-то евхаристии * — не помню теперь, давно это было.
Возвращаюсь к своей повести.
Тысяча восемьсот шестьдесят первый год, август. . . Я только что
за-кончил начатую ученнком Шаманова Кричевским большую картину во всю стену
малиновской церкви (пять верст от Чугуева) — Христос на Голгофе , копию с
гравюры-картины Штейбена, и был свободен, отдыхая дома. Вечером ко мне
второпях зашел позолотчик Демьян Иванович Кузов-кин; он только что
уговорился с приезжим подрядчиком Никулиным из Каменки, Воронежской
губернии, — поступал к нему в отъезд; и Дмитрий Василъевич Никулин очень
просил его предложить мне ехать к нему на работу на всю зиму. Сначала в
Купянский уезд, в Пристен, а по оконча-нии там небольшой работки — дальше,
на другие работы, в Каменку на всю зиму; жалованье огромное; двадцать пять
рублей в месяц.
Мы сейчас же пошли к Никулину. Было недалеко. По дороге Демьян сказал,
что ехать надо сегодня же, выезжать в ночь. Теперь не то, что тогда к
Леннику: я ничего уже не боялся... Едем! Дома я ничего не ска-зал маменьке,
чтобы ее не беспокоить.
Скоро мы вошли в комнату, где были гости, выпивка, закуска. Ва-лялся
чехол от скрипки, смычок, но прежде всего бросался в глаза стол,
беспорядочно уставленный питьями и яствами. Никулин положил скрипку и сразу
обдал нас своей артистической властью. Он был силен, красив — брюнет с
большими серыми глазами и густыми малороссийскими усами. Волосатая рука его
была тверда, глаза с поволокой выдавали его любовь к жизни, а в голосе уже
чувствовался беззаботный, ласковый деспот над артелями мастеровых.
Когда его певучая скрипка слилась с его баритоном, наши сердечные
струны затрепетали, поглощенные его музыкальным чувством; мы быстро
растрогались до слез и готовы были ехать с ним хоть на край света.
Захваченные врасплох и выпившие тут же с добрыми пожеланиями
очаровательному хозяину, мы совсем потеряли головы и только в двена-дцать
часов ночи стали думать о сборах в дальнюю дорогу.
Когда мы вышли, Демьян до театральности переигрывал, восхищаясь
Никулиным; ему хотелось казаться тонким знатоком, артистом, благород-ным по
языку и чувствам.
* Евхаристия — в христианской религии "таинство причащения".
— Пойдемте, — взяв меня под руки, упрашивал он,-- ко меня! (вместо
"ко мне").
Я отказался за поздним часом и советовал и ему торопиться
уклады-ваться.
— Да меня что? Я весь тут, хотя гуди!
Вместо "хочь куды"-- как повторяли все мастеровые модное словцо —
Демьян говорил "хотя гуди!". Каждое слово он переиначивал
"по-благо-родному".

— Да, Илья Ефимович! Хотя гуди! Едем! Катим! Вот душа-человек Дмитрий
Васильевич! С ним и в огонь и в воду! — пищал он звонко уже на улице, пока
мы шли вместе.
Как скучно с ним! И меня одолевает тоска по родному дому. Трудно мне
расставаться с домом и с братом. Но я остался тверд и непреклонен, хотя
очень любил свою маменьку. И мне мерещились теперь слезы, бле-стевшие на ее
щеках. После смерти сестры Усти она была единственным моим другом. Когда мы
жили еще в Осиновке, часто в большие празд-ники мы ходили с маменькой в
Кочеток, верст за семь от Осиновки. Чтобы поспеть к обедне, надо было выйти
из дома с восходом солнца. Когда мы, поднявшись, проходили через весь город
и солнце начинало уже припе-кать, Мы с удовольствием входили в кленовый
густой лес под Кочетком и поспевали до начала благовеста.
Дорогою маменька много рассказывала превосходных историй из жи-тия
святых. Она знала много хороших поучений святых отцов. До-рога эта была
очень интересна. А дошедши, в многолюдном сборище я боялся, чтобы не
потеряться от маменьки в большой толпе деревенских мужиков и баб. Как они
толкаются! И не боятся никакой гущи. Например, церковь набита, и на самой
паперти, и на ступеньках, на всех площадках сбито все плотно. Но вот идет
деревенская баба с восковой желтой свеч-кой домашней отливки, засунутой в
головной платок; сейчас же, с первых шагов она обращается в некое подобие
тарана: становится правым локтем к толпе, приседает несколько и, поддев
снизу вперед локтем, с неимовер-ной силой врезается в толпу. После первого
ее толчка оглянувшиеся недо-вольно прут, поневоле валясь на соседей; но не
успели они оправиться, как таран-баба снизу уже опять саданула грубой силой
гущу, продвииу-лась, опять присела и, не теряя инерции, пробивает себе
расступающуюся от ее напора толпу молящихся, провожающих ее злыми взглядами.
А баба уже пробилась вперед и у иконостаса ставит сама свою свечку
божией матери, и блаженство сияет на ее красном лице.
Я же держусь за полушелковый шушун * маменьки и боюсь потерять-ся в
этой душной и жесткой толпе.
* Ш у ш у н — верхний женский наряд, телогрейка.
¶84§
Я очень любил свою маменьку; мы спали вместе на ее большой посте-ли,
под огромным пологом. Этот полог мне очень нравился; по нему шел красками
снизу доверху зеленый плющ, как живой вился, до самого потол-ка. Прежде я
спал на диванчике. Раз мне представилось: а вдруг моя ма-менька умрет?! И я
тогда стал стонать сквозь сон и не мог уснуть на ди-ванчике. У меня сделался
даже лихорадочный бред... Она взяла меня к себе, и я уже не хотел больше на
диван — с ней было так спокойно.
После длинной службы в церкви явленную нкону несли на колодец. По
тенистому лесу толпа рассыпалась и так красиво, пятнами, освещалась в густом
орешнике. Мальчишки звонко хлопали ладонями по кленовым листьям. Маменька
тоже начала хлопать ими; на обратном пути я все учился, но у меня не
выходило.
Было уже очень жарко, когда мы возвращались домой. Когда мы до-ходили
до Креницы, садились отдыхать. Маменька развертывала чистый платочек,
доставала свежую просвиру "за здравие", отламывала от нее по кусочку, и мы
ели, запивая ключевой водой. Какая водица! Холодная и чистая.
¶II§
¶ПРИСТЕН§
В Пристене, как жертву на церковь, нас взял гостями к себе церков-ный
староста, пан-отец. как его называли и в семье и на селе.
Высокого роста, семидесятилетний пан-отец служил образцом само-уважения
и порядочности. Худощавый, спокойный старик держал в стро-гом повиновении
всю свою огромную семью; истинная доброта патриарха украшала его и влекла к
нему.
Обедал он особо, в чистой светлице, в святом куту*, под большими
живописными образами на холстах, за чистым столом, покрытым домо-тканым
рядном.
Только нас троих, как гостей или занятых божьим делом, он пригла-сил
обедать с собою, а вся многочисленная семья с работниками обедала на
кухонной половине с большою печью, полатями, боковыми клетями и всякими
подпечками для кур и ягнят. Сыновья пан-отца, два дюжих чу-мака, только что
вернулись из Крыма, куда они ходили "по сiль" (за солью). Возы их, еще не
раскупоренные, стояли на дворе. Запакованные накрепко промасленной парусиной
и увязанные рогожами, они не боялись дождей. Жены сыновей пан-отца, высокие,
стройные женщины, были изу-мительно, по-южному красивы.
К у т — угол
¶85§
Замечательно, что в таком отдаленном захолустье народ был как на
подбор: рослый и красивый. При этом все держались умно и с большим
достоинством — не один пан-отец, как мне вначале показалось. И с сы-новьями
можно было с большим интересом о многом беседоватъ: народ бывалый.
Оглядев нас зорким оком патриарха, пан-отец спросил, кто из нас
живописец. И был озадачен, когда товарищи указали на меня.

— Оцей хлопець? А хиба ж вiн шо утне *? А як по-нашему, так ще мала
дитина... Яке довге волосся, як дiвчинка. А ну сiдай, сiдай вжи бiля мене!
Ти вже менi Спаса змалюешь. А за це ви ходiть на мiй баштан i бе-рiть собi
що хочете; там iце багато i кавунов, i динь, i гарбузи доспiвают, це вже
насiння (на семечки).
"Страву" (кушанья) свою бабы готовили превосходно, и мы объеда-лись и
пампушками, и варениками с дивной сметаной; конечно, все было свое. А какие
борщи, кныши!
В светлице пан-отца много раскрашенных литографий висело под стек-лами,
а лубочные, веселых сюжетов листы были прилеплены к белым сте-нам просто
мякишем хлеба. Огромная печь по белому мелу была с краси-вой смелостью
расписана своими бабьими и "дiвочими" руками. Лыковые щетки разных форм и
величин, напитанные разными красками, делали чудеса самобытного творчества.
За большими образами стояли уже засохшие большие букеты цветов, весь
потолок и стены до половины были ловко унизаны душистыми сухи-ми травами.
Большие желтые квитки, чебрец, любисток наполняли всю комнату каким-то
особо благочестивым ароматом.
Вся роспись возобновлялась к пасхе, а цветы — к троице.
Однако, надо правду сказать, в юном возрасте этнографическими
ин-тересами долго не проживешь, и через неделю я уже скучал нестерпимо в
этой глуши.
Особенно по воскресеньям меня ела тоска. когда я вспоминал о Чугуеве и
переносился в наш осиновский кружок. Там у меня осталось совсем другое
общество. Этой артели, вообще мастеровых, я не только чуждался. но даже
бежал от них. Трезвые, они были молчаливы и даже услужливы, но, чуть
подвыпьют, сейчас же начинают друг друга "шкилевать", то есть придираться и
язвить. Вот, например, дохленький, желтенький, как ки-таец, Д.И. Кузовкин,
ведь он мальчика Петрушку — ученика по позолот-ному делу заедал своими
циническими до отвращения насмешками. Павла он боялся, потому что тот был
силен и глуп: долго молчал, а потом, озве-рев, подносил свои грязный
кулачище так близко к носу Демки, что
* У т н у т ь — смыслить, уметь (укр.).
¶86§
Демьян старался поскорее замять свою выходку и исчезнуть
подобру-по-здорову. Маленький, желчный, он ходил на цыпочках и говорил
тихонько о своем благородном происхождении:
— Моя матушка была "туркеня"... я не жаден на кушанья, мне бы
немножко, да хорошенького.
Я очень храбрился, но через неделю уже скучал нестерпимо; скучал,
удаленный от своей среды, которая, когда я восстанавливаю ее в памяти
теперь, была довольно высока и очень интересна.
Особенно в воскресенье, — куда здесь, в Пристене, пойдешь? С кем душу
отвести? Маленького роста, желчный и желтый, как китаец, Демьян был
сентиментален, но совершенно необразован и неинтересен; а Павел, позолотчик,
совсем безграмотен и глуп.
Я взбирался на высшие точки гор Пристена и оттуда любовался на реку
Оскол и на все заливные луга, уходившие далеко-далеко... И тут-то меня
разбирали опять и опять мечты о Петербурге... Хотелось даже пла-кать от
тоски... "Да полно, есть ли он на свете, этот Петербург? Может быть, это все
одни россказни", — кончал я свои горькие думы и перено-сился домой.
В Чугуеве, то есть в нашей Осиновке, я теперь пошел бы над Донцом с
тростью на руке к Бочаровым. Там теперь так весело. В огромном фрук-товом
саду, пока жарко, в тенистой беседке, под калинами, собрались уже двоюродные
сестры, их подруги, двоюродный брат мой Иваня Бочаров; он не только был
лучший и неутомимейший танцор, он сочинял стихи, всегда что-нибудь новое
доставал для прочтения, и какой он был веселый, остроумный! В него все
барышни были влюблены. Черные кудри вились и красиво обрамляли его лоб; у
него уже начинали пробиваться усики — он на три года был старше меня. Все
больше прибывало барышень, знако-мых наших, и кавалеров. Качались на
качелях; но как только спадала жара, мы становились в пары и танцевали без
конца. Площадка для тан-цев стала ровной, как паркет; подошвы ботинок от
травы были зелены и блестели, как покрытые лаком; становилось жарко, мы
сбрасывали сюр-тучки и без удержу выделывали разные па в пятой фигуре
кадрили.
— Трофим идет! Трофим! Трофим!--кричали сестры.
Трофима очень любили; он был старше Ивани на два года и превос-ходно
рассказывал бесконечные сказки. У него был огромный лоб и на-смешливо
улыбавшиеся глаза; добрейший малый этот отличался феноме-нальной силой.
Трофим Чаплыгин был портной в мастерской моего крест-ного Касьянова. К ним в
мастерскую для военных по необходимости захо-дили денщики и солдаты за
вещами для офицеров. Вот откуда наш Тро-фим набрался всевозможных рассказов
— лихие были сказочники!
Теплая темная ночь прекращала наши танцы; усталые, мы ложились на траве
поближе к Трофиму и почти всю ночь напролет слушали беско-нечные романы
солдатской муки.

¶87§
— Не могу больше, спать хочется, — заявляет наконец Трофим.
— Ах, да ты чего-нибудь съешь, — говорят сестры, — или выпей чаю,
хотя и холодного.
Идут в дом, найдут кусок пирога, или яйцо вареное, или груши,
ком-пот... Трофим покорно закусывает и, несколько отдохнув, продолжает.
историю.
— Стой, стой, ты перескочил, — поправляют сестры.
Они хорошо знали его сказки и особенно любили все его рассказы "Про
царя Самосуда*.
Наконец Трофим замалывается, плетет уже какую-то бессвязность и так
коверкает слова, не договаривает, что нет никакой возможности по-нять его.
Некоторые уже спят, и мы расходимся; мы идем в большой са-рай с сеном и там
превосходно устраиваемся на заранее припасенных по-душках и одеялах;
особенно старая волчья шуба, крытая серым сукном, нас матерински обогревала;
под ее объятиями спало всегда двое или трое.
Но к веселому обществу Бочаровых я был привязан не всем сердцем: оно
ежеминутно уносилось в узкий переулок под горой.
Там стоял симпатичный дом с садом. Сад этот больше всего мне па-мятен в
пору цветения сирени; сочные огромные букеты ее были расцве-чены
ярко-зелеными жуками. Эти жучки наполняли кусты особым своим запахом... Ах,
с этим запахом неразрывно связалось представление обво-рожительного профиля
моего предмета. Их было четыре сестры и — как досадно! — ни одного брата,
а потому мне неловко было идти к девочкам Полежаевым. Я знал их еще с
раннего детства. Когда семья эта переехала на жительство из Харькова в
Чугуев, она поселилась в нашем доме до покупки своего. Еще был жив их отец.
И вот более трех лет я не мог рав-нодушно видеть Нади, третьей сестры. Кровь
бросалась мне в голову, я краснел, задыхался и более всего боялся того, что
кто-нибудь заметит мою страсть к этой девочке. У них также бывали балы.
Учителя наши, топо-графы из штаба, любили устраивать вскладчину танцевальные
вечера. Главное тут --оркестр бальной музыки Чугуевского уланского полка;
ему платили за ночь пять рублей; конечно, выпивка и закуска музыкантам была
необходима. Бал длился до рассвета,
И вот здесь я был несказанно счастлив, когда и маленькие устраивали
свою кадриль, если была не полна зала. Я не смел просить танцевать со мной
Надю, а старался быть визави ее паре. И вот блаженство, когда я мог
коснуться ее руки или при передаче дам в пятой фигуре мог в объ-ятиях с ней
перекружиться... А сколько было страдания видеть ее гово-рящей с другим!
Ревность меня съедала. Но, когда мне удавалось остаться с Надей наедине,
язык мой немел и я не мог произнести ни одного сло-ва. Мне казалось, все
смотрят с улыбочкой, указывая на нас, и я спешил уйти. и тогда только
понимал, что это напрасно, что никому до меня ника-кого дела не было. Опять
мученье: Надя весело болтала своим звонким
голосом с другими кавалерами, даже с большими топографами, иногда и с
офицерами... Какой очаровательный звук ее громкого, везде слышного голоса! А
профиль ее личика, носик с горбочком, и прическа, как у какой-то статуи,
совершенно особенная... Я отворачивался или уходил, потому что меня
обуревала страсть броситься к ее ногам... Вот был бы смех! Об-щий, злой...
В этих бесконечных мечтах меня заставали темные сумерки на горах
Пристена. Надо было идти спать на нашу квартиру. В потемках я едва нащупываю
дорогу под гору. Три года назад на этой прекрасной дороге (по рассказам)
прошел страшный ураган с ливнем; ее всю перерезало ов-рагами; повымыло
громадные камни, понесло их на остатки дороги, и теперь было трудно
пробираться впотьмах... Но какая скука в обществе полуграмотных мастеровых
ждет меня на квартире пан-отца! Вечные изде-вательства Демьяна над мальчиком
Петрушкой. Какой цинизм! }
Странные люди эти мастеровые; они болыпей частью добрые ребята,
способные к большой преданности, скромные и тихие, но стоит им вы-пить (а
как не пить в такой скуке?), как они звереют, лица их быстро меняются, они
делаются злы, ядовиты и дерзки. Неудержимо развязы-вается их отвратительный
язык уколов и виртуозной ругани.
Не узнать маленького Демки, когда он подвыпьет. Он пристально
вон-зается своими маленькими черносливинками в дюжего глупого Павла и
начинает ехидно колоть его остротами грязной мастеровщины. И не оста-новить
его. Павел сначала отшучивался, но вдруг гаркнет отвратительное
ругательство, поднимется, грохнет кулачищем по столу. Хорошо еще, что у нас
смазанная глиняная заливка (пол): звук поглощается, — а то ведь какой шум,
дебош... ,
Откровенно признаюсь, я жестоко страдал в этой среде. Это было
впер-вые, что я жил в этой маленькой артели, близко с ними.
¶III§
¶НИКУЛИН§
Стали поговаривать. что наш хозяин Никулин весь в долгах и что ему не
расплатиться с нами. Мы все более и более подумывали отойти от него, как
только получим расчет.

Поджидали мы, что он скоро приедет, так как дело наше шло уже к концу,
а церковный староста сказал Демьяну Кузовкину, что деньги все Никулиным уже
забраны. Между нами уже вырастает потихоньку за-говор. Демьян Кузовкин смело
готовит нас:
— Смотрите, чур, не отставать, за много! Сейчас же, как только он,
Никулин, через порог, я скажу: подавай нам расчет, сукин сын!!!
¶89§
Нот вот приехал Никулин, и что же? Демка, как самый подлейший раб,
бросился к нему навстречу и даже поцеловал ему руку. Маленький, гаденький, с
торчавшими черными вихрами, желтый, как охра, он был по-хож на дьяволенка,
так безжалостно осмеянного во всех сказках и леген-дах. Никулин же был
красив, сановит и даже иудин поцелуй Демки при-нял, как законное. На
запорожском знамени из розового шелка (Артилле-рийский музей) изображена
галера. Все моряки Запорожья там большей частью представляют очень схожий
портрет Д.В. Никулина: глазастые усачи.
Обед наш прошел весело. Никулин знал нравы мастеровых и умел их хорошо
настраивать. Была и водочка за столом; в нашей скуке мы ждали и скрипку
после обеда. Хотя после нескольких рюмок я заметил, что глаза Демьяна
Ивановича зловеще блеснули на Никулина, но пока он под-певал тенорком
знакомые украинские песни, и все шло мирно. О день-гах — ни слова. Демьян
— и как это мастеровые умеют делать! — делал уже намеки Никулину, едкие
намеки, бросал Никулину словечки не в бровь, а в глаз. Никулин не обращал на
них ни малейшего внимания... Опять скрипка, пение до полуночи, и мы уже
подумывали о спанье. Ни-кулин мостился с нами на одном примосте, где мы
спали трое.
И вот, когда мы уже ложились, Кузовкин, как-то театрально, гордо подняв
свою головенку, подступил к Никулину и сказал ему что-то не-приличное,
едкое.
— Демьян Иванович, вы... забываетесь! — возвысив свой бас и засу-чив
свою волосатую полную руку, привстал Никулин, лежавший рядом со мной. Он был
настороже, все чувствовал и не обманывался в нашем настроении.
— Да что с тобой, прихвостом, тут время нивизать *, — вдруг дерзко
пропищал Кузовкин. — Деньги! Подавай расчет, вот и конец!
И еще прибавил самое нецензурное ругательство.
Никулин размахнулся засученной рукой; звонко хляснула пощечина. и
Демьян Кузовкин, так близко налезавший на Никулина, мгновенно превратился в
маленький трупик. Голова его упала к грубе (небольшой печке с лежанкой). У
этой печки всегда разводился огонек в тепле, так как спичек в деревне еще,
кажется, не знали. Демьян покрылся взметнув-шейся от его падения золой, и
голова его была сера, как у мертвеца, а волосы от золы были седы. Черная
кровь потекла у него изо рта и носа: лужа быстро впитывалась в золу, и мне
показалось, что он убит насмерть.
— Дмитрий Васильевич, что вы делаете? Вы человека убили! — крик-нул я
не своим голосом.
Никулин нежно начал меня успокаивать:
Нивизать, — терять (укр.).
¶90§
— Ах, вы не знаете этих ничтожеств! Поверьте, ничего ему не
сде-лается... Павел. принеси воды, надо ему спрыснуть голову и грудь.
Ха-ха-ха! Вот герой!
Он слез с нар и ногой дотронулся до желтой груди Кузовкина,
казав-шегося куклой из желтого картона.
Мне представилось, что Кузовкин уже не дышит и отдает богу душу...
Вдруг он, попираемый стопой хозяина, не открывая глаз, произносит
театрально, нараспев своим тенорком в нос:
— Если бы у меня был кинжал, я бы пронзил тебя... Моя матушка
туркеня... Мы, брат. непростые.
Никулин неудержимо расхохотался.
И я обрадовался, что Кузовкин был жив, и готов был смеяться. При-несли
воды; его окатывали до лихорадочной дрожи. Трагедия кончилась. Понемногу мы
опять улеглись. Никулин все извинялся передо мною и ста-рался меня
успокоить. Но я его стал очень бояться. И за компанию.с демьяновыми мои зубы
стучали лихорадочно. Долго я не мог заснуть: мне казалось, что Демьян ночью
с ножом нападет на сонного Никулина и наша трагедия осложнится новым
кровавым зверством. Я все прислу-шивался после того, как Демка, залитый
водою, в серой золе, так и остался в двух шагах от нас, у печки-грубки, на
всю ночь. Но он тихо сопел носом, уткнувшись в лужицу на серой золе.
Проснулся я позже обыкновенного. Глянул прежде всего на страшную золу.
У грубки не было серо-желтого трупа. И что же! Не сон ли? Демьян Иваныч в
следующей комнате, нашей мастерской, уже работал тихо и усердно: полировал
"зубком" большую золоченую раму. Павел с другой стороны так же старательно
поспешал не отстать от товарища.
Эта рама была единственная вещь, не законченная нашей артелью в
Пристене. Я не мог понять: верно, было объяснение, они помирились, и
Кузовкин работает так, утешенный милостями своего хозяина. Но Нику-лин еще
спал; следовательно, ничего не было. Я пришел в панический ужас, когда
подошел к Кузовкину. Половину лица и челюсть он перевя-зал платком, и от
этой белой перевязи оно было еще чернее; но главный ужас: оно было почти все
залито огромным синяком, а левая щека взду-лась и закрыла глаз. Взглянув
украдкой своим маленьким глазком из-под повязки и заметив мой ужас, он
сказал:
— Ночью у меня так разболелся зуб, даже голова болит, и щека
рас-пухла, даже видеть трудно...

Никулин только что проснулся, весело отфыркался, умываясь, и как ни в
чем не бывало заварил чай и пригласил нас.
— Что, кучер готовит лошадей? — спросил он Павла. — Вы, Илья
Ефимович, едете сейчас со мной в Каменку, а за ними я пришлю лошадей дня
через два. Надеюсь, рама эта будет кончена? — повел он влево, где сидел
Кузовкин. который был лучший позолотчик.
¶91§
— Кхе-м, кхе-м, так, так-то это, будет готова, Дмитрий Васильевич, —
едва слышно, но весело, с тихой покорностью лепетал Демьян. Ни слова о
расчете, о деньгах, как будто ничего не было...
— Теперь я оставлю вам по десять рублей, так как еще не получен
окончательный расчет здесь от старосты. Подвода заберет вместе с вами весь
инструмент и кое-что еще натурой от мужиков, что они недодали.
Ответом было молчаливое согласие.
Как все, и мы чувствовали непреоборимую власть над нами этого
че-ловека. Ко мне он был особенно внимателен и ласков.
По меловому кряжу над Осколом мы ехали весь день, и луга с
бес-конечными далями блестели разными изгибами реки, трепетавшей под
солнцем. На каждой горке я с удовольствием соскакивал с нашей брички с
кибиткой. Мне было так привольно дышать.
Никулин все время наводил разговор на серьезные предметы, и я
удив-лялся, даже верить не хотел, что вчера он так бессовестно избил
тщедуш-ного позолотчика.
Страшно в этой среде; я начинаю раздумавать как-нибудь отойти, уйти
домой... А как это он меня всегда отличает от других!
Вообще все в этом краю меня как-то особенно уважают и отделяют от
первых мастеровых. Вот после осмотра наших работ, когда в церкви все было
кончено к храмовому празднику, отец Алексей позвал нас к обеду. На торжество
приехал его сын — студент из харьковской семинарии. Сту-дент отвел меня в
сторону и стал втихомолку расспрашивать, откуда я, кто мои родители. Ни за
что верить не хотел, что я — военный поселянин. Это меня даже удивило.
— Что же вы находите во мне? Какую разницу от товарищей?
--- Полноте, они вам не товарищи, у вас осанка, манеры. Сейчас видно,
что вы другого круга.
И мы стали говорить о литературе. Читал я много и уже давно. Когда еще
сестра Устя училась в пансионе Лиманских, у них была библиотека, где мы
брали книги. Устя читала вслух, и мы зачитывались романами Вальтер Скотта,
перепискою Ивана Грозного с Курбским и многими дру-гими книгами. У Бочаровых
также процветало чтение, хотя Иван Боча-ров любил более всего сказки.
Когда Устя умерла, то офицеры Чугуевского полка давали мне книги из
полковой библиотеки, особенно Жуковского, Пушкина, Лермонтова и других,
Я так обрадовался студенту, так дружески со мною поговорившему. Я горел
от восхищения... Это поймет только человек, так проголодавшийся без духовной
пищи!
Какая безнадежная скука начинает одолевать человека, надолго
по-грязшего в "милую простоту", в грубую некультурность! Ни одной мысли, ни
одного интересного слова: обыденщина животной жизни. Я опять
стал вспоминать маменьку. Как я грубо расстался с нею!.. Положим, я
ни-когда не любил ласк, это правда, всякие нежности меня подмывали даже на
грубость, но все же так нарочито, быстро огорчить ее я не предполагал. Часто
и подолгу я мысленно жил прежней жизнью, возвращаясь домой. В уединении я
пел романс:
На булат опершись бранный,
Рыцарь в горести стоял...
И в другой стране безвестной
Мнил прославить я себя.
А между тем мы все еще едем с Никулиным, уже вторые сутки, по меловому
кряжу возвышенностей над Осколом-рекой. Подолгу и очень умно он
останавливается на рассказах из своей жизни, говорит о жизни и нравах
мастеровых. Это было очень интересно, и я забывал тогда даже о Чугуеве.
Однако он так любил заезжать по дороге к своим многочислен-ным знакомым, что
трудно было заставить его ехать дальше. Обыкновен-но у всех — и у добрых
хуторян, и у зажиточных паромщиков, и у муко-молов, ведущих большую торговлю
мукою и зерном, — выставлялась на стол горилка, вытаскивались кныши,
жарилась яичница с салом и рожде-ственскими колбасами; приносились из
погребков соленые арбузы, жари-лись осетры в сметане, в ставах скрывалось
большое богатство и налимов и сазанов, и пир со скрипкой и пением
затягивался до поздней ночи. С ве-чера решали выехать на заре, но иногда
какое-нибудь дельце, приход какого-нибудь нужного человека — и наш отъезд
опять откладывался и откладывался. Я уже хорошо изучил весь репертуар
никулинских музы-кальных пьес и очень скучал без деда.
Однако невозможно было не увлечься его игрой на скрипке и особен-но его
глубоким чувством в песнях, этой незаменимой прелестью его го-лоса2...
¶IV§
¶КАМЕНКА§
Лунной ночью мы въехали в Каменку, и тех картин меловых мазанок, ворот
и дворов, так сказочно и внезапно обдавших меня поэзией Украины, наутро я
уже не нашел; днем все показалось просто и прозаично.

Может быть, это показалось после того, как нас встретила истинная
поэзия в лице жены Никулина, молодой, высокой, красивой женщины — Екатерины
Васильевны... Бросилось в глаза исстрадавшееся, выразитель-ное лицо этой
недюжинной и высокоинтеллигентной натуры. Видно было, что она обожала своего
мужа-артиста и часто подолгу томилась в одино-честве.
¶93§
Утром мне предложили занять для мастерской весь пустой дом, стояв-ший
недалеко от общего жилья. Дом этот бросили с тех пор, как на пола-тях
появился гроб для старой бабушки. Старая-престарая старушка, со-вершенно
высохшая темно-коричневая мумия, была уже позабыта всей родной. Никто не
знал, сколько ей лет; считали, далеко за сто. Она пере-жила все. После того
случая, лет пятнадцать тому назад, когда она дей-ствительно умирала и ее уже
пособоровали, приготовили и даже положили в гроб, так как всем показалось,
что она кончалась в последней агонии, — старушка оправилась, вылезла из
гроба и пошла на свою любимую печ-ку, где пребывает и сейчас, покидая печку
только для солнечных дней, когда она влезает на груду хвороста против солнца
и сидит, восторженно глядя в пространство и что-то весело бормоча. Она давно
уже была слепа.
Я только однажды услыхал ее тонкий, почти детский голосок:
— Дiвчаточки, дiвчаточки. iдiть до мiне: у меня подушок багацько,
багацько!.. — и расхохоталась.
Екатерина Васильевна сказала мне, что бабушкин гроб можно или вы-нести
куда-нибудь на горище (чердак), или загородить, чтобы его не видно было, так
как из-за него дом бросили и нет ни одного смельчака соглашающегося там
жить...
Разумеется, только днем я буду там работать, пока еще тепло, а спать я
могу в комнате ее свекра, живущего на покое и не вмешивающегося уже давно ни
в какие дела мастерских: только по дому он следил за по-рядками.
Осмотрев и дом внутри, и гроб, и целый ряд комнат, я выбрал себе для
мастерской самую большую комнату в три окна (в ней же и гроб стоял на
каком-то возвышении) и рядом для своей спальни комнатку, в которой прекрасно
устроил себе кровать из какого-то помоста.
Екатерина Васпльевна не без удивления взглянула на мою храбрость и
приказала бабам вымести и вытереть пыль, которая толстым слоем лежала всюду
в заброшенном жилище.
Бабы с большим недоверием посматривали на меня искоса, и только гроб
сдерживал их от насмешек над храбрецом.
Разумеется, я геройствовал, а когда темным вечером я возвращался после
ужина в доброй семье Никулиных, где было и светло, и тепло, и весело, и
ощупью добирался до своей постели, мне всюду по темным углам мерещилась
оживающая от смерти старуха; и казалось, она встанет предо мной и вот-вот
преградит мне дорогу.
Едва-едва различаешь, бывало, во мраке черный гроб с черными
ко-ленкоровыми оторочками и свесившимся посредине белым саваном, остав-шимся
нетронутым с тех пор, как из него вылезла ожившая покойница. Да она и сама
потеряла последний разум в тот момент, когда вылезала из гроба. и впала с
тех пор в бессмысленное детство.
¶94§
Конечно. я был храбр лишь наружно и, проходя через кухню, намор-щивал
серьезно брови перед кухонными бабами и был доволен. что они смотрели на
меня с тайным страхом.
Однажды я даже услышал такой их разговор на мой счет:
— А хиба ж не бачиш: у його в носi не пусто; у його i волосся не
та-ке; вiн щось зна...
Волосы у меня были стрижены сплошь под гребенку, и я щеткой заче-сывал
их ежом назад и был уверен, что имею внушительный вид.
— Та вже ж, — отвечала другая. — Хто ж би оце спав в пустiй хатинi,
та ще з домовиной * вiд покiйницi? Звiстно, не зпроста.
А у меня в мастерской стояли на мольбертах-треножниках два местных
образа: Спасителя и божьей матери, и я с увлечением добивался света от этих
фигур, в лицах искал божественности. Настроение мое было религиозным.
Наконец ярко блестевшими мазками несмешанных и лиловых полос с палевыми
я достиг необыкновенного света вокруг голов на образах.
Екатерина Васильевна, придя навести ревизию бабьим работам по очистке,
очень удивилась моим образам, долго их рассматривала и спро-сила, с каких
оригиналов я писал и где я видел такие образцы. Она была умна, обладала
большим тактом. Как хозяйка она воздержалась от похвал, но я чувствовал, что
ей было и ново и неожиданно мое искусство.
Впервые здесь, у Никулиных, я начал читать книгу Диккенса "Давид
Копперфильд младший*.
Припоминаю теперь, что при свете одной свечи мои комнаты с гробом более
всего похожи были на катакомбы, и в них я не мог расстаться с кни-гой, пока
однажды не получил выговора от бабушки --- матери Екатерины Васильевны за
долгие засидки в пустом доме. В воскресенье почти с утра устроившись
поудобнее, просиживал почти весь день, целиком уходя в жизнь и интересы
героев Диккенса.

Не помню, по какому случаю, совершенно неожиданно мне пришлось услышать
из другой комнаты серьезный разговор Екатерины Васильевны с Дмитрием
Васильевичем Никулиным.
Я подивился тогда нежной душе этой женщины. С какой убедитель-ностью
разъясняла она ему положение всех его дел и с огромным опытом и знанием всех
обстоятельств убеждала серьезно заняться, пока еще не поздно,
восстановлением, видимо, пошатнувшихся дел. Но он, очевидно, давно уже на
все махнул рукой и только по необходимости медленно под-вигался к провалу.
Приехали наши позолотчики, резчики. Наступали холода; мы уст-роились на
теплой квартире в некоем большом доме, где для ма-
Д о м о и и н а — гроб (укр,).
¶95§
стерской заняли большой зал. "Писали — не гуляли". Даже вечерами и
ранним утром при свечах, приделанных к палитре, все писали и писали образа.
Моей работой хозяин был доволен, только не нравилось ему, что я много
переделываю и очень часто вскакиваю со стула, чтобы взглянуть из-дали на
свою работу. Самому ему уже неловко становилось делать мне эти замечания, и
он просил товарищей, моих земляков, посоветовать мне не тратить понапрасну
времени на постоянные переделки.
— Как бы он ни сделал,-- говорил он, — все будет хорошо и сойдет; и
не стоит трудиться так для бессмысленных прихожан и попов, которые все равно
ничего не понимают.
Екатерина Васильевна настаивала, чтобы я непременно приходил обе-дать с
ними. Большею частью я отказывался под разными предлогами, так как товарищи
косились на меня и, конечно, предполагали, что я там делаю хозяевам
секретные доклады об их лености.
Скучновато мне жилось, но неприятнее всего были постоянные слухи, что
Никулин прогорает и что платить ему нам скоро будет нечем.
Я наконец решился послать домой письмо, чтобы меня экстренно
вы-требовали по необходимому делу и прислали бы за мною подводу, так как
боялся ничего здесь не заработать для своих дальних планов — Пе-тербурга.
Однако Никулин мне все заплатил.
Шестого декабря я выехал из Каменки на присланной мне из Чугуева
подводе, и целую ночь, морозную и метельную, мы сбивались по сугро-бам во
тьме и руками нащупывали дорогу. Уже перед рассветом мы при-бились к
какому-то селу, где добрые люди пустили нас отогреться и по-кормить лошадей.
До сих пор мне отрадно вспоминается и обширная изба, и большой семейный
стол, и жарко топившаяся печь, и весело горевший каганец *, и вся семья,
поднимавшаяся зимой в четыре часа утра. Усадили и нас вместе с собою "за
раннiй снiданок" **. От голоду и холоду и от долгого ночного блуждания мы
ели с наслаждением. Была рыба под бурачным квасом, были мандрыки *** из
творога, горячие лепешки с дивной густой сметаной, Ой, как мы наелись! Я
решился заплатить без торгу, что бы ни спросили.
— Оце ж! Та хиба ж мы хлiбом та снiдью торгуем? — укоризненно ответил
хозяин на мой вопрос о плате. — Нi, нi, боговi свiчку вiддасте, як пiдете
до церкви.
* Каганец — плошка, ночник (укр.).
**Раннiй снiданок — ранний завтрак (укр). * *** Мандрыки — лепешки из
творога, муки и яиц (упр.).
¶96§
Так и не взяли ничего, даже за корм лошадям, которым дали и сена и
овсеца. Милые, добрые люди! Какие тихие, веселые и радушные...
Дома на свободе я стал компоновать картину "Воевода" (по стихам
Мицкевича, в переводе Пушкина) и писать портреты родственников и близ-ких,
кто мог мне позировать: дядей, теток и двоюродных братьев и сестер. Тонким
карандашиком, будучи в гостях, я не раз рисовал кого-нибудь.
— А можно с себя самого? — спросила однажды маменька.
Я взял неболыной картончик для писания своего портрета и увлекся;
натурщик я был безответный, портрет вышел очень похож и очень понравился
моей матери.
— В этом лице мальчика--ум взрослого,--сказала маменька.
Все родные и знакомые одобряли мой автопортрет и подолгу почему-то
останавливались перед ним.
В это время в Чугуев переехала на жительство огромная семья
перво-гильдейского купца Овчинникова. У него было шесть дочерей и четыре
сына. Прошли слухи, что Овчинников разорился в Харькове на большой торговле.
Однако он занимал огромный дом на Дворянской улице и часто у них были
веселые вечера с танцами. Многие из членов семьи были не-дурные гитаристы,
девицы мило пели, и постоянно, особенно когда при-езжали кавалеры их из
Харькова или соседние помещики, вечера удава-лись интересные, веселые,
оживленные и длились до поздних часов ночи, начавшись иногда с двух часов
дня.
Надо признаться, сердце мое было очень задето одною из дочерей,
вы-сокою блондинкой Марианной, и из-за нее я терпел самую назойливую
привязанность к себе ее меньшого брата. Огромный, добродушный, весе-лый,
краснощекий, он не раставался с гитарой и вместе с ней и ко мне питал
платоническую и невыразимую привязанность. Он совершенно не желал
расставаться со мною, и, придя с самого утра, он весь день играл на гитаре и
пел, не будучи при этом мне в тягость.

Правда, он был огромен, прост, откровенен до святости, иногда на-зойлив
в просьбах, но его нежная любовь ко мне мирила меня с ним, и это чувство
заменяло ему деликатность. Ни один интересный вечер или утро в их семье он
не мог провести без меня и иногда силой, а силища у него была атлетическая,
уволакивал меня к себе. Однако, заметив мою тайную страсть к своей сестре
Марианне, он сейчас же выдал ее сестрам, и это меня страшно угнетало и
конфузило.
И вот надо было видеть и слышать восторг этого Алкида *, когда он
увидал мой автопортрет! Нагоготавшись, накричавшись, наизумлявшись без конца
перед моим маленьким картончиком, он бросился ко мне, под-хватил меня на
руки и как полоумный стал бегать со мною по комнатам.
А л к и д — первоначальное имя Геркулеса.
¶97§
Он так сжимал меня в объятиях, что у меня трещали ребра, и я уже не в
шутку молил об избавлении. В заключение он осыпал не только меня, но даже и
мои руки сочными и яркими поцелуями своих добрых, краси-
вых губ.
Едва-едва успокоившись, он взял гитару и, ухарски покачивая краси-вой
головой, звонко запел свою любимую хохлацкую песенку:
Як би менi не тини Та не перетинки, Но ходив би до дiвчат Робити
дитинки.
После такого сильного восторга я получил и соответствующее огорчение.
Разумеется, мой влюбленный друг, придя домой, не мог не поделиться
своим восторгом с семейством и так захлебывался похвалами портрету, что при
первой нашей встрече и сестры начали просить меня, чтобы я при-нес им
показать свои портрет, но я решительно отказался.
Однажды, возвратившись откуда-то домой, я узнал, что Овчинников без
меня взял со стены портрет мой и унес.
— Как же вы отдали? — укоряю я маменьку. — Ведь вы знаете, что я
этого ему никогда не позволил бы.
— Да что же с ним, верзилой. поделаешь? Схватил, поднял над го-ловой,
ручищи у него, как железо, куда тебе с ним тягаться! И ведь доб-ряк гогочет,
как сумасшедший целует руки. "Не беспокойтесь, не беспо-койтесь, сейчас
назад принесу. Илюша и не узнает..." Уж я ему так при-грозила, я думаю, он
сейчас принесет портретик.
Я вскипел страшным негодованием и сейчас же пошел к Овчиннико-
вым.
Вижу: посреди залы большая группа и своих и гостей, разинув рты,
обступила моего друга, а он, торжественно подняв мой портрет выше всех,
поворачивает его во все стороны и с торжеством обводит всех глазами, видя
несомненный, даже превзошедший его ожидания успех.
Я, клокочущий негодованием, не отвечая на приветствия милых бары-шень,
быстро, решительно вырываю портрет у Алкида и трясущимися руками разрываю
его на мелкие части.
Это вышло так отвратительно, что я сам не в состоянии был дальше ничего
ни видеть, ни слышать.
— Как вы смеете! — почти заплакал Алкид. — Вы не имеете права!
Это стыдно!
После мгновения какого-то общего стона я круто повернулся и быстро
пошел к двери. . . Мой друг со слезами и в голосе и в глазах вошел в такой
раж, что, казалось, еще минута — и он убил бы меня на месте; но я бы-стро,
не оглядываясь, почти бежал домой.
¶98§
¶УКРАИНСКОЕ ВОЕННОЕ ПОСЕЛЕНИЕ§
Самая благотворная и полезная для человечества идея, если она вво-дится
правительством в подвластной стране по принуждению, быстро делается божьим
наказанием народу.
Так было и с военными поселениями у нас в России. Идеально на-строенный
Лагарпом *, Александр I думал осчастливить свой народ, дав ему новые
полезнейшие формы жизни. Он поручил устройство этих новых форм опытным
инструкторам. Казалось, осуществится если не рай на зем-ле, то уже наверно
— благоденствие края.
Разумеется, по манию царя все делается быстро, без прекословий. Нет
ничего невозможного: ефрейторы — народ дрессированный, сред-ства верные —
порка непокорных и непонятливых. И вот великие идеи гу-манистов попадают с
места в карьер на испытание в исполнительные руки Аракчеева.
Крутыми мерами стала осуществляться прививка добрых начал — на
казенный счет — "без лести преданным" Аракчеевым. Теория Ове-на ** —
воспитание человеческого характера — быстро фиксировалась шпицрутенами.
Потомки вольного казачества закрепощались в муштре. Из поселений вырастало
по-писаному иго государственного крепостничества. Характер простоватого
казака быстро перевоспитывался в будущего ка-торжанина, воспитывался
образцово и множился быстро. Остроги и Си-бирь заполнялись беглыми и
штрафными солдатами.
"От сумы да от тюрьмы не зарекайся",-- философствовал народ.

В то время, в начале пятидесятых годов прошлого столетия, крепост-ные
люди произвели уже много бунтов и расправ со своими господами. Яша Бочаров,
будучи юнкером, только что вернулся тогда из окрестностей Елисаветграда —
Умани, куда их отряд был командирован на усмирение крепостных князя Лопухина
3. Он рассказывал, какие западни изобретали на них хохлы-крепаки и как сам
он однажды попал к ним в землянку в лесу. В таких тайниках они расправлялись
с господами и даже с вооружен-ными офицерами. На его счастье, патруль в лесу
наткнулся на эту зем-лянку и его отбили свои солдаты.
* JI а г а р п (1754--1838) --швейцарский политический деятель,
сочувствовав-ший фрапцузской революции. Воспитатель великих князей
Александра и Констан-тина Павловичей.
**Роберт Овен (Оуэн) (1771--1858) — английский филантроп и социаль-ный
реформатор. пытавшийся реорганизовать современное ему общество при помощи
устройства трудовых коммун. Автор "Опытов о воспитании человеческого
характера"" (1813).
¶99§
И ружья, и заостренные косы, и вилы — все пускали в ход выведен-ные из
терпения хлеборобы.
Надо признаться, что мы тогда соприкасались больше со средою гос-под,
видели чаще только показную сторону поселенных улучшений жизни и,
соответственно помещичьим взглядам, были довольны успехом усми-
рявших войск.
В то время Чугуев начал сильно процветать и богатеть. Летом на цар-ские
маневры съезжалось туда много господ не только из столиц, боль-ших ближайших
городов, но также и из помещичьих имений, где каждый неограниченный
повелитель своих деревень, иногда многих тысяч душ, устраивался дома
по-царски, а в городе занимал лучшие дома под по-стоянные квартиры, задавал
пиры и, следовательно, давал шибко торго-вать купцам самых лучших магазинов.
И лавки наши все увеличивались в числе и щеголяли лучшими продуктами4.
Мастерские всех родов, и статские и военные, были завалены работой.
Ночи напролет многие места Чугуева и его окрестности оглашались зву-ками
музыки бальных оркестров, большею частью в садах на танцеваль-
ных "ротондах" *.
Семейные помещики, щедро облагодетельствованные дарами прекрас-
ного пола, привозили в Чугуев целые цветники "неземных созданий".
Устраивались parties de plaisir и партии более серьезного жизненного
ха-рактера: военные всегда храбро и быстро женятся.
Да, в Чугуеве жилось весело: даже в самых бедных и многочисленных (как
же иначе?) помещичьих дворнях часто слышалась повторяемая крепостными на
разные лады пословица: "Хоть есть нечего, так жить весело*.
Лично моя жизнь этого времени была также самая веселая. Подрост-ком, за
компанию с сестрою, я попадал на балы и вечера молодежи, на маевки в самое
цветущее время весны в Староверском лесу, с хорами тру-бачей. Дикий терн,
дички груши, черешни и вишни — все сады бесконеч-ного южного склона от
Осиновки и Пристена до самых "Матерей", обли-тые, как молоком, обильными
букетами цветов,-- все улыбалось нашим
весельям вскладчину.
Нашим излюбленным местом был Староверский лес по южному склону к Донцу.
Теперь здесь вокзал железной дороги, дубовый и кленовый лес вырублен, и тех
мест более узнать нельзя.
Детьми, лет пять ранее, мы целой оравой пировали свои пиры в
запо-ведных тенистых прохладах Староверского леса. Приносили с собой
пи-рожки и всякие домашние лакомства, запивали их медом, разведенным на
ключевой воде староверской криницы.
* Ротонда — круглое здание с крышей в виде купола.
¶100§
Однажды нас там сильно напугала змея, притаившаяся в дупле люби-мого
нами дерева. Уже под конец нашего пира кто-то пошел посмотреть в глубину
дупла — вдруг оттуда из темноты послышалось шипенье, и мы увидели толстую
змею, свернувшуюся в огромное кольцо. С визгом бро-сились мы бежать и более
полуверсты, побросав почти все свои узелки, бе-жали что есть духу. Особенно
затрудняла наше бегство горбатенькая Аню-та Жихарева: ее надо было везти в
тележке... Дорожка в лесу неровная, с провалами, пнями и кореньями... Долго
потом боялись мы этого места.
Под конец существования военных поселений, когда они достигли своего
расцвета, в высших сферах внезапно решили их упразднить5, не обращая
внимания на то, что в них были и некоторые положительные сто-роны: в
засаженных песчаных местностях, например, за сорок лет выросли огромные
леса-боры. Солдатские кухни и казармы на окраинах города расширяли
обитаемость прежней глуши. Доктор Висневский привлекал водяным курортом
больных, и в Чугуев съезжались из разных мест ле-читься в Кочеток, Лечились
и веселились. Дороги, мостовые и мосты пре-восходной постройки казенных
инженеров содержались в порядке; поправ-лялись дороги, копались, где надо,
канавы, "полонилось", раздроблялось промерзшее насквозь озеро (оно-то, и
сбило мост, когда администрация была упразднена) и прочее. Казалось, все шло
уже благополучно и к посе-лениям привыкли; но к воцарению Александра II
жалобы на отрицатель-ные стороны поселений, в связи с происшедшими в разных
местах бунта-ми, достигли своей цели, и вот везде стали таинственно
поговаривать об упразднении этих — с таким трудом достигнутых начальством
— полезно-стей.

Появилась песня про военное поселение. Привожу из нее то, что удер-
жала моя память:
Жизнь в военном поселенье — Настоящее мученье.
Только не для всех.
Поселяне голодают, Зато власти наживают
Очень хорошо. Люди в поле работают. А тут графа дожидают —
Площади метут. Люди хлеб везут снопами, Тут песок везут возами
Сыпать по песку. Поселянские здесь хаты Стоят рядом, как солдаты,
Все по чертежам.
¶101§
Чисто прибраны снаружи. В середине — как нет хуже:
Рвань, сметье * и дрянь.
Там стоят баталионы. В них особенны законы И свои права.
В Деловом дворе казенном. По заказам заваленном
Всех затей господ, —
Кресла. стулья и диваны
Командирам у карманы
Денежки кладут.
Квартирмейстеры **, авдиторы *** — Все мошенники и воры, Сукины сыны.
Писаря — капиталисты: Мрут. как мухи, кантонисты — Климат уж такой.
Офицер — в полку поганец, Самый первый оборванец — По уши в долгах:
Здесь побудет. обживется, Всем на свете разживется, Брюхо отрастит.
А спросите у любого Состояния болъшого:
"Чем живете вы?" —
"Мы-де, сами небогаты, — На богатых мы женаты,
Тем, вишь, и живем".
В Петербурге, уже впоследствии, мне пришлось услышать о происхож-дении
этой поселянской песни — будто бы она написана Л.Н. Толстым.
* С ме т ь е — сор.
** Квартирмейстер — офицер, ведающий хозяйственной частыо полка.
*** Авдитор (аудитор)--один из низших офицерских чинов. Нередко на
полкового аудитора возлагались разнообразные хозяйственные обязанности: по
при-ему провианта. фуража, по заведованию обозом и пр.
Однажды, будучн в Ясной Поляне, я спросил Льва Ннколаевича, правда ли,
что песня эта — его сочинение? Он отмолчался*.
Как солнце перед закатом разгорается, как лето на. зиму припекает, так
и военное наше поселение перед своим "упразднением" особенно ве-село
доживало последние свои дни. До того весело, что, когда стали за
ненадобностью продавать с молотка принадлежавшее военному поселе-нию
казенное имущество, сейчас же была сочинена полька "Прощание с военным
поселением", и мы выразительно отплясывали куплеты, которые бальный оркестр,
вдруг в определенном месте отставив музыкальные ин-струменты. произносил
нараспев речитативом в каданс музыке:
Сегодня будет продаваться С аукционного торга все.
Здесь снова вступали инструменты и следовала игривая полька:
Лошадей, коров От Деловых дворов
И слова начинали скрипка, фаготы и прочие инструменты. И опять
стихи:
Казарм. и хат.
И каменных палат.
Опять музыка.
Телег, колес. сохи и бороны.
Музыка.
Дровней, ремней и все, что только есть.
Музыка.
¶VI§
¶ЧУГУЕВСКИЕ ЖИВОПИСЦЫ§
Скоро эти радости перешли у меня в целую цепь безутешных сожале-ний.
которых я не мог забыть во всю жизнь:
1Умерла сестра моя Устя,
2. Бондарева, обожаемого учителя моего, потребовали в полк, а я по
совету Завадовского, оставшегося по болезни в Чугуеве, поступил учиться
иконописи к Бунакову6.
* Л. Н. Толстой не был автором этой песни. Возможно, ее авторство
приписы-вали ему на том основании, что сочиненная им "Севастопольская песня"
написана тем же размером и поется на тот же мотив.
¶103§
Но мои требования к людям были уже настолько повышены, что жи-вописцы
казались мне людьми не нашего круга. Весь обиход семейной жизни Ивана
Михайловича Бунакова производил на меня отталкивающее впечатление; особенно
невозможно было выносить, как матери ругают детей: "Пропаду на вас нет" и т.
п. У Бунакова ругань начиналась с са-мого утра и действовала заразительно,
так что сами детки, очень дарови-тые по природе, в брани не уступали самым
отчаянным ругателям. Ру-гались громко, и это нисколько не считали
предосудительным. Дети все перемерли скоро. Но Бунаков считался лучшим
мастером в Чугуеве, и это взяло верх в моем выборе.

А в Чугуеве в то время был уже хороший выбор учителей. Более дру-гих
мне нравился Шаманов7.
В собственном доме Шаманова, против осиновской церкви, поддержи-вались
большая чистота, порядочность; наверху три комнаты, где и писал он образа,
были тоже светлы и чисты. И хотя по своему званию он был мещанин, но дружил
с толстым майором Куприяновым и другими почтен-ными лицами Осиновки и
Чугуева. Сам он имел почтенную осанку и но-сил художественную французскую
заческу сороковых годов, одевался хорошо, и даже в его походке чувствовалось
самоуважение.
Как это странно: он знал меня, знал мою страсть к живописи; при встрече
с ним я очень почтительно, сняв шапку, кланялся ему, мне нра-вился приятный
тембр его голоса, которым он ласково и звучно отвечал мне всякий раз:
"3дравствуй, Илюша, душенька*. И я все-таки пошел к Бунакову, у которого
было пыльно, грязно и беспорядочно...
Иван Михайлович в обществе своей жены Натальи Михайловны очень любил
кутнуть при всяком удобном и даже пеудобном случае. Достаточно было заехать
или зайти с базара какому-нибудь знакомому, чтобы сейчас же появился на
столе графинчик водки со случайной закуской и начина-лась все одна и та же
песня Натальи Михайловны:
Переходим чистым полем Зацвiли волошки *, Тим я тебе полюбила, Шо
чернявий трошки **...
и так далее.
Песня подпевалась гостями, кто как мог, работа оставлялась
живо-писцем-хозяином, и только мы, ученики, делали свое дело, не обращая
внимания на веселье беззаботных гостей, усиливавшееся с каждой выпи-той
рюмкой.
Волошка — василек (укр.).
Т р о ш к и — слегка, немного, чуть-чуть (укр.).
¶104§
Триказов из Делового двора, отслужившийся солдат, был хорошим мастером
декоративной живописи. И я еще в последний приезд в Чугуев не без
удовольствия смотрел на его большие картины в осиновской церкви. "Лов рыбы
по манию Христа", "Нагорная проповедь" и другие картины составляют хорошее
украшение церкви и мне очень дороги по детским впечатлениям. Я заглядывался
на эти картины до самозабвения; это было дурно во время службы, особенно во
время херувимской; отвернувшись от всей таинственности богослужения, я,
вместо того чтобы, опустив голову, даже коленопреклоненно, тихо молиться,
задирал голову и глазел на кар-тины. За это мне очень доставалось дома от
маменьки.
— Ведь тебя считают за дурачка, — говорила она с сердцем. — Кто же
так стоит в церкви?
Были и другие живописцы: Крайненко, также отставной солдат из Делового
двора; Филипп Мяшин, еще носивший форму Чугуевского улан-ского полка,
хороший колорист; он любил ярко раскрашивать "гвенты" * святых, не смешивая
красок; Яков Логвинов, Иваников (этот был безда-рен).
Но Рафаэлем Чугуева был Леонтий Иванович Персанов8. Блондин, высокого
роста, одетый в серый длинный редингот, Персанов казался еще выше и
отделялся от всех, всех. Он был родом из Балаклеи. Выра-жение его лица было
необыкновенно глубоко и серьезно. Жил он у позо-лотчика Нечитайлова на
выгоне, против Делового двора, и в небольших комнатах при трех светлых окнах
на поле, на юг, он создал дивные про-изведения. Особенно хороши были его
портреты хозяина и хозяйки до-ма — Нечитайловых; написанные с натуры груши;
но еще лучше — про-филь Якова Логвинова. Это было по колориту нечто
высокохудожест-венное.
С Яковом Логвиновым он дружил, повелевая.
Однажды, когда они проходили в Осиновке над Донцом, мимо нашего дома,
дьячок Лука и маменька упросили Персанова зайти к нам посмот-реть на мои
начинания.
Я копировал болыную гуашь** английской работы: в тенистом зеле-ном
парке башня замка отражалась в воде. Персанов добродушно смот-рел на мои
старания скопировать оригинал, потом подвел меня к окну над Донцом, за
которым сейчас же начинался лес.
— Вот видишь: вода и лес над водой, вот так и надо рисовать — прямо с
натуры.
Высокая фигура Персанова, всегда своеобразно одетая, внушала к себе
уважение. В маленьком городке быстро устанавливается оценка
* Гвенты — контурные рисунки.
** Г у а ш ь — картина, исполненная непрозрачными водяными красками.
¶105§
всякого обывателя, к какому бы кругу он ни принадлежал. Так, молодой
живописец Иваников всюду возбуждал смех. Мальчики, еще издали за-видев его,
кричали: "Итальянец — лак и масло!" Перед Шамановым все мальчишки снимали
шапки; на Персанова не смели смотреть просто: остановившись, долго провожали
его любопытным взором и не догады-вались даже шапки снимать; на дурачка
Карпушу бросались с гикань-ем, стараясь сбить его с ног; Любже,
выстроившись, кричали "ура"; завидев Мирошниченка, ефрейтора, мигом летели
кувырком под кручу к Донцу и прятались за огромными кускамп паслена и
коро-вяков.

О Персанове знали и говорили все окрестные помещики, он был зава-лен
заказами отдельных образов и портретов.
Все чугуевские живописцы, несмотря на свои зрелые годы, к молодому
Персанову относились, как к старшему. Однажды Триказов узнал (он служил в
Деловом дворе в качестве начальника отдела живописной мастерской и потому
хорошо был осведомлен о всех высших новостях по искусству), что через Чугуев
будет проезжать сам Айвазовский9, "изве-стный художник морских видов", и
объявил всем чугуевским живописцам о дне и часе его проезда. Желающие, мол,
могут видеть его на почтовой станции, когда в его коляске будут
перекладывать лошадей. Персанов. Триказов, два брата Бунаковы и Крайненко с
раннего утра дежурили на почтовой станции. Напоказ Айвазовскому они понесли
картину — копию с картины Айвазовского, изображавшую восход солнца за
Аю-Дагом. Эта копия была так дивно исполнена, что Айвазовский долго с
восхищением рассматривал ее. Персанову, в знак памяти, Айвазовский подарил
кисть и на прощание дружески пожал руки чугуевским художникам. Этого во всю
жизнь не могли забыть осчастливленные живописцы: они знали, что Айвазовский
имел звание профессора и был в генеральском чине. У Пер-санова на особо
почетном месте, в серебряном поставце под стеклянным колпаком, хранилась
кисть великого русского мастера; и я видел эту кисть, когда Персанов уже был
в Петербурге, куда его свез А. Беклеми-шев, отец нашего скульптора.
Сколько сказок кружило у нас между живописцами о великих худож-никах!
Центром всех чудес в искусстве был "Брулов" (так звали Брюл-лова). Про него
говорили, что он писал так "раптурно", что живопись его была в то же время
выпукла, как скульптура. И все анекдоты и легенды, с незапамятных времен
создавшиеся про живописцев, связывали с "Бру-ловым".
Весь чугуевский живописный мирок, узнав, что Персанова увезли в Питер,
ждал от него больших чудес, и я был свидетелем общего большого и горького
недоумения: прошло около пяти лет, а о нашем чугуевском Рафаэле никакого
слуха не было. Я даже однажды написал ему восторжен-ное письмо с разными
запросами — ответа не было.
¶106§
Только в первое время своего знакомства с Питером и Академией художеств
в письме к Якову Логвинову он высказывал свое удивление по поводу
академнческих рисунков: "...рисуют, как печать; рисуй, Яша, это здесь самое
главное, я совсем рисовать не умею..." Под рисунком разуме-лась та
удивительная тушевка с конопаткой пунктиром (для чего рисунки брались на
дом), которой в особенности отличались рисунки Чивилева, За-болотского,
Богдана Венига и других10. Персанову они казались недося-гаемым
совершенством... Он так и не достиг его.
Когда я попал в Академию художеств, я стал расспрашивать у старых
натурщиков, не помнят ли они Персанова.
"...Л-а-а, так ведь он сошел с ума, — ответил мне быстро и уверенно
умный Тарас, — как же, как же! После уж, бедняга, все в коридорах у
сторожей прятался, я его встречал, оборванный и голодный, бедняга, платить
ему было нечем. Да где уж там платить?! У меня есть несколько его этюдов, за
чистый холст он их отдавал".
Разумеется, я не успокоился, пока Тарас не показал мне его этюдов, и
был горько разочарован. Да, особенно в фоне, за натурщиком, еще можно было
узнать Персанова: те же интересные, фантастичные переливы глубоко лиловых с
оранжевыми каких-то темных облаков... то, что так было очаровательно в
бирюзовом свете портрета Якова Логвинова, и эти светло-розовые с
темно-лиловыми страшные, но красивые тучи, путав-шиеся уже между людьми,
раздевающими Христа на Голгофе... Так он фантастично иллюминовал картину
Штейбена с гравюры еще в своих не-читайловских светелках с окнами на светлый
выгон с бесконечными далями.
Когда я ездил домой из Питера в 1867 году, мне сказали, что не-счастный
сумасшедший Персанов пришел пешком из Петербурга в Чугуев, прожил здесь
несколько времени у Чурсина и потом пошел дальше, в Ба-лаклею. к матери.
Чурсина я знал. Из писарей он был очень образованный человек и свой дом на
Базарной площади имел, очень хороший дом.
Чурсин, разумеется, принял меня радушно. Чуть не со слезами и в голосе
и в глазах рассказал мне о Персанове все, что знал. В заключение он показал
мне маленькую картинку его работы. Мое глубокое впечатле-ние от этой
картинки не изгладилось и посейчас — эта вещица захваты-вала зрителя
целиком.
И мы с Чурсиным стали вспоминать, как до переезда в Петербург
естественно развивался талант Персанова. Однажды ночью, например, он
приготовил холст на мольберте, краски и ждал рассвета и хватал его на
полотно, и все живописцы дивились потом силе света и колориту Перса-нова. Из
Балаклеи он принес свои вкусы, в Чугуеве он развивал их: ду-мал, болел; он
не пропускал ни одного чарующего явления в природе. Все хотел он изобразить
в ореоле природы, в сфере собственного миросозер-цания.

¶107§
Его, уже двадцатипятилетнего, по-своему готового художника, вырвали из
привычной среды, перевезли на север в немецкую нашу Академию и там загубили
этого талантливого простака.
И сколько таких жертв! Совершенно никому не известных... Боюсь, что
многим покажется выдумкой и этот мой правдивый рассказ.
Маленькая картинка Персанова — истинная жемчужинка в пейзажном
искусстве. Вот что она представляла. По довольно широкому поемному лугу,
осенью, в заморозки с инеем, садящимся гальванопластикой на каж-дую былинку
и веточку, едут сани вдоль речки. Дорога тянется под кру-тым берегом с
подымающимися вверх тропинками и проселочными до-рожками. Все, то есть вся
картинка, в общем колорите защитного цвета, тонко делит планы плоскостей
воздушной перспективы; заканчивает все это простое местечко тончайшая,
филигранная работа искуснейшего художника — инея. Странно, чем больше я
вглядывался в эту картинку особенной, своеобразной живописи, тем больше
щемило мое сердце чувство бесконечной грусти. Куда-то тянулись неизъяснимые
мечты о беспредель-ном, думы о неизведанном. Эту вещь забыть невозможно.
Персанов принес эту картину Чурсину в дар за его всегдашнее ласко-вое и
внимательное отношение к нему еще до отъезда Персанова в Питер. Как
выдающийся талант, Персанов тяготел к Чурсину — самому образо-ванному
человеку в Чугуеве. Чурсин держал частную школу для молодых дворян, которых
он подготавливал и в юнкера и в провинциальные уни-верситеты. К Персанову он
питал нежные чувства мецената, хотя сам был небогат и материально не мог
поддерживать художника.
"Боже, в каких лохмотьях он явился ко мне, почти босой, пройдя ты-сячу
пятьсот верст из Питера до Чугуева! — рассказывал мне Чурсин. — Я не мог
не расплакаться, когда узнал его. Ведь это же была умнейшая голова! Как
особенно он глядел на жизнь! Подолгу и с особенным удо-вольствием я любил
говорить с ним. Я ждал от него в будущем великих созданий в искусстве. И вот
страшная картина свидания нашего после восьми лет!
Сейчас же я распорядился, чтобы ему дали основательно вымыться; его
остригли по его прежней артистической манере, вроде "Брулова"; я нашел у
себя покуда подходящее ему платье и сейчас же заказал ему новую сюртучную
пару, серую, такую же, какую он носил до отъезда в Питер. Ах, чтоб он был
неладен, этот Питер!
После первых минут невольных слез и радости я поражен был выра-жением
его тяжелого "бруловского" взгляда и какой-то детской робости, совсем не
вяжущейся с его большим ростом. Теперь как-то странно сме-шались в нем
сановитые, аристократичные манеры с дикими, неуклюжими спотыканьями высокого
недоросля. Скоро я заметил, что он устал и го-лоден. Его накормили, отвели в
особую комнату, там, как я надеялся, он отоспится и примет свой прежний
облик Леонтия Ивановича Персанова.
¶108§
Однако и с утра и к вечеру он все молчал; потом незаметно исчез и, как
я узнал, пошел бродить по любимым местам Чугуева. Знаете вид на Хомутец, с
горы от Староверского леса? Оттуда он однажды писал вос-ход солнца".
Я хорошо помнил этот этюд. Все, что выходило из-под кисти Перса-нова,
сейчас же становилось известно всему живоппсному мирку Чугуева. и все бежали
смотреть новую работу Леонтия Ивановича.
"На другой день он объявил, что сейчас же пойдет к матери (до Ба-лаклеи
от Чугуева верст пятьдесят). Я стал ему предлагать подводу, что-бы свезти
его в Балаклею. Он бросился вдруг целовать мою руку и тут же, что-то
сообразив, резко отказался от подводы:
— Пойду пешком...
Я уговаривал его остаться, еще пожить у меня, обещал купить ему красок,
кистей, холста и дать особую комнату, где никто не помешал бы его занятням.
Ничего не отвечая, он глядел в окно и только отрицательно качал головой.
— Ну, хорошо, навестите вашу матушку, а когда захотите поработатъ в
Чугуеве, вот эта комната всегда будет в вашем распоряжении: я всегда буду
рад вам, — продолжал я.
Он все молчал, обратясь ко мне профилем; его выпуклый голубой глаз
заблестел слезой... Из боязни разрыдаться он строго, до злости, взглянул на
меня и быстро вышел на улицу. Пошел по улице без шапки по дороге в Балаклею.
Я не велел никому следить за ним — пусть отдохнет, оду-мается бедняга. Под
глазами темно, лицо страшное, но еще молодой — ему не было тридцати шести
лет, да нет — немного больше тридцати пяти лет.
И с тех пор я его не видал. В тот вечер, однако же, поздно ночью, он
вернулся в мой двор, пробрался тихонько в сарай, там и спал; на заре
ви-дели. как он, без шапки же, в чем был, так и ушел из Чугуева. В сарае
как-то выпачкался, волосы всклокочены — страшный, говорят. Мне об этом
сказали уже часов в девять, утром.
Первое время я еще поджидал его, но потом узнал, что к матери он пришел
уже без сюртука, — не знаю, сколько времени он шел до Балак-леи. А
впоследствии рассказывали, что все сидел у нее на печи в одной рубашке —
совсем потерял, бедный, рассудок".

Через несколько дней после этого рассказа я опять пошел к Чурсину.
Хотелосъ еще взглянуть на картинку и узнать что-нибудь о несчастном
художнике. По внешности, по тону и отделке произведение Персанова можно было
сравнить с голландскими миниатюрами; но, в сущности, кар-тинка эта до
бесконечности своеобразна.
Только перед отъездом в Питер, прощаясь с Чурсиным, я снова услы-шал о
несчастном художнике: бедного Леонтия Ивановича схоронили не-дели три назад.
Царство ему небесное!
¶109§
Так несчастливо кончил несомненный, редкий и сильный талант. Та-лант
этот чувствовали в Чугуеве все живописцы, легенды о нем знали все мальчики и
краскотеры, позолотчики и столяры. Все верили, что Леонтий Иванович
необыкновенный художник. Что бы ни написал Персанов, все бежали к
Нечитайлову смотреть новое очаровательное произведение. Леонтий Иванович не
жалел дорогих красок: в Харькове он купил --это все было еще до отъезда в
Петербург — по фунту самых дорогих: ультрамарину, кальмиуму (кадмиум) и
кармину. Картины его отличались от картин всех других наших живописцев
дивным колоритом, это было нечто невиданное.
Он был учеником Ивана Михайловича Бунакова (вот почему и я по-ступил к
Бунакову).
Это было уже после проезда Айвазовского через Чугуев. Шли еще свежие
рассказы о том, как Беклемишев отправил Персанова на свой счет в Питер.
За год до отъезда Персанов совсем разошелся с Бунаковым. Вышла какая-то
ссора между ними. Мальчик, свидетель этой ссоры, рассказы-вал мне, что
Бунаков очень резко упрекал и грубо обзывал Персанова. * Тот слушал серьезно
и только иногда вставлял одно слово в ответ: "Вза-имно". Бунаков всегда
хвастался успехом Персанова. "Сколько я стаивал за его спиною, — частенько
повторял Бунаков уже во время моего учения в его мастерской. — Ведь я, как
доброму, открыл ему все секреты, а он... неблагодарный!"
Персанова можно считать типичною жертвою петербургской Академии
художеств. Я часто думаю, что было бы, если бы он оставался на свободе?
Может быть, развиваясь самобытно, он дал бы миру новые шедевры. Но такова
судьба полуобразованных народов, такова же судьба и личностей: они всегда
состоят в рабстве у более просвещенных и ломают себя в угоду господствующим
вкусам и установившимся положениям.
А были чугуевцы, которые в Петербурге сделали карьеру, вышли в люди,
дослужились до генеральских чинов из простых писарей: Гейцыг, Жаботинский,
Николенко. В Главном артиллерийском управлении они вы-служилисъ до больших
рангов. Гейцыг был заметным деятелем. Жаботин-ского и Николенко еще писарями
я несколько раз посетил на их казенной квартире. На маленькое солдатское
жалованьице эти молодые люди ухит-рялись жить прилично, чисто одеваться и
самообразовываться — они много читали и серьезно готовились к офицерскому
экзамену. К чайнику каждый нес свою щепотку чаю и свой сахар.
Однажды разговор зашел о Персанове.
— Как же, как же, у меня есть несколько его этюдов, — прозаическою
скороговоркою произнес Жаботинский. — Бедствовал и голодал бедняга страшно.
А гордый был, виду не покажет. бывало, что не ел уже дня два... И едва-едва
я чуть не силою запихивал в его карманы, что мог уделить
¶110§
от своих скудных казенных сбережений и заработков по грошовым
уро-чишкам.
— Покажите, покажите этюды! — обрадовался я случаю увидеть
ака-демические работы Персанова.
Тогда я уже хорошо понимал и школы античной пластики, и линию, и формы
анатомического строения человеческого тела. Увы, Персанов был очень далек от
академической школы, а Жаботинский измерял талант художника только успехами
в Академии и был убежден, что простого чу-гуевца, но имевшего протекции
(Беклемишев, по своим стесненным де-лам, жил далеко от столицы), заедали
профессорские сынки и не давали ему хода.
В каждом этюде Персанова с особенным чувством и воображением был писан,
в темных, трагических красках, фон. Темно-лиловые и синие глубины заставляли
играть розово-оранжевые блестки по бирюзовым прозрачным массам. Самая суть
этюда — тело натурщика — нисколько не ннтересовала художника; он трактовал
его без любви и не без скуки, а потому оно, естественно, терялось на его
фантастическом поле. Некото-рые из этих вдохновенных фантазий юного мастера
удостоились даже быть перечеркнуты мелом (они, естественно, мешали
профессорам судить специально о штудии тела). И чем мог вдохновляться
Персанов? Казен-ные грязные стены наших этюдных классов были и при мне еще
завешаны кое-где, без всяких претензий на изящество большими классическими
кар-тонами — копиями с Рафаэля Менгса11 (они сгорели во время последнего
пожара в Академии художеств).
Этого перечеркивания фона удостоился потом и я, но совершенно по другой
причине. Будучи реалистом по своей простой природе, я обожал натуру до
рабства; и вот, чтобы найти несомненные отношения тела к стенам. я не мог
выбрасывать и закоптелых картонов в их черных рамах. Рельеф зато выходил у
меня несомненно; я стал получать близкие номера и скоро увлек весь класс:
все стали писать казенные рамы на фоне силь-нее самого этюда, в явный ущерб
пластике тела и серьезной школе.

— Да что это все рамы эти стали писать! Это совсем не художест-венно!
— вскипятился однажды Алексей Тарасович Марков. — Служи-тель. передай
инспектору, чтобы распорядились убрать эти картоны со стен.
И на экзамене мелом были зачеркнуты все рамы в фонах этюдов на-шего
натурного класса.
В ПЕТЕРБУРГЕ 1863 — 1870
¶ДИЛИЖАНС ИЗ ХАРЬКОВА В МОСКВУ§
Ох, это сон!.. Не может быть, чтобы это было не во сне: вот так, на
наружном месте громадного дилижанса я сижу уже не первые сутки и еду, еду
без конца...
Впереди четверка почтовых лошадей, впряженных в дышло, дальше, на
длинных ременных постромках, еще две лошади; на одной сидит
маль-чик-форейтор с оттопыренными локтями. Он высоко подымает поводья и,
болтая ногами, старается посильнее ударить каблуками в бока лошади.
Впереди меня опытный ямщик в ямщицкой шляпе держит массу вож-жей в
левой руке, а правой длинным кнутом без сожаления стегает пра-вую
пристяжную. Хорошо, что она с ленцой...
Ух, как у меня застыла снина, трудно разогнуться; на остановках я едва
могу слезть с высочайших козел и через громадное колесо спрыг-нуть на
замерзшую землю, покрытую инеем. Как больно ступить на ноги после долгого
сидения!
А может быть, все это во сне? Я проснусь и вдруг окажется — я в
Сиротине, в большой каменной церкви; может быть, еще не все образа, взятые
много поштучно, закончены...
А как страшно вспомнить и сейчас даже, что я едва не упал там с
вы-сочайших лесов на каменный пол церкви, когда писал "Святую троицу".
¶112§
Это привычка у меня отскакивать от работы во время писания. А
заго-родки не было, — так за авось сколько гибнет мастеровых! Какое
счастье. что я жив и еду в Москву, а из Москвы... но это уж опять
фантазия...
Поеду в Питер?!.. Холодно, руки стынут, поясницу не разогнешь, и
неудобно поворачиваться. На мне шубка, покрытая сукном стального цве-та, и
кошачий мех нежно отогревает меня; а сверх этого на мне шинель черного сукна
с "ветряком" *.
Эта шинель принадлежала одному студенту-семинаристу в Купянске,
родственнику Тимофея Яковлевича, нашего подрядчика. У меня было тогда
драповое пальто, которое ему понравилось, мне же казалась каким-то
фантастическим благородством его шинель. И, когда, быстро сдру-жившисъ, мы
обменялись комплиментами нашим верхним одеяниям и он выразил желание
поменяться со мною своею шинелью на мое драповое пальто, я едва поверил
своему счастью. И теперь, любуясь на себя в боль-ших зеркалах станционных
домов, пока "перекладывают" лошадей, и видя себя в этой шинели, широко
накинутой на мою кошачью шубку, я сомне-ваюсь: Неужели у меня такая
благородная наружность?!..
Но мы стоим недолго: не успеют богатые пассажиры убрать свои по-гребцы
с закусками, как уже кондуктор, с трубою через плечо, пригла-шает в карету.
И опять мы едем, едем без конца, и день, и ночь, и утро, и вечер — все
едем.
Страшно спускаться с больших гор. Огромный тяжелый мальпост трудно
взвозится на горы даже шестеркой лошадей. Случалось, в голо-ледицу мы долго
ждали под горой, пока форейтор приводил подмогу с почтового двора; а под
гору такой рыдван, как наш, непременно следует тормозить. Наши же ямщики
преисполнены, не скажу, презрения ко вся-ким разумным приспособлениям, а
просто лени и готовы всегда отделать-ся на авось.
Мне все видно с моего тесного высока: две могучие дышловые лошади
совсем почти садятся на зады, чтобы сдержать тяжесть всей двухэтажной
кареты, нагруженной, кроме нас, наружных пассажиров, еще благородны-ми
господами и барынями, сидящими внутри, да еще наружными мостами позади
кареты.
Из Харькова дилижанс шел не каждый день, и не всегда были сво-бодные
места в каретах. (Дожидаясь места в дилижансе, я прожил у тет-ки М. В.
Тертишниковой в Харькове на Сабуровой даче целую неделю.) Набитый внутри и
снаружи дилижанс сверху был еще нагружен боль-шими корзинами, чемоданами,
сундуками; все это было плотно укрыто огромным черным кожаным брезентом и
закреплено железными прутами,
*Шинель с "ветряком" — с пелериной.
¶113§
замкнутыми в железных кольцах ключом кондуктора. И как нодумаешь, что
всю эту тяжесть выдерживали дышловые, и — о ужас! — на одних по-стромках
да шлеях — не верится бесшабашности и лени русского ямщика.
Ах, сколько было случаев и на нашей дороге — я не вспоминал бы
иначе... Ведь шоссе окопаны глубокими канавами... И не раз, разогнав-шись,
незаторможенный экипаж врезывался и опрокпдывался в канаву. Счастье мое, что
я на гору и под гору тогда сбегал пешком, чтобы по-греться, а то — с
высокого наружного места легко было сорваться в ка-наву... Лучше не
вспоминать. После я уже не давал покоя кондуктору, пока под гору тормоза не
были подкинуты под колеса.

Погружаясь в какое-то летаргическое состояние во время долгих ров-ных
переездов, я опять грезил Сиротиным и нашей забастовкой перед моим отъездом.
Вот ямщик закурил трубочку нежинскими жилками *, и этот запах сразу перенес
меня в сиротинский кабак, куда и я пошел тогда со всеми мастерами.
В кабаке сначала мы стали по обыкновению петь песни нашим спев-шимся
хором — большею частию украинские. Потребовали водки — как же без этого
дурмана! В окна весело светило утреннее солнце — было часов шесть, и
голубой дымок нежинских жилок обвевал нас приятным ароматом. Водки я совсем
не любил: она на юге у нас сильно пахнула тогда житом и была горька, как
полынь-сивуха. В душе своей я глубоко скучал и беспокоился, что вот-вот
напьется эта трудовая ватажка — нач-нутся между ними легкие намеки,
попреки, счеты, и, пожалуй, закончит-ся все это буйством и дракой... И как
кстати появился тогда староста Се-мен! Еще молодой ражий мужик, это был и
большого роста и большого созидательного ума — самородок. Остановившись в
сиянии солнечного луча, в голубом дымке жилок, Семен укоризненно покачал
своею кудря-вой головой, положил мощную рыжую пятерню на свою окладистую
ры-жеватую бороду и сокрушенно вздыхал, оглядывая нас. И вот он реши-тельно
подходит ко мне... . ,
— И ты тут?! — говорит он, обнимает меня за талию и просит идти с
ним: — Уж тебе-то тут не место! Ну пускай они денек-другой погуляют; ведь
мы их не обидим — все будут как следует ублаготворены... А тебе что с ними?
Тебя мы не пустим; ты иди кончай свою работу: твои денъ-ги у меня. Не
веришь? Пойдем со мною, я тебе покажу твои деньги, — сказал он, наклонив ко
мне таинственно свою высокую голову. — Пойдем.
Рука его так плотно покрывала всю мою спину и мягко, бережно дер-жала
всего меня в своей черноземной воле, что я не мог не пойти с ним. Мы дошли
до возвышающейся широкой пустоши, где одиноко стояла ка-менпая сиротинская
церковъ. Он шел все дальше.
Н е ж и н с к и е ж и л к и — сорт табака.
— Да куда же ты? — уже выражаю я беспокойство.
— Не бойся, иди за мной.
Было тут несколько ямок, где брали глину или песок. Он спрыгнул в ямку
и отвернул полу своего сермяжного кафтана; там был виден его холщовый
карман, перевязанный веревочкой.
— Вот где твои деньги; как кончишь работу, получай свой расшот, и с
богом: я теперь хозяин, я взял тебя за себя. Не веришь?
Он развязал веревочку и достал из кармана две пятидесятирублевые
серенькие бумажки.
— Вот они.
— А как же товарищи? — говорю я в раздумье. — Ведь так неблаго-родно
будет мне одному получить и утечь.
— Эх, чудак, не понимаешь! Ведь я там же, в кабаке еще, сказал, что
никто не будет обижен. Да ведь подумай: разве я деньги сам делаю? На-до же
сход собрать, надо деньги выручить — на это время надо. Те-перь вот начнут
молотить, на базары рожь возить, свадьбы править — все при деньгах будут;
ну, и соберем к концу дела. Как можно, чтобы для. божьего дела мы вас
обижали?! Вы, знай, работайте; а расшоты я сам буду платить. хозяин только
считать будет, кому за что, без него нельзя. Да на него одного, брат, надежа
плоха, разве я не вижу.
В своих мыслях я засыпаю согнувшись, скованный долгим холодом. Вдруг
страшный толчок: дилижанс остановился. Ночь темная, невдалеке от шоссе едва
мерещится под горкой лесок.
Кондуктор выстрелил из пистолета, и оба они с ямщиком бросились в
потемках к лесу. куда исчезли сейчас три темные тени, спрыгнувшие с верху
нашего омнибуса. Засуетились все пассажиры — страх! Но кондук-тор с ямщиком
вернулись скоро, сделав еще несколько выстрелов из ружья в темноту, в
убежище теней.
Засветили фонарь, полезли наверх. Брезент из толстой кожи был раз-резан
над чьим-то чемоданом; разрезан и чемодан в одном углу, и из него уже начали
вытаскивать белъе; в это время задремавший кондуктор; услышав наверху возню,
крикнул ямщику, и дилижанс остановили.
Оказалось. что эти места славились ворами — это было начало Орлов-ской
губернии. К рассвету замелькали в темноте какие-то серые тени, и я с ужасом
увидел, как за нашим дилижансом бежала целая толпа оборван-ных людей: и
подростки и женщины. Все протягивали руки и умоляли бросить им что-нибудь,
причитали, что они умирают с голоду...
— Неужели это правда? — расспрашиваю я кондуктора.
--Да, — отвечал он, — ведь это все бывшие крепостные. Помещики держали
огромные дворни, ведь все это избалованные люди, ничего не умеющие. Господа,
кто побогаче, уехали — кто за границу, кто по сто-лицам. Усадьбы пусты. Эти
дворовые теперь, как и прежде, знают только
¶115§
два ремесла: нищенство и воровство; да и до разбоев доходят: иногда
оста-новят в поле кого одинокого, ограбят да еще и убьют, если почта не
выручит. Нас-то они боятся, знают, что и пистолет и ружье не помилуют их...

Живо удрали. А разве его поймаешь в такой темноте? Может, он тут же в
канавке прилег... Опасно и отлучаться подальше. Убьют еще.
Утром, как на подбор, деревни, которыми мы любовались издали, вблизи
оказались отчаянные: крыши пораскрыты, скотина воет.
— От голода, — говорит ямщик. — Знамо, где им корму взять? Все
теперь господа распродали и из деревень повыехали... Ну, уж и разоренье
тоже! Что они теперь будут сами-то делать?..
Под станции дилижансов отведены были особые дома, не казенные; они были
хорошо убраны, а буфеты были уставлены разными яствами; подавался кипящий
самовар, и богатые господа усаживались кругом сто-ла, отмыкали свои красивые
погребцы и доставали оттуда свои чашечки, чайники, заваривали чай, клали в
чашки свой сахар и пили; если это была большая остановка, весело
разговаривали. Да и нам приятно было погреться в большой теплой комнате.
А я закусывал еще дорогой, сидя на своем переднем открытом месте, из
своей сумочки, где у меня были калачи домашнего печенья на яйцах; я
прикусывал с ними очень маленькими кусочками наше сальце (украин-ское сало).
На воздухе это было превкусно, но я старался не съесть много, чтобы хватило
до Москвы.
Как хотелось выпить стакан чаю! Но он стоил страшно дорого — десятъ
копеек за стакан! Неужели кто-нибудь будет пить? Всякий имел свой чай и
сахар, и я не видал, чтобы нашлись кутилы. Этакие деньги! Вот дерут!
Закусивши за чаем, все господа весело выходят садиться в нашу высо-кую
карету. Но какая неприятность: опять уже стоит здесь по обе сто-роны экипажа
эта толпа голодных, холодных, оборванных людей, на неко-торых только рваные
остатки овчинных нагольных грязных полушубков, из-под которых так неприятно
виднеется непокрытое, голое темное тело; и руки, руки, и малые и большие —
и бабьи и детские — все тянутся к нам... Я поскорей влезаю на свою высоту и
оттуда гляжу на несчастных. Вот один высокий красивый пассажир бросил медную
монету. Как за ней бросились все, давка до полусмерти... И опять руки,
руки... Ну, слава богу, лошадей тронули, и загремела наша колымага, но нищие
бегут у самых колес; ямщик даже щелкает и замахивается на них кнутом, чтобы
отогнать от колес; они все бегут, долго бегут; и на горку и под горку — все
бегут за нами... Страшные..,
Про них все говорят: "Это орловские разбойники и воры"... Один по-жилой
серьезный господин с наружного места говорил, что не следует бросать деньги
нищим — это их страшно развращает, они привыкают к безделью: ведь целый
день у них и дела больше нет, как бегать за каре-тами проезжающих. О боже!
Какой ужас ехать такой стороной!
¶116§
Я опять вспоминаю, как дома перед отъездом я чуть не угорел до смер-ти.
Случилось эта так: когда я приехал домой, мы хорошо поужинали сухой рыбой с
красным бурачным (свекольным) квасом; весело топились печки, и после холода
в дороге я так блаженно отогрелся в натопленной комнате! Скоро мы пошли
спать... Ночью я проснулся и ничего не мог понять: у меня страшно болела
голова. Меня держали чьи-то здоровые сильные руки, а маменька лила мне на
голову тот же красный бурачный квас. Едва отлили меня водой; и на другой еще
день меня тошнило и бо-лела голова. Кто-то закрыл рано угарную печку, сильно
натопленную кажется, первый раз после лета: это было в конце октября.
¶II§
¶НА ЦЕРКОВНОЙ РАБОТЕ§
Но мы едем и едем все в том же нашем тяжелом рыдване. Я грезил; большею
частью в грезах мне представлялись иконостасные мои образа: я еще жил ими,
только что написанными. Писал я их прямо на лесах. Мне платили по пяти
рублей за образ. Среди лета вставали мы в четыре ча-са: было уже светло: и
вот до вечера, часов до девяти, когда все кончали работу, мой образ бывал
готов. Так, разве чуть-чуть что-нибудь приходи-лось поправить; от этих
поправок Тимофей Яковлевич, подрядчик наш, всегда меня отговаривал.
— И так очень хорошо, — уверял он.
Должен прпзнаться, что и в Сиротине я имел успех со своими образа-ми. Я
пользовался, конечно, необходимыми указаниями и канонами, по которым пишется
всякое изображение святых или целых сцен (у каждого живописца сундучок
наполнен гравюрами), и был поощряем доверием и интересом всего прихода и
даже своего подрядчика, который хвалил меня не из одной только собственной
заботы об успехе общего порядка, но и потому, что действительно любил
живопись и сам был живописцем не без способностей.
Все мужики, и особенно староста Семен, побывали у меня на лесах и даже
вблизи подолгу разглядывали мои образа, каких они прежде ни-где не видывали.
А я, подбадриваемый этим вниманием, ощутил в себе большую смелость и свободу
творчества, и кисти мои вольно играли свя-щенными представлениями: я
позволял себе смелые повороты и новые эффектные освещения сцен и отдельных
фигур. Свежесть и яркость кра-сок, необычная в религиозной живописи, была
для меня обязательна, так как мои образа публика видела только снизу, на
расстоянии трех-пяти сажен. Видевшие же работу близко у меня на лесах еще
более дивились: как это издали "оказывает" так тонко и хорошо, хотя вблизи
другое.

¶117§
Особенный успех имела моя "Мария Магдалина"; я видел эффект
рас-пространенной по всей Украине известной вещи Помпея Батони', но,
ко-нечно, как и во всех других образах, ничего ни с кого не копировал
бук-вально, я только брал подобный же эффект и обрабатывал его по-своему.
Так, и моя Магдалина не сидела с крестом на коленях, как у Батони. Моя
стояла у стены, повернувшись в молитвенном экстазе к лампаде, которая висела
в углу высоко, а не стояла, как у него, на полу.
— Как это она наполовину в огне? — удивлялся Семен.
И видно было, что всю публику очаровывают свет и заплаканные гла-за
Магдалины. Должен повиниться перед читателем: все делалось много без всякой
натуры, только по одному воображению. И я не могу даже во-образить, как
показалось бы мне самому теперь мое первое свободное мо-лодое творчество.
Есть ли в нем искра непосредственности Джиотто, или там разгуливалась
безудержная развязность провинциального фантазера? И, например, даже такую
вещь. как "Три святителя" — обыкновенно скуч-ный многодельный сюжет, — я
трактовал дерзко: одного из святителей, Иоанна Златоуста, поставил в
профиль, с высоко поднятым евангелием; другого — Василия Великого — свет
ударил лучом с неба, а Григорий Богослов — один, в полутоне, вне луча;
Василий Великий стоял, едва ви-димый через прозрачный луч... Ведь так и
работы мне было меньше. Со-средоточив на свету всю силу отделки деталей на
митре, панагии * и ко-ваной ризе Василия Великого, освещенного ярко, других
я уже касался едва, лишь намеками... И представьте, даже придирчивому
батюшке не показалось это шарлатанством молодого живописца: всем нравились
мои смелые образа.
Чего-чего не передумаешь в бесконечной дороге! Я часто вспоминал своего
любимого товарища Ивана Даниловича Шемякина; он был резчик, мой ровесник,
донской казак родом. Это был смелый, талантливый худож-ник! Не могу забыть,
как он резал в церкви царские врата: все мы зазе-вались на его работу. Куда
бы кто ни шел, всегда останавливался около него, и любо было. стоять за его
спиною, когда он наколачивал, накле-ивал выступающую вперед листву
орнаментов. Как у него лилась, изви-валась, разворачивалась и снова уходила
под ветви партия акантов!..** Чудо! И все это свежо, только что вырезано из
пахучего, теплого. золо-тистого дерева.
И вот другая особенность его творчества: этот молодец не ставил поред
собой никаких образцов, все была его личная фантазия. Нас с ним счи-тали
братьями — было между нами некоторое сходство и в лицах.
* Панагия — икона, носимая на груди архиереями.
** А к а н т — растение с зубчатыми листьями, воспроизводится в
качестве ор-намента.
¶118§
По воскресеньям и большим праздничным дням мы вдвоем делали большие
прогулки по окрестностям. Начинали с обедни в каком-нибудь соседнем селе и
так до самого вечера: купались где-нибудь в мельничных запрудах; где-нибудь
в селе нам стряпали яичницу, давали хлеб, молоко и огурцы свежие с огорода;
также и вишни, и груши, и яблоки из хозяй-ских садов с большою щедростью
предоставлялись нам собственниками, когда те узнавали, что мы работаем в
церкви.
Об этом и вспоминать всегда приятно. Но в этих воспоминаниях есть и
неприятные страницы.
В огромной работе над иконостасом участвовало много мастеров, и
не-редко из окрестностей являлись и новые мастера с предложением своих
услуг. Однажды с особой даже рекомендацией к нашему хозяину присо-единился к
нам какой-то скромный старичок живописи. Как после оказа-лось, ему было уже
более восьмидесяти лет; он учился еще у Шебуева в Питере, когда тот был
ректором Академии художеств 2. Его еще маль-чиком определил туда помещик,
как своего крепостного. Звали его Григо-рием Федоровичем (фамилию я забыл).
Мне он показался очень интерес-ным; особенно я ждал от него рассказов об
Академии художеств и о Ше-буеве, которого, как и Брюллова 3, все живописцы
знают по гравюрам и литографиям с их образов.
Но Григорий Федорович был уже так древен и его пребывание у Ше-буева
относилось к столь давним временам, что в рассказах его не оказа-лось ничего
особо интересного. Как с особенным таинством искусства, по-сле того как мы
уже с ним довольно подружились. он познакомил меня со своим приемом рисунка,
заключавшимся в том, чтобы никогда не закруг-лять линий, всегда очерчивать
только прямыми чертами, не соединяя их никакой тушевкой. У него был большой
запас снимков с п р и п о р о-хов *, между другими и с шебуевских
оригиналов; все они были рисова-ны одними контурами из прямых линий; в
большом количестве это про-изводило скучное слепое впечатление, но я
относился к нему с уважением, хотя лично никогда не стремился усвоить себе
этот метод прямых линий.

Григорий Федорович был очень благочестив, скромен и доброжела-телен без
пересаливаний, был прост. Он никогда не работал в праздники и очень
сокрушался, когда однажды в воскресенье застал меня за рабо-той — я делал
образок для отца Алексея по его просьбе на память.
Другие наши живописцы сначала потихоньку трунили над старичком,
изображая его бритое лицо и колпак, который он всегда надевал во вре-мя
работы в церкви, я же защищал его: по происхождению крепостной,
Припорох — приколотая по контуру бумажная прорись; накдадывалась на
доску иконы и посыпалась углем или мелом, отчего на доске получался рисунок,
как бы нанесенный пунктиром.
¶119§
старик он был очень благородный в своих мыслях и действиях. Он
рас-сказывал, между прочим, как однажды, искушаемый дьяволом, вздумал он
было нечто зарисовать в воскресенье. И вот в полной тишине откуда-то
ворвался порыв ветра, вырвал из его рук бумагу и унес ее в вихре. С тех пор
в праздники он уже не брал в руки ни карандаша, ни бумаги.
Григорий Федорович писал два образа для алтарных дверей — север-ных и
южных; на одной изображался архангел Михаил, на другой Гав-риил. Писал он
бесстрастно, вяло и бесцветно и, как все иконописцы, до-вольствовался тем,
что выходило из-под его кисти, без всяких исканий и переделок. Образа его
были кончены, и вот начались потихоньку фыр-канья и насмешки над лицами его
архангелов. Я удивлялся этим напад-кам — особенно Тимофея Яковлевича — и
защищал работу Григория Федоровича. Дошло до священника. В конце концов
Тимофей Яковлевич объявляет мне требование отца Алексея, чтобы эти лица были
перепи-саны м и о ю, и Тимофей Яковлевич начинает упрашивать меня
переде-лать.
Мне было и недосужно и неприятно, и, наконец, я был в дружеских
отношениях со стариком; я долго отказывался, но доводы о необходимо-сти
переделки были такого характера, что их уже нельзя было обойти.
Решили, что в одно из воскресений, когда старик по обыкновению пой-дет
куда-нибудь на весь день, я в алтаре пропишу сверху яйца арханге-лов его
работы, и они будут поставлены на свое место, так что он и не узнает. Я
принялся раненько и, признаюсь, очень увлекся освежением и оживлением
ангельских ликов, которые, правду сказать, были похожи у него скорее на
старых парок, чем на юные райские создания...
Работаю, отскакиваю по обыкновению. Но вдруг оглядываюсь, и — о ужас!
— он!
Вероятно, мальчики, по наущению старших, известили нарочито Гри-гория
Федоровича. Я не слыхал, как дверь отворилась и почти трагиче-ская фигура
всегда скромного, но теперь неузнаваемого, до сумасшествия расстроенного
старика выросла передо много страшным укором.
Я был так сконфужен и убит, что добрый старик скоро сжалился надо мною:
он простил мне, но долго тихо и убедительно объяснял мне боль-шой грех моего
поступка.
Когда он кончил, я предложил ему стереть всю мою работу... Я писал по
хорошо высохшему — даже ничего не будет заметно.
— Нет, — сказал он, — ведь вы же не самовольно это сделали, вас
обя-зали, как вы говорите, — это было делом попечительства в лице
священ-ника. Так что уже все равно: если сотрете вы свою работу, отдадут
пере-писать другому. Уж лучше пусть будет ваша работа сверх моей, вас я все
же считаю за очень способного молодого живописца. Но вот мой совет: никогда
не переписывайте чужой работы... Ох, какое мне это оскорбле-ние на
старости!.. Завтра же я уйду отсюда...
¶120§
И он ушел... Мне было очень стыдно и очень жаль его. И после, на
дру-гой день, мне показалось, что лица, прописанные много сверх его лиц,
бы-ли тоже совсем не хороши и вовсе не вязались с общей манерой его
жи-вописи.
¶III§
¶В ПЕТЕРБУРГЕ§
А между тем мы все едем и едем безостановочно. Вот уже скоро целая
неделя. Но остановки еще более несносны, чем эта бесконечная однооб-разная
езда.
Самая большая и неприятная остановка была в Серпухове, с пере-правой
через болыпую реку на пароме. Мы долго ждали, пока паром вер-нулся к нам с
противоположного берега. Холодный ветер дул навстречу, пронизывая насквозь;
но я уже не имел желания слезть со своих высот и пассивно наблюдал всю
широкую реку; переезжали лодки, иногда напол-ненные людьми, глубоко сидящие
в воде, иногда легкие, скоро катящиеся по воде, и все это уже не занимало
меня: хотелось поскорее добраться до Москвы — что-то там? Жутко было
думать, что найду я в совсем незна-комом мне месте.
Во всей нашей долгой дороге замечательным мне показался лишь кремль в
Туле. Собралась нас, приезжих, целая компания, и мы, кто пеш-ком, кто на
извозчиках, отправились в кремль.

В нашей слободской Украине совсем ведь нет старинной архитектуры, и я
был поражен этими стенами с зубцами и башнями на углах. Мне вспомнились
картинки к "Еруслану Лазаревичу" и "Бове-королевичу" — там такие стены
были. И представилась вся богатырская жизнь за этими стенами.
И после переправы в Серпухове, которая протянулась до позднего ве-чера,
опять пошла нескончаемая скука сидения на месте. Долгую ночь... да я уже
счет потерял дням и ночам.
Наконец, еще темным утром, кондуктор с особенным возбуждением говорит
мне:
— Что же вы не смотрите: Москва началась!
— Как? Где? — таращу я глаза.
— Да ведь мы едем уже по Москве.
— Что вы? Эти лачуги, эти гнилые заборы?!
Утро едва брезжило, но становилось все светлее, а улица — кажется, все
одна и та же — тянулась бесконечно: одноэтажные домишки, кривые, с
провалившимися крышами, черными трубами и т.д.; но всего несноснее эти
бесконечные деревянные заборишки и, наконец, заборы с гвоздями. длинными
остриями торчащими на страх ворам и разбойникам.
¶121§
Стали мелькать все чаще и чаще одни и те же надписи на воротах:
"Свободен от постоя". Порошил снежок, и наконец после какой-то пло-щади
пошли улицы пошире, дома повыше. Ах, вот и львы на воротах; вот церкви
начались... в Москве ведь их сорок сороков... Мы въехали, нако-нец, на наш
станционный двор, и нам объявили, что мы можем брать свои сундуки и чемоданы
и ехать кому куда надо: часа через два мальпост будет готовиться в обратную
дорогу.
Мне поскорее захотелось взглянуть на "чугунку", посмотреть, как это она
ходит без лошадей. Мне вспомнился офицерский денщик Савка. Когда впервые
поставлены были телеграфные столбы, в кухне у нас про-изошел очень горячий и
страстный спор о том, как нолучаются телеграм-мы. Раскрасневшийся Савка, со
слезами обиды за недоверие к нему, клял-ся н божился, что по проволоке и
бежит машинка и разрывает даже птич-ку на лету, если та не успеет соскочить
с проволоки.
Но вот и вокзал. Ах, вот как: далеко тянется широкий, высочайший
коридор, покрытый стеклами, в середине — огромное немощеное место, там
лежат ребрами железные полосы, а вдали свистит и стреляет густым белым паром
вверх какой-то черный самовар и быстро приближается пря-мо на меня: раздался
его оглушительный свист. Я испугался, но это вдруг захватило меня таким
восторгом, что я сейчас же стал расспраши-вать сторожей: когда пойдет в
Питер поезд? По каким дням ходит?
— Да ходят два раза в день, — отвечают с улыбкой служители. "Вот как
здесь", — думаю, и мне страшно захотелось ехать в Питер сейчас же.
— А скоро ли сегодня пойдет? — спрашиваю я.
— Да часа через два пойдет пассажирский поезд.
— А долго ли придется ехать до Питера?
— Полторы суток. Сегодня утром в десять часов сядете, а завтра к
вечеру будете в Питере.
— А где берут билет, и сколько он стоит?
Я, как в чаду, уже ни на что не смотрел, думая лишь о том, как бы
поскорее привезти сюда свой чемоданчик, туго-туго набитый, тяжелый, и ждать,
пока можно будет сесть в вагон, на свое место, и ехать... Неужели это не
сон?
Билет на проезд был длинная узкая хартия с пропечатанными назва-ниями
станций, на которых поезд останавливается.
Вот опять приходят, отходят, свистят, гудят паровозы, дымят то
чер-ными, то белыми облаками. У меня две заботы: сохранить свой чемодан-чик
и, главное, попасть вовремя в вагон своего поезда. Я расхаживаю по
бесконечному, длинному деревянному помосту взад и вперед — жду своего
поезда; сторож обещал мне сказать, когда надо садиться и в какой вагон.
О счастье! Я еду наконец, сидя на удобной скамье, как в комнате.
Правда, все сидят тесно друг к другу в сером вагоне, везде крепко ско-
¶122§
лоченном поперек крестами и завешанном мешками, узлами и плотничьи-ми
инструментами. (С нами ехала артель плотииков.)
Замелькали быстро церкви, дома и опять загородные поселки — вот и
деревни, дороги; куда-то люди идут, едут, и уж здесь все меняется
бы-стро-быстро, едва успеешь взглянуть; а поезд летит и летит.
В вагоне начинаются разные перемещения. Большею частью лавочка, где
сидело двое, меняла свой вид: один ложился на ней, подогнув корот-ко ноги, а
другой втискивался под лавку, откуда торчали его лапти или сапоги. Атмосфера
становилась все гуще, особенно от курева махорки; заку-сывали селедкой,
бросали бумажки, плевали на пол, и скоро воцарилась грязь. Отворявшаяся
дверь впускала облака морозного пара, и тогда ясно становилось, что
атмосфера у нас — "хоть топор повесь".
Как хорошо, что я, по совету сторожа, ходил пить чай в соседний
трактир: я пил его там много, с булками и молоком. Я был сыт. В сумер-ках
меня стал разбирать сон: я уже привык спать сидя.

Зажгли тусклый фонарь, и он фантастично освещал мешки, обвесив-шие
крестообразные перекладины и где попало, без всякого удобства и порядка
развалившихся людей; не понять теперь, чья это рука, чья нога. чей это
лапоть, мешок, сундучок, — все перемешалось, навалилось; ни перелезть, ни
добраться до двери...
А вот идут как раз кондуктор, контролер и сторож проверять билеты.
Кондуктор обрывал те станции в длинной хартии, которые мы уже проехали.
Хорошая, простая система проверки придумана контролем, но полюбуйтесь на
практике. Пока растолкают сонного человека, пока он найдет свою драгоценную
хартию, пока оторвет кондуктор названия про-следованных нами станций!.. Иной
со сна, очумев, ничего не понимает, а когда, наконец, поймет — начинается
возня: он забыл, куда положил би-лет. Какие рожи! Какая мимика!
Против меня сидит приличный господин, я пробую с ним заговорить: узнаю,
что он петербуржец, и с особым любопытством хочу его расспро-сить, но
почему-то боюсь даже заикнуться об Академии художеств.
— А вы по какой части? — спрашивает он.
Только теперь я вдруг почувствовал всю рискованность моего положе-ния.
Я даже как-то растерялся, мне хотелось спрятатъся куда-нибудь.
Визави мой невольно обратил на меня внимание. Ему, как человеку уже
немолодому, практику в жизни, я показался, вероятно, подозритель-ным. Но,
сделав мне еще несколько вопросов, он успокоительно пошел мне на помощь —
человек добрый, хотя и с немецким, едва заметным, вы-говором и практичным
взглядом на жизнь.
— Так что же? Учиться, желаете учиться? Это похвально. Что же. вы в
университет желаете поступить?
О боже, как он мне осветил вдруг жизнь!.. Я даже вчуже опьянел от его
предположения: Неужели я чем-нибудь похож на студента? (Студен-
¶123§
тов я считал в своей душе теми героями-полубогами. на которых даже
взглянуть не смел.) Я глубоко сожалел, что студенты в то время за "бунты"
были лишены своей формы — голубых околышей и во-ротников. В своем небывалом
восторге я блаженно молчал, а потом спро-сил его:
— А как вы думаете? К чему бы я мог быть пригоден в жизни?
— Да что же за таинственность, я не угадчик, — кисло улыбнувшись,
сказал он. — Я вижу, вы человек не без головы, кое-что почитывали и об
литературе русской рассуждаете не без понимания. А угадывать я не бе-русь.
Я вдруг почувствовал себя несчастным фантазером, и мне стало и стыдно и
больно.
Наконец, как виновный на допросе, я решаюсь сказать ему всю правду.
— Знаете, — понизив голос, путаюсь я. — я ведь возмечтал поступить в
Академию художеств...
— Ах. так что же вы так сокрушаетесь! Туда поступают легко, но там
ведь обязателен талант — вот загвоздка. О боже! Ах, господи! — и вдруг
встрепенулся он со слезами в глазах и каким-то растроганным го-лосом стал
выкрикивать: — Да ведь мы к Питеру подъезжаем! Смотрите, смотрите — скоро
Знамение * будет видно! Ах, что-то я застану! — И сле-зы его уже неудержимо
лились из глаз. — Ждет ли она меня, моя голу-бушка!..
Он стал бегать от окна к окну, стал собирать свои вещи. Мне сдела-лось
жутко, и я впервые подумал: где же я остановлюсь?..
— Скажите, ради бога, — обращаюсь я к своему собеседнику, — не
укажете ли вы мне, где мне остановиться? Где Академия художеств?
Я. уже забыв всю неуместность своего приставания, все же лезу к нему.
хотя чувствую, что он очень расстроен и что едва ли он что-нибудь мне
ответит,
— Ах да, вам на Васильевский остров надо ехать. далеко, через весь
Петербург.
— А можно вас навестить после и расспросить?-- опять не уни-маюсь я.
— Можно записать ваше имя?
— Да. Виктор Константинович Фольц. — И он продиктовал мне свой адрес
— где-то на Фонтанке.
Поднялась страшная суета, люди выходили, пришли носилыцики...
Я едва успел с чувством пожать руку моему спутнику и вдруг
почув-ствовал себя в холодном море жизни большого города, кишащего в
ка-ком-то бурном водовороте. Мне сделалось так страшно, как никогда в
* Знаменская церковь на Невском проспекте. близ бывшего Николаев-ского
вокзала (ныне Октябрьского).
¶124§
жизни: жуткое одиночество в далеком, совершенно незнакомом месте
да-вило. Но вот я и в санях, извозчик — добрый молодой парень; снег бе-лыми
хлопьями весело валил и таял. Глаза разбегались по широкой ули-це; везде
тесно и людно, одни за другими, одни за другими ехали сани. кареты, а на
панелях, перед домами, магазинами целой стеной, как из церкви в годовой
праздник идут, идут. И все больше молодые люди в шляпах-треуголках, в
воротниках с золотыми петлицами; также много военных, и барынь, и барышень.
Было часа четыре-пять. Те туда, эти сюда идут, идут и едут, едут... без
конца.

Ах, вот статуи — лошади Аничкова моста *, я узнал их сразу по
гра-вюрам "Северного сияния" (этот журнал я выписывал в Чугуев и очень
дорожил им)4. Значит, я на Невском проспекте. Пошли еще знакомые здания. Вот
Публичная библиотека, вот Казанский собор, и я опять ду-мал, что я во сне...
Узнал я и Исаакиевский собор и Николаевский мост.
Но вот, наконец, и Васильевский остров... Ох, господи, да ведь направо
с моста это и есть Академия художеств! Разумеется, вот и сфинксы перед
нею... У меня сердце забилось... Неужели я не во сне?..
— Ну, теперь куда? — спрашивает извозчик.
— Да в какую-нибудь гостиницу, подешевле, — не знаешь ли?
— Что ж, спрашивайте: в какую вам цену? Номера всякие есть.
Мы подъехали к гостинице "Олень", и я, узнав, что есть номера в один
рубль, высадился здесь. Были уже густые сумерки, в номере душная ску-ка; я
заказал себе самоварчик и понемногу блаженно распарился, выпив с калачами
бессчетное количество стаканов чаю.
После дороги, неудобств и передряг я почувствовал здесь такое
спо-койствие и довольство, что меня стало клонить ко сну, и я быстро
за-былся сном праведника в чистой удобной постели. Давненько я не мог
протянуть так вольно ноги, тепло укрыться.
Проснулся я рано, еще было темно. Кажется, я впервые проснулся к
действительности, и мне стало страшно. Страх мой особенно усилился, когда,
сосчитав свои деньги, я нашел в своем бумажнике только сорок семь рублей.
Можно прожить в этом номере тридцать дней, а дальше?
— А что, — спрашиваю я служителя, который мне показался добрым малым,
— если бы я нанял эту комнату на месяц, сколько взяли бы с меня в месяц?
— Не знаю, сударь, у нас так долго не живут. Да вам же лучше, если вы
надолго приехали, пойти и снять себе комнату помесячно: там вы по-торгуетесь
и наймете рублей за шесть, за десять. А это разве можно — тридцать рублей в
месяц за номер!
* Украшающие мост конные группы, исполненные скульптором П.К. Клодтом
(1805--1867).
¶125§
_ А как ее найти, такую комнату? В какую сторону идти и у кого
спросить? — спрашиваю я моего благодетеля.
_ Да вот идите прямо по линии и смотрите: писанны записочки к во-ротам
прилеплены — читайте и расспрашивайте дворников. Идите подаль-ше, к Малому
проспекту: там подешевле.
Вышел я. Но меня неудержимо потянуло к набережной, к сфинксам, к
Академии художеств...
— Так вот она! Это уже не сон; вот и Нева и Николаевский мост... Мною
овладело восторженное забытье, и я долго стоял у сфинксов и смотрел в двери
Академии, не выйдет ли оттуда художник — мое боже-ство, мой идеал.
Долго так стоял я одиноко; вероятно, было еще рано, и я никакого
ху-дожника близко не заметил. Вздохнув от всей глубины души, я пошел к
Малому проспекту искать комнату.
На Малом проспекте по записке на воротах взобрался в четвертый этаж,
или мансарду, и шустрая хозяйка показала мне маленькую комна-ту с
полусводом; она отдала бы ее за шесть рублей. Комнатка мне понра-вилась, я
стал торговаться, предлагая пять рублей, так как ведь это же довольно далеко
от центра.
— Да ведь вы, вероятно, студент, так еще удобнее вам, лишь бы по-ближе
к университету.
— Нет,-- смущаюсь я, чрезвычайно польщенный ее предположением, что я
студент, — нет, — запинаюсь я.--Я намерен поступать в Акаде-мию художеств,
— сразу выпалил я.
— О-о, как хорошо! Мой муж художник-архитектор, а мой племянник тоже
поступает в Академию художеств5.
Я трепещу от радости. и мы сговариваемся за пять рублей пятьдесят
копеек за комнату в месяц.
Мне захотелось сейчас же перебраться в эту комнатку с окном ман-сарды и
начать что-нибудь писать.
¶IV§
¶"РУБИКОН"§
На следующий день с утра я отправился по всем мастерским иконо-писцев с
предложением услуг; везде с неохотой записали мой адрес с обе-щанием
уведомить, когда понадобится. Я почувствовал, что это безна-дежно, пошел по
мастерским вывесок — и везде было то же обещание уве-домить.
Меня очень серьезно заботило мое дальнейшее существование. Про-бовал
отыскать Виктора Константиновича Фольца, но по его адресу та-кого не
оказывалось.
¶126§
Усталый, я зашел в кухмистерскую пообедать. Обед мне показался
не-обыкновенно вкусным, но он стоил тридцать копеек. Ненадолго хватит мне
моих запасов, если бы я вздумал обедать так всякий день. У меня был еще из
Чугуева чай и сахар. Я зашел в мелочную лавку, купил два фунта черного
хлеба. Добравшись домой усталый, к вечеру я заказал самовар и до полного
блаженства распарился моим напитком, закусывая черным хлебом. Мой хлеб стоил
три копейки, а чай — шестьдесят копеек за фунт; сахар вприкуску тоже не
дорого обойдется! "Ведь вот чем можно питать-ся",--подумал я. Я так
обрадовался своему открытию, что даже окры-лился перед опасностями; страх
мой перед возможностью голодной смерти отходил.

Старушку, приносившую мне самовар (дальнюю родственницу хозяев
квартиры), я попросил посидеть мне с чулком в свободные минуты и с горячим
увлечением начал писать красками с нее этюдик, тонко-тонко вы-писывая на
картончике ее нежные морщинки.
Хозяйка моя, увидев мою работу, очень ее одобрила, и я с робостью
спросил, скоро ли я увижу ее мужа — художника-архитектора?
— Да-да, — говорит она, — вот надо, чтобы Саша посмотрел вашу
ра-боту: я. конечно, ничего не понимаю, хотя мне кажется — очень, очень
хорошо; а вот интересно, что он скажет, он ведь у меня художник.
— Ах, пожалуйста, пожалуйста, — умоляю я, — я буду так рад пока-зать
ему.
Я воображал себе художника-архитектора очень важным господином с
брелоками, расчесанными бакенбардами, и пробором на затылке, в
без-укоризненном костюме и белейшем белье, громко, смело выкрикивающим
приказания и звучно сморкающимся в чистейший платок, освежающий комнату
духами. Я даже боялся встречи с ним и радовался про себя, что вот уже
четвертый день, а его нет. Верно, занят сильно: архитекторы — народ
деловой.
Но вот вечером милая старушка, моя модель, которая не только по купала
мне каждое утро на три копейки черного хлеба, но еще придумала поджаривать
его на плите и подавала к чаю такие вкусные горячие, ду-шистые ломти, что я,
казалось, никогда еще не едал такой вкусности,-- объявляет скромно (она все
делала скромно и весело), что Александр Дми-триевич Петров, хозяин квартиры,
спрашивает, может ли он войти ко мне.
— Ах, как же, как же, — засуетился я, — просите, просите, я их жду
уже несколько дней...
На пороге появиласъ робкая фигурка в халатике с меховой оторочкой.
рыжего, с бородкой, очень скромного, симпатичного человека.
Он был в туфлях и только в нижнем белье и все запахивался полами узкого
халатика.
Я очень-очень обрадовался ему. усадил его, предлагал чаю, закрывая
чем-то ломти своего черного хлеба — совестно стало.
¶127§
Тихонько откашливаясь, несвободными сдерж,анными звуками своего уютного
голоска он скромно, сдержанно и с большою добротою и уча-стием стал
расспрашивать меня о моих планах, желаниях и средствах, ка-кими я обнадежен.
И мне показались его вопросы так серьезны, так не-устранимо важны, что я
вдруг совершенно опешил и сказал ему, что я, кажется, сделал
непозволительный промах: несбыточную фантазию при-нял за возможное, и теперь
думаю, как бы это выбраться восвояси, в Чугуев, подобру да поздорову, пока
еще есть возможность вернуться домой...
— К-хе, хе, хе, так вот только и было всего? Что вы, что вы! Нет,
батенька, нет, ведь вы самое важное в жизни вашей сделали: вы Руби-к о н п е
р е ш л и.
— Я знал, что такое "Рубикон" Юлия Цезаря, и мне страшно понрави-лась
эта убедительная и великая истина в устах этого скромного образо-ванного
человека... Я серьезно задумался.
В глубине души я чувствовал, что ни за какие сокровища сейчас я не
вернулся бы домой из Питера. Мой интерес к нему каждую минуту возра-стает;
да я же еще ничего не видал, ничего не слыхал.
Доказав мне всю нелепость моего желания попятиться назад, Алек-сандр
Дмитриевич стал понемногу расспрашивать меня, что я читал и что я знаю.
— Э! Как? Вы не читали "Илиады" и "Одиссеи"? Ну, с этого вы долж-ны
начать. Не трудитесь, да и не удалось бы вам достать эту книгу теперь. Я вам
дам ее: читайте с большим вниманием, у моих детей есть.
Чем больше я знакомился с этим скромным рыжим человечком, тем большим
уважением проникался к нему. Бедность его в материальном от-ношении была
ясна, но она уходила далеко от него, в фон, он полон был глубокой
серьезности — понимания самых важных явлений жизни; это чувствовалось и
ставило его высоко. Он казался "не от мира сего".
— Ах, покажите, покажите, как вы написали нашу старушку. Наши тут вас
очень одобряют. Я показал.
— А-а, да вы уже недурной живописец; ну чего ж вам бояться? Нет,
ничего, у вас пойдет; конечно, надо потерпеть пока, ведь вас никто же не
видал. А были вы в Эрмитаже?
— Нет, это трудно; говорят, туда надо особый билет доставать для
впуска; туда особо как-то одеваться надо, во фрак.
— Ну, это все не так страшно; фраки — это было давно. А вы
не-пременно побывайте. Я вас познакомлю с моими племянниками, они вас туда
поведут. Саша ходит в рисовальную школу "на Бирже", он все это знает; они с
Лелей вас сведут и в канцелярию дворца, где выдают би-леты для входа в
Эрмитаж.
— А туда, кажется, надо идти во фраке,-- опять пугаюсь я.
¶128§
— Нет, это прежде было, теперь просто: ну, конечно, оденьтесь
по-приличнее для себя же. Кх, да, да, как поступите в Академию, вы манеру
свою живо перемените: теперь уж так не пишут, как написана ваша ста-рушка,
теперь пишут широкими мазками, сочно.

Мне это не понравилось, и я стал защищать тонкую живопись.
— Кх, да, да, а вот через годик-другой вы иначе заговорите,-- сами
будете писать сочно, широко...
Я и рад был, что он признает все мое дело решенным, и все еще не мог не
оглянуться назад.
— Так вы думаете, что я не должен поскорее обратно, восвояси? —
повторяю я, чтобы он утешил меня.
— Ну что вы! Уж я вам сказал: "Рубикон перешли, возврата назад не
может быть", кхе, да, да... А пока что вы поступили бы в рисоваль-ную школу
— там плата три рубля в год. Это на Бирже, против Двор-цового мостаб.
Мне стало весело, я как-то обнадежился и скоро записался в рисо-вальную
школу. Но там только два вечера в неделю и утро воскресенья можно было
заниматься. А в Академии художеств, говорят, всякий день с утра и до семи
часов вечера идут занятия — вот бы туда!
Наконец я набрался дерзости и пошел по коридорам Академии
рас-спрашивать, — как туда поступают.
Служитель у подворотни сказал мне, что надо об этом узнать у
ин-спектора. Я взобрался наверх, прочитал на двери надпись: "Инспектор К.М.
Шрейнцер" 7. Но меня одолел вдруг такой страх перед словом "ин-спектор", что
я спустился вниз. Инспектор резервной кавалерии у нас был граф Никитин —
ведь это какая особа!
Читаю внизу надпись на двери "Конференц-секретарь Ф.Ф. Львов" 8. Я
вдруг подумал: "Ну, секретарь, кажется, что-нибудь попокладистее — эх,
будь, что будет!* Позвонил.
Меня Львов как-то невзначай принял. Быстро, вопросительно оглядел меня.
— Ах, в Академию? Да где вы готовились? Ах, вот эти маленькие
рисуночки? Ну, вам еще далеко до Академии художеств. Идите в рисо-вальную
школу: у вас ни тушевки, ни рисунка нет еще,-- идите, идите. Приготовьтесь,
тогда приходите.
— Да, конечно,--дерзаю я промолвить этому важному господину,-- да ведь
там только три раза в неделю, и то по вечерам занятия...
— Но ведь здесь в Академии художеств вас забьют, тут вы. не зна-ете,
какие силачи сидят. Будете вы пропадать на сотых номерах! Куда вам... Идите,
идите...
Я поступил в школу в декабре.
Главное лицо в рисовальной школе был директор Дьяконов9. Высокий старик
с белыми курчавыми волосами, он похож был на Саваофа. Я не
¶129§
слыхал ни одного слова, им произнесенного. Он только величественно,
упорно ступая, проходил иногда из своей директорской комнаты куда-то через
все классы, не останавливаясь. Лицо его было так серьезно, что все замирало
в семи классах и глядело на него. Одет он был во все черное, очень чисто и
богато.
И вот я в рисовальной школе. Я рисую отформованный с натуры лист
лопуха.
У нас два учителя — Церм и Жуковский 10. Несколько рисунков Церма
висят на стенах как оригиналы для подражания. Они нарисованы с та-ким
совершенством великолепной техники и чистоты отделки, что на них всегда
глазеют ученики; не оторвать глаз — дивная работа. Нигде не притерто — так
чисто рассыпаются красивые штрихи, такая сила в тем-ных местах... Неужели
это простыми руками на бумаге человек мог сде-лать! Какая чистота!!!
Вот, вероятно, про такие рисунки писал Персанов Яше Логвинову в Чугуев:
"Рисуют-- как печать". Да это лучше самой печати: я таких эстампов не видал
еще. Чудо, великолепно!,.
Но что делать: понемногу я с полным самозабвением увлекаюсь опять своим
лопухом и как попало затираю и штрихую своими грязными пят-нами, добиваясь
форм гипса.
Между учениками только один маленький кругленький Суханов хо-рошо
тушует; он уже в фигурном классе масок, у Гоха. Теперь они ри-суют торс
Милона Кротонского. И как это Суханов: как начнет каранда-шом —
коротенькими штрихами, — так и лепит, так и лепит; вокрут него всегда куча
зевак — очень занятно глядеть. "
Ко мне подходит учитель Рудольф Жуковский.
— А вы где учились? — спрашивает меня.
— Я в Чугуеве, — отвечаю я,-- только рисую вот так на бумаге я в
первый раз в жизни. Мы там все больше иконы писали, образа; рисовали только
контуры с эстампов.
Через некоторое время он еще раз подошел ко мне вдвоем с Цермом.
— Да,-- говорит Церм, — сейчас видно, что он писал уже масляными
красками; трудно ему будет овладеть красивым штрихом, грязно и бес-толково
тушует.
"Так вот он, Церм, — этот с жиденькими бакенами, худенький учи-тель; и
это вот он так дивно рисует!.. Но едва ли он еще и теперь так может
нарисовать, — думаю я, — там нечто сверхъестественное; лучше печати}}
Еще учитель был в классе масок и гипсовых фигур — Гох 11,
Но всего больше ученики говорили об учителе Крамском: этот при-ходил
только в воскресенье утром; в его классе нельзя было добиться места: сидели
"один на другом", локоть к локтю. (Еще перед отъездом из Сиротина я слыхал
про Крамского: он из Острогожска. О нем у меня
¶130§
написана отдельная статья, которая и следует за этой.) Прибавлю здесь
только о своих успехах в рисовальной школе.

Вскоре после моего поступления и недолгого рисования в классе
орна-ментов и масок наступил рождественский перерыв занятий. Сказано было,
что все, что мы рисовали в классах, должно быть сдано в особую папку у
служителя — для экзаменов и что после праздников ученики будут запи-саны в
порядке их успехов по рисованию.
Возвратившись к занятиям недели через три, ученики с огромный
ин-тересом потянулись к списку, вывешенному на стене, чтобы видеть оцен-ку
своих способностей.
Добрался и я и... пришел в отчаяние: моей фамилии я совсем не нашел в
списке. Сердце мое клокотало от обиды и огорчения. Я не мог понять: за что
же я исключен? Грязно? Да, тушевать я не умею еще.
Все шумели, искали себя, рассуждали, смеялись и дразнили друг друга.
Никого из близких по месту рисования товарищей тут не было — все боль-ше
мальчишки незнакомые.
Наконец, нагоревавшись чуть не до слез, я спрашиваю одного маль-чика
подобрее:
— А скажите, за что же исключают из списков? Или не экзаменуют?
— Я не знаю, — отвечает он, — вероятно, плохие рисунки. А вы что?..
Вас не поместили в этом листке, исключили? Да ведь, кажется, записы-вают
всех. А как ваша фамилия?
— Да фамилия моя Репин; я поступил недавно...
— Что же вы! Что вы! Ведь Репин записан первым — читайте! Я подумал,
что он смеется, и пошел опять к листку, который висел за стеклом в красной
деревянной рамке. Вот затмение: действительно, пер-вая, очень четко
написанная фамилия была "Репин".
— А может быть, есть другой Репин? --спрашиваю я.
— Не знаю, — отвечает он.-- Да вы спросите у служителя ваши ри-сунки,
— уже выдают; и на рисунках поставлены номера самими учите-лями, на
экзамене.
Действительно, я едва верил глазам: на моем лопухе был энергический
росчерк "Рудольф Жуковский" и стояла черта первого номера, придав-ленного
так энергично, что видно было, как французский карандаш сло-мался и сделал
точку с отпрыском вверх12.
Меня обступили незнакомые мальчики, с любопытством рассматривая мои
рисунки и даже меня самого. Вот приблизился еще новоприбывший; я его давно
приметил, потому что слышал, как он часто ораторствовал между учениками; он
постарше, и, увлеченный темой спора, он всег-да непроизвольно двигал сзади
себя своей сухой рукой, наподобие хвоста.
Он властно взял мой лопух, отвел его от себя и, поворачивая голову
вправо и влево, покровительственно оглядел меня.
¶131§
— Да вам тут, в этой школе, и делать больше нечего. Я бы, на ва-шем
месте, шел в Академию на экзамен и поступил бы вольнослушателем. Там просто.
Заявиться только инспектору, выдержать экзамен с гипсовой головы, и все
дело: внесите двадцать пять рублей — годовую плату, вот и все. По крайней
мере каждый вечер можете рисовать и с гипсовых фи-гур. А там и до натурного
класса недалеко. А в натурном — каждую треть с группы уже работают на
медали. Да ведь главное: уже красками пишут с натурщиков и компонуют эскизы
каждый месяц на заданные темы.
Я горел, как в огне, от его программной перспективы и смотрел на него,
как на благодетеля.
— Да,-- наконец, одумавшись, говорю я,-- а где взять двадцать пять
рублей? Этакие деньги...
— Эх вы! А вы узнайте кого-нибудь из генералов-покровителей — чле-нов
Общества поощрения художеств, найдите к ним ходы. Они любят прославляться
молодежью — вот, мол, кому мы покровительствовали. А с вами, если он не
глуп, дело верное: вы хорошо пойдете в Академии, я ведь вижу,
— Но вы, кажется, ошибаетесь во мне, — возражаю я, — я еще ни-когда
не рисовал с гипсовой головы. Ведь вы сказали, что там экзамен держат с
гипсовой головы, а я тушевки совсем еще не знаю.
— Эх, дружище, я знаю, что говорю: ведь вот ваша маска Ариадны —
разве это не голова? Вот и кисточка тоже; ведь видно, что у вас чертов-ские
способности к рисунку. Тушевка — пустяки, вы отлично пойдете в Академии —
уж попомните мое слово... А из покровителей, знаете, гово-рят, Прянишников
— старик, заслуженный генерал, почт-директор, го-ворят, очень добрый барин.
Вот бы вы к нему как-нибудь пробились, он --бы за вас заплатил бы; но прежде
вам надобно выдержать экзамен. Иди-те прежде всего к инспектору Академии.
Я как на крыльях летел к себе: мне так хотелось рассказать поскорей
моему другу архитектору, хозяину квартиры, о своем неожиданном успехе в
рисовальной школе.
— Можно мне видеть Александра Дмитриевича? — спрашиваю я ми-лую
старушку.-- Можно мне войти к нему в кабинет?
— А-а? Кто это? — слышу его голос за дверью.-- Пожалуйте, пожа-луйте.
Вот мои хоромы: видите, как скромно мы живем.
Маленький кабинетик весь был заполнен большим деревянным столом с
крышкой белого дерева; на нем стопками разложены были чертежи. бумаги, и
главное — бумаги, все исписанные цифрами, цифрами.

---- А... Кх, ха, вас удивляют мои произведения? Мое искусство? Сме-ло
могу сказать: вы в них ничего не поймете. Вот еще разрезы — это по-веселей;
а тут у меня все выкладки математические, расчеты сводов: со-противления,
давления. Все это — так называемая высшая математика, ло-гарифмы. Про них
даже наши архитекторы говорят: "Логарифмы —
¶132§
те же рифмы, понимать не можем их мы"... А я ведь вот все работаю для
других черную работу — сметы... Ну, а как Рубикон на вас действует? Как
наши дела в школе?
— Да я ведь к вам летел похвастать: я получил первый номер и на-хожусь
в недоумении. Надеюсь, вы, как художник, объясните мне истину...
— А! Ну, ну... Покажите, покажите.
— Да вот: рисунки грязные, затертые, тушевать я еще не научился, и
меня совсем озадачил этот первый номер.
— Кх-хе, постойте, постойте. Видите, все это своеобразно и рельеф-но:
а главное, я бы, с нашей архитекторской точки зрения, сказал бы: материал
есть. У вас удивительно чувствуется гипс: ну и нарисовано, вид-но, верно и с
чувством. А тушевка, эти рассыпчатые, чистые штрихи — это уже из моды
выходит: нам литография уже приелась. Это еще в про-винции удивляются
чистоте, а здесь что-нибудь живее надо. Нет, хорошо, хорошо, радуйтесь и
благодарите бога... Настенька! Настенька, посмотри-ка наш будущий профессор
первый номер в школе получил!
Вошла шустрая Настасья Петровна, рассучивая рукава: она в кухне
работала по хозяйству.
— Ага, ведь это я все Саше говорю: вот увидишь, наш жилец со временем
прахвесарем будет, — звонко, весело смеялась она. — Вот, вот! Видишь,
Саша. А я сейчас, как практичная женщина, условие вам ставлю: как сделаетесь
прахвесарем, так извольте мне принести фунт паюсной икры... А что это, Саша,
ты не свел еще Илью Ефимовича к нашим до сих пор? В воскресенье же извольте
идти к ним. А вы с Сашей Шевцовым там, в школе, еще не познакомились? Нет?
Да он ведь с ленцой у нас, не часто бывает там.
— Кх, хе, да, да,-- ведь этот молодец там у вас с сухой рукой, как
рассказываете, вам верный путь предлагает: к Прянишникову13. Это персона
важная; у него в доме в Троицком переулке *, прекрасное собра-ние картин:
там и Брюллов, и Федотов, и много других самых лучших наших художников.
Только теперь я вдруг вспомнил, что у нас, в Чугуеве, не так давно
зимовала зиму одна странница из Питера. Маменька ее очень уважа-ла —
хорошая была она, благочестивая старушка. Она не раз рассказы-вала, что
живет в Питере у важного генерала Прянишникова. Кажется, маменька с ней
переписывалась изредка. Я написал маменьке письмо, из-вестно ли ей
что-нибудь о Татьяне Федотовне.
Я купил масляных красочек. Они были отделаны в таких чистых тю-биках с
винтиками и стоили так дорого, что я едва-едва начал расходо-вать их, скупо,
только по крайней необходимости, когда мои краски, ко-
Впоследствии Троицкая улица; в настоящее время улица Антона
Рубинштейна.
¶133§
торых я сам себе натер в дорогу, окончательно были выдавлены из
пу-зырьков, затыкавшихся гвоздиками.
Я начал писать с себя в зеркало и не раз пожалел, что тогда, в
Чу-гуеве, рассердившись на Овчинникова, в запальчивости изорвал свой
портрет 14.
Оказалось, что маменька не только писала Татьяне Федотовне обо мне, но
даже уже получила от нее ответ, и ответ этот приложила к сво-ему письму ко
мне. В этом письме к маменьке милая старушка выражала страстную заботу обо
мне и просила маменьку строго наказать мне, что-бы я непременно побывал у
нее. Найти ее нетрудно: в Троицком пере-улке, дом "енарала" Прянишникова
известен всему Питеру, а во дворе, если он пройдет до кухни, то там всякий
из дворовых проводит его к ней.
Складывалось как по-писаному. Прошедши, почти не заметив, свою длинную
дорогу от Малого проспекта Васильевского острова по Невско-му проспекту до
Троицкого переулка, я скоро нашел мощеный чистый двор большого барского
дома.
Вот я и в светлой, блистающей чистотой белых стен кухне; мозаич-ный пол
до того гладок, что с непривычки скользко ходить по такой кух-не. Начиная с
дворника, который с особенной лаской провел меня к подъездику кухни, все
служащие обоего пола глядели на меня участливо, и в высокой кухне, по
приглашению поваров, я уже сидел на табурете. пока Татьяна Федотовна из
женской половины кастелянши спешила ко мне.
Я никогда еще раньше не видал такого количества кастрюль красной меди,
расставленных высоко на полках, и в образцовом порядке — по ран-жиру.
Огромные белые изразцовые плиты, котлы...
Вот бежит и Татьяна Федотовна. Ее лицо здесь показалось мне неж-нее,
чем у нас, во время ее странствия. У Рембрандта есть в Эрмитаже точь-в-точь
такая старушка 15. Идеальная чистота костюма культивируется только самыми
богатыми домами.

Сейчас же прекрасным русским языком она обласкала меня, с упре-ками,
что я до сих пор не побывал у нее. Появился на деревянном сто-лике без
скатерти тот особенный кофеек и те вкуснейшие сливки, кото-рых вкуса не
знают даже самые именитые и богатейшие господа; при-несена мальчиком еще
дымящаяся саечка, печеная на соломке, и вот мы сидим и мирно вспоминаем нашу
Осиновку, наш гороховый кофей, так как в Чугуеве не пьют и не умеют даже
заваривать этот иностранный напиток — настоящий; у нас даже кофейник был
Татьяны Федотовны, который она носила с собою в ранце, а своего в заводе не
было.
Когда в конце беседы я стал не без страха расспрашивать ее о про-текции
у генерала Прянишникова, она не только не смутилась, но даже как будто
обрадовалась своей важной задаче — доложить обо мне "ена-ралу" — и
сказала, чтобы я опять наведался к ней, не откладывая да-леко.
¶134§
Скоро я получил от нее письмо по городской почте. Она уведомляла меня о
дне, когда я должен был быть у нее в половине десятого утром, как приказал
"енарал".
Чтобы не опоздать, я явился раньше девяти часов, и мне показалось, что
я очень долго ждал, пока лакей сверху не позвал меня следовать за ним.
Мы долго шли по длинным узким коридорам, заставленным больши-ми
дорожными сундуками, поднимались по маленьким лестницам с кру-тыми
поворотами и, наконец, остановились в большой передней, где сидели два
черноусых курьера в форме почтальонов. (Прянишников был министр почт.) Из
этой комнаты меня перевели в соседнюю, тоже боль-шую комнату и здесь указали
ждать его превосходительства.
Оттого, что я рано встал, сделал немалую проходку, от ожиданий и всех
таинственных переходов в лабиринте коридоров мне сделалось до того
беспокойно, что меня начинало лихорадить и руки у меня были мокры от
волнения, Я не смел сесть и не без дрожи ждал генерала.
Пасмурное утро разыгрывалось, солнце осветило и окна и пол. Ах, вот из
дальней двери вышла, как-то продвигаясь, высокая фигура сано-витого старика
в темно-голубом длинной халате с красными отворотами; он держал в руке
сигару, и ее голубой дым стал облачками переливаться в солнечных лучах,
идущих косо через всю комнату. В этих облачках и с запахом ароматической
сигары этот бритый старик показался мне ка-ким-то высшим существом.
Он ласково смотрел на меня и протянул руку...
Мне показалось, что это существо не говорит на нашем языке. Рука его
была так чиста и красива, что я невольно приложился к ней, как
при-кладываются к руке благочинного или архиерея, как мы в детстве "били
ручку" дяденькам и тетенькам нашим и всем гостям. С этого момента я как
будто потерял сознание. Он что-то говорил, о чем-то спрашивал; я ничего не
помню, чувствовал только, что это существо полно добра ко мне. Но, когда он
опять, прощаясь, протянул мне руку, я бросился цело-вать полу его атласного
халата и у меня фонтаном брызнули слезы.
Чудесный запах ароматической сигары и тонких духов можно срав-нить
разве с какими-нибудь роскошными яствами рая. Я вышел. И во всех темных
переходах обратной дороги я чувствовал неудержимые слезы в глазах и спазмы
сладкого волнения... Он обещал внести за меня плату в Академию художеств...
— Ах, вы опять?-- сказал мне с кислой досадой Ф.Ф. Львов, когда я
пришел заявить, что выдержал академический экзамен и что генерал Прянишников
обещал заплатить за меня академическую плату. — Да, плата внесена; да ведь
я для вашей же пользы советовал вам хорошенько подготовиться в рисовальной
школе. Увидите, забьют вас на сотых но-мерах.
¶135§
Но я был в величайшем восторге и в необыкновенном подъеме. Дол-жен
признаться: самую большую радость доставляла мне мысль, что я могу посещать
и научные лекции настоящих профессоров и буду вправе учиться всем наукам.
В Академии, в инспекторской, я сейчас же списал расписание всех лекций
по всем предметам и горел нетерпением поскорей услышать их. Лекции были не
каждый день (об этом я уже жалел) и располагались: по утрам от восьми до
девяти с половиной часов (еще темно было — при лампах) и после обеда от
трех до четырех с половиной часов. Особенно врезалась мне в память первая
лекция. Я на нее попал случайно: чита-лась начертательная геометрия для
архитекторов.
Пришедши почти ночью с Малого проспекта при горящих фонарях и
добравшись по едва освещенным коридорам до аудитории, где читалась
математика, я был поражен тишиною и полутьмою. Огромная камера не могла быть
хорошо освещена двумя висячими лампами: одна освещала кафедру, профессора и
большую черную доску, на которой он чертил гео-метрнческие чертежи, другая
освещала скамьи. Я поскорей сел на пер-вое свободное место — слушателей
было немного, и это еще более увели-чивало тишину и темноту. У бритого
профессора в мундире с пуговицами был приятный голос. Он твердою 4 походкой
сходил с кафедры, подхо-дил к доске и так энергично чертил,что,мел ломался и
отскакивал ку-сочками даже на пол. Звонким голосом профессор повторял часто
одно и то же.

— Катет равен гипотенузе, умноженной на синус противолежащего угла или
на косинус прилежащего. Запишите себе эту формулу — я буду спрашивать на
экзамене, и она имеет значение для дальнейшего чтения моего курса.
— "Хорошо, — подумал я, — что я захватил тетрадь*.
И я записал несколько раз повторенную профессором Томасом (по-том я
узнал его фамилию) формулу, и до сих пор мне слышится ясно его голос и
определенное звонкое выкрикивание каждой фразы, с ударе-нием в конце —
"тангенса, котангенса...".
Я страстно любил скульптуру и по окончании лекции пошел в скульп-турный
класс. Было уже совсем светло, и в огромном классе, окнами в сад, было
совершенно пусто — никаких учеников.
— А мне можно лепить? — спрашиваю я у заспанного служителя.
— Так ведь вам надо все приготовить. Что вы будете лепить? — от-вечал
он с большою скукой.
— Да вот эту голову, — указал я на кудрявую голову Антиноя.
Ра-зумеется, я ни минуты не верил, что вот так сразу я и лепить могу.
"Разумеется, прогонят еще",-- думаю, но сторож, кажется, человек доб-рый. Я
уже к нему с самой заискивающей лаской обращаюсь и прошу, чтобы он устроил
мне все.
¶136§
— Ну, на чаечек будет с вашей милости? Уж, я постараюсь: надо глины
принести.
Я обрадовался, что у меня был двугривенный,-- сейчас же ему; он
повеселел, оживился, спросил:
— А где вас устроить? Выбирайте место.
Мигом подвинул он гипсовую голову Антиноя, поставил мне станок и пошел
за глиной.
В это время вошел высокий курчавый молодой человек * в каком-то мундире
— я не знал, что это был академический,-- подошел к своему станку и стал
снимать мокрые тряпки со своей работы. (Это был торс Лаокоона, — конечно,
все это я узнал впоследствии; торс ученик лепил в небольшом размере.) Он
достал пульверизатор, опрыскал свою глину, вытер стеки и стал маленькими
кусочками налепливать очень методично возвышеньица на мускулах своего торса.
Я подошел к нему.
Но служитель принес мне целый мешок глины, я с радостью бросился к ней
и испытал великое счастье — работы лепки. Жаль, что приходилось все вновь и
вновь перелепливать — голова клонилась на сторону и глина ползла. Я не мог
еще установить правильно пропорций общего, бросался на детали; тут я
удивлялся глине — как она может дивно, жизненно и сочно трепетать от
прикосновения пальцев!..
Счастливый день! Я забыл весь мир, был мокр насквозь, и только
служитель напомнил мне, что скоро три часа, он будет закрывать класс, и не
пора ли мне на какую-нибудь лекцию? Стало темнеть.
Я встал в семь часов утра и после своего чая с черным хлебом был сыт на
весь день... Поднявшись во второй этаж, я увидел на одной двери надпись:
значилось, что здесь читается — и, следовательно, сейчас нач-нется, —
лекция всеобщей истории. Я вошел с благоговением. Амфитеат-ром поднимающиеся
скамьи были уже полны сидящими учениками, че-ловек около ста. Сидели минут
двадцать, пока, наконец, придерживая гладкий парик, профессор с острым
бритым лицом, особой походкой учителя, склоняя голову на правый бок, взошел
на кафедру. Монотонным голосом он тягуче, как сквозь сон, стал продолжать
книжным языком объяснение египетских папирусов, найденных в гробницах мумий.
Я на-прягал все усилия понять его и вдруг почувствовал, что слабею и меня
неудержимо клонит сон. Я таращу глаза, подымаю брови, стараюсь бод-ро
держаться на скамейке перед партой, но как будто кто сковывает меня
летаргией. Я тяжело клоню голову на сторону или опускаю нос на самые руки с
тетрадью над партой. Хорошо, что профессор далеко от меня и
* М. М. Антоко л ьский, впоследствии знаменитый скульптор. Более
подроб-ный рассказ об этой встрече Репина с Антокольским см. на стр. 440.
¶137§
сам тоже как будто засыпает; несмотря на весь интерес к тем
древно-стям, какие он сейчас ставит перед нами, я не могу вникнуть.
Незнако-мый сосед мой — ученик — невольно улыбается, глядя на мое
засыпание. Я встряхиваюсь, оправляюсь и стараюсь вслушаться в чрезвычайно
ин-тересное ученое сообщение, но — о ужас! — ничто не спасает меня: опять,
позабыв всякую совесть, я клюю по-прежнему...
Очнулся. Уже шумели и выходили; была половина пятого; в пять часов
начнется рисовальный класс. "Эх, хорошо бы теперь выпить чаю",-- думаю я, но
до квартиры далеко — раньше получаса не дойти. По кори-дору во тьме я
добираюсь до гардеробной, где уже толкаются ретивые уче-ники, не желающие
пропустить ни одной минуты в рисовальном классе от пяти до семи часов, пока
продолжается класс.
У двери, пока ее отворят, самые прилежные стоят уже, прижавшись к ней,
чтобы первыми войти к своим номерным местам. Дождались: за-нял и я после
других какое-то место — уже после 150 номеров.

Стояла голова Александра Севера. Ученики всех трех классов,
раз-местившись на круглых амфитеатрах поднимающихся скамеек, сидели полных
два часа так тихо, что отчетливо был слышен только скрип ка-рандашей (ну
точно кузнечики трещат), да разве шумели, когда кто-нибудь вместо тряпки
стряхивал с рисунка уголь своим же кашне с соб-ственной шеи.
Ну вот и класс кончен, за пять минут до семи звонят; все бросаются к
сторожу, стоящему у выходной двери с большим полотенцем у огром-ной чашки
воды, моют черные от карандашей руки и быстро вытирают грубым полотенцем;
скоро оно стало уже темно-серым и мокрым. Еще бы! — вместо мыла берут
кусочек серой глинки, которая тут же положена на черепке предусмотрительным
сторожем.
Полон счастья и тепла, вдыхая свежесть улицы, я выхожу на воздух. Вот
дивный день: от семи часов утра и до семи вечера я был так полно и так
разнообразно занят любимыми предметами. И ведь сыт совершен-ио; но, конечно,
у себя теперь я буду упиваться чаем и прикусывать под-жаристыми черными
ломтями, которые, надеюсь, милая старушка согреет мне в какой-нибудь печке;
а если нет, то ведь их можно положить на самоварчик, и они мигом нагреваются
и будут аппетитно хрустеть на зу-бах... У меня есть еще "Илиада" в запасе —
что-то там? Все это время я был в таких хлопотах, что еще не удосужился
вчитаться в эту старину...
У себя я долго наливался бесконечным количеством горячего чаю; дошел до
полного блаженства, и мне захотелось написать благодарствен-ное письмо
генералу Прянишникову: ведь это он дал мне возможность посещать Академию
художеств.
Но я развернул "Илиаду". Чтобы как-нибудь не капнуть чаем на чужую
книгу, я перебрался подалыпе от самовара. Так вот книга, кото-рую, сказано,
непременно надо знать всякому образованному человеку...
¶138§
Но что это? Я ничего не понимаю: что это? О чем это? Читаю, читаю,
читаю и все думаю совсем о другом: всплывают разные моменты дня. разные
лица, глина... Ах, мои Антиной! Вот досада и жалость! Сначала как хорошо
вышли у меня его глаза и губы, потом кудри... И вдруг заме-чаю, что все это
поползло книзу: глина была мягкая еще и не могла дер-жаться на шее; добрый
служитель принес мне палку и посоветовал вста-вить в голову вместо каркаса;
пришлось сломать всю работу... Но что же я? А книга? О чем я читаю? Нет,
ничего не понимаю... Но как меня клонит ко сну!.. Глаза слипаются, и голова
клонится так же, как на лек-ции, на книгу, на руки... Да ведь спать еще рано
— половина десятого, еще можно почитать... Попробовал еще и еще — никакой
возмощности, ничего не понимаю, засыпаю и засыпаю летаргически... Надо лечь.
Проснулся я в пять часов утра: полная тишина, весь дом спал еще. Ах да,
надо написать генералу. Благодарностью ему я полон через все края. И я писал
как мог, горячо, чуть не со слезами умиления благодарил его за счастье,
которое он мне доставил: особенно лекции профессора мне казались всегда
недосягаемым для меня по своей возвышенности миром знания — науки; я просто
писал ему, что с раннего утра до позднего ве-чера я занят и благословляю
его,
На конверте я написал: "Действительному статскому советнику* (кажется,
так говорил мне Александр Дмитриевич его титул). Я, по своему
провинциализму, ошибся, и это принесло мне пять рублей. Письмо мое по
городской почте скоро дошло до маститого сановника; я уже на третий день
утром был разбужен курьером от министра почт. Испуган ный, я вышел в
переднюю, где великолепный усач, вроде черногорского каваса, подал мне пакет
с надписью: "От действительного тайного со-ветника" (ах я, телятина!) В
конверте без всякого письма была вложена пятирублевая бумажка,
Добрый усач смотрел ласково, без презрения ко мне и попросил меня
расписаться в книжке, где лежало письмо...
Кто-то говорил, что по прислуге можно всегда безошибочно судить о
господах. Так, у Прянишникова, начиная с Татьяны Федотовны, которая была со
светлым ликом святой, и все служащие в огромном барском доме чем-то
напоминали самого вельможу Прянишникова: я не могу забыть его ласковых глаз;
в голубом аромате драгоценной сигары, освещенный солнцем по краям голубого с
красным шлафрока, он светился любовью и добротою.
Когда я, удосужившись, навестил свою благодетельницу, она даже попеняла
мне, что долго не шел. Она уже беспокоилась: генерал после меня призывал ее
и сказал:
— Татьянушка, мне твой малороссианец очень понравился, скажи ему,
чтобы он принес мне показать свои академические рисунки. Я хочу ви-деть его
успехи,
¶139§
¶АКАДЕМИЧЕСКИЕ ЛЕКЦИИ§
¶1864-1865§
Это был медовой год моего счастья.
За долгие годы мечтаний, стремлений, отчаяния, я, наконец, попал в
же-ланную среду и мог учиться обожаемым предметам.

Сразу и крепко приковал меня курс научный. По уставу 1859 года, научный
курс Академии художеств продолжался шесть лет; делился он на три курса (по
два года в каждом курсе).
На лекциях, которые я посещал без пропусков на всех трех курсах, я
познакомился с кружком подходящих товарищей.
Это все еще были безусые юнцы с тетрадками в портфельках; у них еще
были свежи в памяти гимназии, где они не окончили курса из-за Академии
художеств, для которой требовалось только четыре класса.
К сожалению, почти все они готовились в архитекторы. Курс по
мате-матике и дальнейшее прохождение архитектуры требовали непременно
установленных экзаменов и обязательных репетиций по специальным предметам. У
живописцев всегда была какая-то "водобоязнь" обязатель-ного образования и
изучения научных предметов, и потому в нашем круж-ке, состоявшем из
одиннадцати человек, живописцев было всего три чело-века. Они все стремились
в вольнослушатели, где ничего, кроме искусства, не требовалось.
Шестов, Лантваген, Иванов, Курзанов, Соколов, Англичаниянц, Дзег-цевич
и другие готовились в архитекторы.
Трегубов, Макаров и еще некоторые были живописцы.
Сближению нашему способствовал профессор истории Сидонский. Он смотрел
на дело образования серьезно и в продолжение трех лет не мог окончить лекций
об одном Египте. Между архитекторами это вызывало большой ропот и на
репетициях ученики всегда спорили с профессором. доказывая полную
невозможность приготовиться к его экзаменам: они брали для изучения самые
полные исторические труды и не находили там читанного им на лекциях,
— Записывайте мои лекции,-- звонко и желчно выкрикивал Сидон-ский.--
Не мое дело — приспособляться к вашим практическим требова-ниям. Или
Академия художеств есть высшее учебное заведение, как я по-нимаю, откуда
художники должны выходить образованными людьми, или это есть среднее учебное
заведение, и тогда кончившие здесь живописцы, образованием своим не выше
обыкновенного маляра, пишущего вывески, не должны пользоваться привилегиями
высшего учебного заведения, при-равниваемого к университету.
¶140§
Дружно с тетрадками сидели мы на первой скамейке, поближе к
про-фессору, и писали, писали, как могли скорее.
Собирались мы сейчас же после лекций у кого-нибудь из товарищей. Там
прочитывались заппски наши за профессором, и тот, кто умел бойко и грамотно
записывать, восстанавливал по нашим запискам всю лекцию под прочитанное; ее
переписывали — или каждый себе, или в двух-трех экземплярах. Тогда по этим
нашим запискам мы и готовились к репети-циям сообща — кто-нибудь читал
вслух, а конспектом дома у каждого были его личные записки.
Большею частью мы собирались у Шестова. Мы любили его за его
бесцеремонную ласковость.
— Да что это, черти! Приносите к чаю свои булки, я не могу вас
уго-щать всякий раз. Моей отцовской стипендии из Воронежа, двадцать руб-лей
в месяц, едва-едва хватает на одного меня.
Были люди даровитые, бегло и бойко учились; таким был Яша Ланг-ваген:
красивая головка со светлыми кудрями, большие голубые глаза, и звонкий,
почти детский голосок так симпатично звучал на наших приго-товлениях, и
легко запоминалось читанное им вслух. Почти все мы тогда забалтывались
башлыками и заворачивались пледами поверх пальто. И я, как сейчас, вижу
живописные локоны Лангвагена, выбивавшиеся из-под его башлыка.
У всякого из нас были излюбленные профессора. Сидонского, кажется,
только я один ставил высоко и уважал вовсю; другие его ненавидели и
изображали в карикатурах, как он сам засыпает на своих лекциях; это не было
выдумкой. Самое большое впечатление производили лекции Гримма. Он читал
ордера *.
Утром на улицах горел тогда еще фотоген — американский свет-свет-свет,
как над ним смеялись газеты: он светил так тускло, что нельзя было разобрать
даже вывески над лавкой.
В академпческих коридорах было еще темнее: только в начале да в конце
коридора светилась точка у стены, а посредине огромного узкого пространства
приходилось шагать, высоко поднимая ногу, чтобы не споткнуться о
какое-нибудь полено, оброненное истопником. Коридор был наполнен газами,
едко лезущими в нос и в глаза. Почти ощупью доби-раешься до аудитории:
архитектура. Тут еще и тишина прибавляла та-инственности. А самым
таинственным явлением был профессор Гримм. Молодое еще, красивое с острым
носом лицо его было обрамлено глад-кими седыми волосами. Рассказывали, что
он поседел в одну ночь,
* То есть теорию ордеров архитектуры. Ордер — порядок сочетания
определен-ных типов колонн с антаблементом (верхним горизонтальным
перекрытием колонн. отдельные части которого носят название "архитрав",
"фриз", "карниз").

¶141§
когда ему пришлось бежать из-за границы, где рухнул мост, который он
строил.
Вот высокая, стройная фигура Гримма с острым, длинным мелом в пальцах
правой руки; он ходит таинственно и тихо все по одному направ-лению — от
кафедры к доске и обратно. Останавливается перед доской, долго, чисто и
отчетливо чертит какой-нибудь гзымс * из классических ордеров — римский или
греческий, — вычерчивает особо параллелограм-мами схему размеров карниза,
фриза и архитрава, делит их равными полудюймовыми линиями и методически
повторяет монотонно: "Кар-низ относится к фризу плюс архитрав, как минор к
майор, т.е. как мень-шая к большей части",-- потом перебирает детально
части гзымса в отношениях золотого сечения**: пять к трем, восемь к
тринадцати, три к пяти. Черчение ордеров наизусть было обязательно и для
живописцев.
Все мы обожали Лаврова, профессора физики и химии, посмеивались над И.
И. Горностаевым, который пересыпал свои лекции истории изящ-ных искусств
смехотворными анекдотами и мимическими движениями, ко-торые он проделывал,
взбираясь на пирамиду Хеопса в Египте. Очень боялись Томаса, профессора
математики, и Малышева, профессора ме-ханики,
Малышев ходил на деревяшке и свирепо выкрикивал у черной доски, бросая
убийственно грозные взгляды в нашу сторону:
— Силы обратно пропорциональны плечам рычага!.. Но это я вам только
говорю-у-у! А это я вам докажу-у-у!
Тут на последней фразе голос его поднимался до командирского крика
перед эскадроном, а косой глаз, обращенный в нашу сторону, совсем
выка-тывался из орбиты; при этом он немного пришепетывал.
Самые полные по численности слушателей были лекции Эдуарда Эвальда по
русской словесности. Он был очень симпатичен и прекрасно читал. Любимыми
авторами его были: Гоголь (он много читал из "Мертвых душ") и С. Т. Аксаков
("Добрый день Степана Михайлови-ча Багрова" не раз повторялся им). И он
сознавался сам не раз: "Ведь вот по дороге к Академии я намеревался читать
вам из "Илиады"" Гомера, а здесь, случайно развернув книгу Гоголя, не мог
оторваться от него".
На третьем курсе бывали ученики, уже закончившие художественное
образование, и только обязательство научного ценза заставляло их про-
* Г з ы м с — карниз.
** Излюбленный принцип членения архитектурных масс в древности и у
италь-янцев эпохи Ренессанса, согласно которому целое так относится к
большему, как; большее к меньшему.
¶142§
должать учиться и сдавать репетиции; им было уже под тридцать и за
тридцать лет.
Хорошо запомнилась мне фигура Макса Месмахера: он брил лицо, а густая
шевелюра была, как у Рубинштейна. У третьекурсников лица были так серьезны,
что я боялся с ними знакомиться; притом же я бывал у них зайцем — только
когда у нас не было почему-нибудь нашего про-фессора, а это, к сожалению,
случалось частенько и даже с милым Эваль-дом. Бывало, сидим-сидим,
ждем-ждем, некоторые начинают петь, — а пели у нас недурно. Этим особенно
отличался Волков (брат нашего пере-движника Е.Е. Волкова — Александр). У
него был недурной сладкий тенор, и он пел с болыпим чувством ("Скажите ей" и
другие романсы); в пятом часу темнело, ламп еще не зажигали, если дело
подвигалось к весне, и голос Волкова в сумерках был очарователен,
Я был вольнослушателем. Вывешено было объявление от инспектора, что
вольнослушатели, желающие перейти в ученики, в конце августа и начале
сентября могут держать вместе с учениками экзамены прямо на второй курс. Эта
перспектива меня так обрадовала: быть равноправным учеником, ничего не
платить! Я отложил все и готовился, готовился. Все шло хорошо: я учился с
удовольствием и знал требуемое по дрограмме назубок. Из геометрии на первом
курсе требовалась только лонгиметрия. Я бывал и на лекциях все того же
Томаса. Все теоремы знал превосходно, по запискам, слово в слово. Но я был
невежественно смел по-провин-циальному и самоуверен уже и умен, как истый
провинциал. Например, в геометрии доказательства мне казались совершенно
ненужными, и я их выбрасывал. Что же тут доказывать? Дело так ясно, что
прямо смешно притворяться и требовать доказательств!
В день экзамена у Томаса собралось много учеников: кто
переэкза-меновывался, кто, как и я, держал за первый курс лонгиметрию во
вто-рой курс.
Томас подошел и ко мне. "На горизонтальную линию опустить
пер-пендикуляр", — отзвонил он мне и отошел к другим. "Какая прелесть,
какая легкая задача",-- думаю я. Вычертил чисто, жду профессора.
Через некоторое время, после осмотра других учеников с их задачами,
Томас подходит ко мне.
— Доказательства! — говорит он повелительно и смотрит на меня своим
серым непроницаемым взором, как будто думает о другом.

— Да ведь это так ясно, — бойко отвечаю я и кротко, с достоинством
смотрю ему в глаза.
Его отозвал кто-то из экзаменующихся. Я опять жду. Вот опять То-мас
подходит:
— Ну, что же вы стоите, напишите доказательства. — И он опять отошел
к другим.
Я опять жду. "Вот досадно, думаю, отрывают".
¶143§
Томас подходит в третий раз.
— Доказательства! Доказательства! — выкрикивает он мне, как глу-хому.
— Ну, говорите доказательства.
— Да ведь это так ясно, что здесь и доказывать нечего, — уже
по-корно, но стойко мямлю я.
Его серые глаза увеличились втрое, он обдал меня презрительным,
уничтожающим взглядом.
— Вы понятия не имеете о геометрии! — как-то даже прошипел он;
подошел к моему экзаменному листу и твердо прочертил единицу.
Только тут я понял, что дело мое пропало. Однако же я экзамено-вался у
других профессоров: по всеобщей истории, по истории изящных искусств, закону
божию, русской словесности, психологии — и у всех по --лучал по четыре и
даже по пять баллов. Вот было огорчение! Главное, опять надо платить
двадцать пять рублей!
По рисованию у меня шло прекрасно. Предсказание Ф. Ф. Львова не
сбылось. На первом же экзамене стояла голова Юпитера, и я получил четвертый
номер, следующий месяц — Александра Севера — третий, а за Люция Вера меня
перевели в фигурный класс. Стояла фигура Герма-ника 16. И это было уже
совсем невероятным. Впервые вся фигура — я страшно боялся, робел; все
скромно вырисовывал, фона совсем не ту-шевал, тушевка деталей была у меня
весьма бледной, рисунок казался одним контуром; я думал уже: оправдается
угроза Львова — забьют на сотых!
Но каково же было мое торжество! Товарищи еще издали поздравили меня: я
получил за Германика первый помер.
И в эскизах — тогда темы задавали — я тоже шел хорошо; а за
пла-чущего Иеремию на развалинах Иерусалима я также имел номер первый.
Я все собирался пойти к помощнику инспектора IIолякову просить отсрочки
взноса платы двадцать пять рублей — вольнослушателя.
— Да ведь вы же записаны учеником первого курса, — объявил он мне. —
Кто из вольнослушателей не выдержал прямо во второй курс, того мы записали
на первый курс.
От этого счастья я бежал до квартиры как сумасшедший и напугал
хозяев... Мне пришлось зато уже методически слушать курс Томаса, и я только
тогда понял, что значит доказать подобие треугольников, теорему Пифагора и
т.п. А у Эвальда я всегда получал по пятерке: он был, впро-чем, очень добр
и всем ставил удовлетворительные баллы.
Самое страдательное лицо был священник Илья Денисов. Он читал историю
церкви и закон божий, и на его лекциях царила пустота.
— Да вы хоть по очереди ходите! — резонно обижался он. — Что же я
буду читать лекции пустым партам?!
На своих лекциях, которые он читал без всякого красноречия по своим
запискам, он почти к каждому слову прибавлял слово "как бы".
¶144§
¶VI§
¶ЭСКИЗЫ§
В журналистике и вообще в интеллигентных кругах утверждали, что старая
наша Академия художеств не признает ничего, кроме псевдоклас-сики, и
неспособна понять ничего нового.
Мы, ученики по новому уставу, были полны отрицанием стариков и особенно
не переносили задаваемых тем; о вредном их влиянии на разви-тие нашего
искусства было написано тогда очень много полемических ста-тей в разных
журналах и газетах. Однажды даже сам маститый Бруни '7 выступил в защиту
академической системы, так как он не мог переносить нападок журналистов,
весьма мало понимающих искусство: "Оставьте нас делать свое дело и займитесь
всякий своим".
Но справедливость требует сказать, что все мало-мальски
художест-венное, если оно носило отпечаток новизны и оригинальности,
стариками беспристрастно поощрялось и награждалось.
Каждый месяц на экзамене академических эскизов на заданные темы
выставлялось около сотни эскизов, причем, разумеется, выдающиеся, по мнению
Совета, эскизы награждались и лучшими номерами и даже меда-лями на третных
экзаменах. Эти эскизы по решению Совета отбирались особо и предлагались к
более серьезной обработке их авторами. Такие отобранные Советом композиции
уносились в инспекторскую, и там авторы через инспекцию получали их с
замечаниями Совета.
Но после выхода тринадцати конкурентов отрицание системы зада-вания тем
приняло уже такие размеры и так глубоко проникло в учениче-ские массы, что
стали даже появляться карикатуры на самые задания, на покорных учеников и на
самих профессоров. Такие произведения, часто неприличной марки, также
уносились в ипспекторскую, и авторы выслу-шивали уже резкие замечания и
предостережения от начальства, далеко не поощрительные.

Однажды была задана тема: "Ангел смерти истребляет первенцев
еги-петских". Под влиянием отрицания я задумал передать этот сюжет с
сугу-бой реальностью.
Была, разумеется, изучена обстановка роскошных спален царевичей Египта:
кровати их ставились на платформах из нескольких ступеней... И вот я
вообразил, как ночью ангел смерти прилетел к юноше-первенцу, спящему, как
всегда, нагим, схватил его за горло, уперся коленом в живот жертвы и душит
его совершенно реально своими руками.
Мои эскизы не раз уже замечались товарищами, и этот при появле-нии
вызвал большой интерес, но многие повторяли: "Однако за это до-станется;
эскиз, наверно, снимут и унесут в инспекторскую"".
Так и случилось. Целая серия эскизов (штук семь) была снята, и мои в
числе их. Надо было идти к инспектору — выслушать объяснение
¶145§
и назидание. Самое большое наказание для меня было бы, если бы меня
перевели в вольнослушатели. Я побаивался даже идти к инспектору и от-
кладывал.
Наконец прихожу. Помощник инспектора Александр Петрович Поля-
ков встретил меня ласково. "3абыл", думаю.
Выкладываю приготовленную фразу вопроса о моем эскизе, снятом с
экзамена.
— А разве вы не знали? Совет заинтересовался вашим эскизом, и вам
разрешается обработать его на медаль. Вот он. Ну конечно, вы переком-понуете
слишком реально трактованную сцену. Ведь это дух, ангел смер-ти, зачем же
ему так физически напрягать свои мускулы, чтобы заду-шить, — достаточно
простертых рук. Но вы сами обдумайте, вы совер-шенно свободны трактовать,
как хотите, как вам представляется. Я только передаю вам мнение Совета.
Совет очень одобрил тон эскиза и
общее.
"0бщее" тогда ценилось.
И я выполнил этот эскиз и получил Малую серебряную медаль (оба
эти эскиза сохранились у меня) 18.
В это время я уже показывал Крамскому свои академические работы. Вся
артель удивлялась либерализму Академии и ее терпимости. "Впрочем, господа,
— сказал при этом кто-то из артельщиков, — Совет кое-что смыслит: правда,
тон эскиза хорош". "Да притом же, — прибавил кто-то, — будем справедливы:
оригинальность Академия всегда отличала". ""Вспомните Пескова, даже
Чистякова",-- прибавил кто-то. "3ато уж не вспоминайте Иванова",-- произнес
Крамской с глубокой иронией. "А Мар-кову 19,-- расхохотался Ф. Журавлев,--
ведь дали же профессора в долг,-- никогда не отдаст: поздно теперь Колизею
Фортунычу".
Вообще с этих пор мне повезло. После экзамена, когда залы были
на-полнены учениками всей Академии, массы галдели перед работами и
перебегали от одной к другой, я частенько видел целую толпу перед сво-ими
эскизами и рисунками. Этюдов с натурщика масляными красками я написал очень
мало, всего шесть этюдов. Весь день заниматься в Акаде-мии я уже не мог: для
существования надо было исполнять кое-какие за-казишки, бегать на уроки. Но
этюды мои, за исключением первого, бы-вали всегда удостаиваемы близких
номеров, и я скоро был награжден Малой и Большой серебряными медалями, что
давало право выступать
на конкурс.
Один мой этюд сейчас находится у графа И. И. Толстого. По смерти
заслуженного натурщика Тараса наследники распродали его художест-венные
сокровища, собиравшиеся им всю жизнь. Мой этюд изображает самого Тараса
спиной. И, увидев его еще недавно, я удивился: отчего мой этюд не удостоился
быть оставленным в оригиналы? Тарасу я усту-пил его за чистый холст для
следующего этюда20.
¶146§
¶VII§
¶СТАРАЯ АКАДЕМИЯ§
В середине шестидесятых годов Академия, по сравнению с теперешней была
более свободной, более грязной, закоптелой, душной и тесной от раз-нородной
толпы учащихся. В рисовальных классах номерованных мест не хватало, ученики
сидели даже на поленьях, кое-как положенных у самого пьедестала натурщика.
По винтовой каменной лестнице, темной и грязной (в левом углу, с
Четвертой линии Васильевского острова), поднимались в низкую, со сво-дами,
антресоль, служившую нам шинельной, едва освещенную фотогеном, с нишами и
темными закоулками. Живописность камеры дополнялась раз-нообразием одежд и
лиц, сновавших в разных направлениях.
Кого только тут не было!
Были и певучие хохлы в "киреях з вiдлогами" *, мелькали бараньи шапки,
звучал акцент юга. Попадались и щегольские пальто богатых юношей и нищенские
отрепья бледных меланхоликов, молчальников, дер-жавшихся таинственно в
темных нишах. Посредине, у лампы, слышен громкий литературный спор,
студенческая речь льется свободно: это студенты университета, рисующие по
вечерам в Академии художеств. По углам — робкие новички-провинциалы с
несмелым шепотом и виноватым видом. А вот врываются две изящные
аристократические фигурки, слы-шатся французские фразы и разносится топкий
аромат духов,
Необыкновенно приятна была эта свежесть озона в спертом воздухе
гардеробной. В длинных академических коридорах нестерпимо ел глаза острый
запах миазмов от удобств старого закала: коридоры еще не были разгорожены,
как теперь.

Во всех коридорах дуло со двора; кругом веяло холодом и вонью, но
прилежание учащихся было образцовое. У двери рисовального класса еще за час
до открытия стояла толпа безместных, приросши плечом к самой двери, а
следующие — к плечам товарищей, с поленьями под мыш-ками, терпеливо
дожидаясь открытия.
В пять часов без пяти дверь отворялась и толпа ураганом врывалась в
класс; с шумным грохотом неслась она в атаку через препятствия, через все
скамьи амфитеатра вниз, к круглому пьедесталу под натурщика, и закрепляла за
собой места поленьями.
Усевшись на такой жесткой и низкой мебели, счастливцы дожидались
появления натурщика на пьедестале. Натурщиц тогда и в заводе не было. Эти
низкие места назывались "в плафоне" и пользовались у рисо-вальщиков особой
симпатией. Рисунки отсюда выходили сильными,
Кирея з вiдлогою — суконный плащ с капюшоном (укр.).
10*
¶147§
пластичными, с ясностью деталей. Поленов очень любил "плафон" и всегда
отдавал не имевшему места свой номер в бельэтаже для номеров первого десятка
(которые он получал). На скамьях амфитеатра полу-кругом перед натурщиком
сидело более полутораста человек в одном натурном классе. Тишина была такая,
что скрип ста пятидесяти каран-дашей казался концертом кузнечиков, сверчков
или оркестром малайских музыкантов. Становилось все душнее. Свет от массы
ламп сверху, освещая голубоватой дымкой сидевшие в оцепенении фигуры с
быстро двигавши-мися карандашами, становился все туманнее. Разнообразие
стушевывалось
общим тоном.
Рядом, плечом к плечу с лохматой головой юнца в косоворотке сидел
седенький генерал в погонах; дальше бородач во фраке (красавец ху-дождик с
эспаньолкой), потом студент университета, высокий морской офицер с
окладистой бородой; повыше целая партия светловолосых вяти-чей, полная дама
— тогда еще большая редкость в Академии худо-жеств, большеглазые грузины,
армяне, казачий офицер, чопорные нем-цы с иголочки, в стоячих воротничках, с
прическами а lа Сароиl.
А вот и знаменитости натурного класса; все знают их имена: Макси-мов,
Бобров, Дамберг. Максимов эффектно выделяется копною светлых вьющихся волос,
как у ацтека. Дамберг — бесцветная личность; Боб-ров — губастый брюнет с
чувственными глазами. Во время перерыва за их спиной стоит толпа жадных
зрителей.
Максимов уже выставлял картину на выставке. Дамберг рисовал одни
контуры и получал первые номера, а Бобров эффектно освещал белым карандашом
на тонной бумаге и французским карандашом с растушкой снльно тушевал фон и
тени. Конопатка была уже брошена; рисунков до-мой не отпускали; вместо
конопатки работала тряпка. По энергичной подготовке общих форм полутоны
сильно втирали тряпкой, тени усили-вались французским карандашом, а блики
вытирали резинкой; прием был твердо выработан. Но виртуозность и манерность
вообще считались паклонностью к разврату в искусстве и порицались строго.
Профессора даже Микеланджело считали барочным, Самые маститые ученики
Академии состояли в ней по старому уставу. Это значило, что они, платя
девять рублей в год, могли оставаться в ней до глубокой старости, не неся
никакой научной повинности. Некото-рые проработали уже по двенадцать лет и
дошли только до гипсо-фигур-
ного класса.
Все это был большею частью народ бородатый, длинноволосый, с проседью и
смелой русской речью. К искусству относились они по-род-ственному и
выдающихся талантов считали феноменами, вне конкурса.
— Ну-к что же! Ведь это, батенька мой, талант!
— Как же, из Харьковской — слыхали, хлебная сторона, чего уж... У
нас, брат, в Рязанской, вечный недород — далеко не уедешь.
¶148§
Нас, поступивших по новому уставу 1859 года, обязанных посещать лекции
по наукам и потому приходивших с тетрадками для записывания лекций, называли
гимназистами и весело презирали; счеты за номера по рисованию были только со
своими, а эти "кантонисты" все равно, мол, рисовать не научатся; за двумя
зайцами бегают, пауки изучают, — хими-
ки-смехи.
Мне особенно нравился Ефимов: огромного роста, бородатый, с ве-селыми
чувственными глазами, он, не стесняясь, грубо острил в кучке своих у дверей
вечернего класса; товарищи покатывались со смеху. Между вольнослушателями
было два круглых дурачка. Котовиков, например, даже говорить не умел и все
свободное время играл в шашки с дворни-ком под воротами, Друг его Иван
Яковлевич (фамилии мы не знали) го-ворил только два слова: "Надо пливыкать".
Маленького роста, косола-пый, угрюмый, с выпуклым лбом. Оба они очень
привязались к Ковалев-скому и писали даже лошадей в этюдном классе — грубо.
Профессоров ученики боялись как начальства и не знали как худож,--ников.
Профессора совсем не интересовались учениками и избегали вся-кого общения с
ними.

Добрее всех был немец Нефф. Как взлелеянный талант, он был оболь-щен
уверенностью, что все его боготворят. В вечернем классе он появлял-ся особо
торжественно и очень редко. Высоко неся голову, со звездой на груди,
выхоленный, он величественно проходил по верхней площадке над амфитеатром
рисующих. Розовые щеки старичка горели от восхищения собою, опущенные глаза
ничего не видели. Он кивал по-царски направо и налево, воображая, что по
сторонам шпалерами стоят ученики в немом удивлении от знаменитого Неффа21. А
те в это время, грязные, потные, смахивали уголь с рисунков шейными шарфами,
увлекаясь работой, и со-всем его не замечали.
Изучение искусства в Академии шло какой-то традиционной инерцией
вековечной методы, взятой с Запада; середина учащихся хорошо постигала на
экзаменах требования Совета и благополучно получала установленные медали и
звания.
¶И В А Н Н И К 0 Л А Е В И Ч КРАМСКОЙ§
¶ПАМЯТИ УЧИТЕЛЯ§
l
¶ЗНАКОМСТВО§
Имя Ивана Николаевича Крамскогоl я услышал в первый раз в 1863 году в
селе Сиротине, Воронежской губернии.
Там я в качестве живописца работал с прочими мастеровыми над
возоб-новлением старого иконостаса в большой каменной церкви. Мне было тогда
восемнадцать лет, и я мечтал по окончании этой работы ехать учить-ся в
Петербург. Мое намерение знали мои товарищи по работе и не раз рассказывали
мне, что из их родного города Острогожска есть уже в Пе-тербурге один
художник, Крамской. Несколько лет назад уехал он туда, поступил в Академию и
теперь чуть ли уже не профессором там.
Раз Крамской приезжал на родину, рассказывали они, одет был
по-столичному, в черном бархатном пиджаке, носил длинные волосы. И вся
фигура и какая-то возвышенная речь его казали в нем что-то совсем новое,
непонятное и чуждое прежним его знакомым и товарищам. Они почувствовали, что
он ушел от них далеко... Сестра одного из живопис-цев, сильно неравнодушная
к Крамскому еще до отъезда его в Петербург и все еще мечтавшая о нем, теперь
почувствовала большую робость пе-ред этим совсем новым столичным человеком и
не смела более думать о нем.
¶150§
— А ведь как странно, бывало, начинал, — вспоминали они. — В
маль-чиках он не был, ни у кого не учился и икон совсем не писал. Забежит,
бывало, к живописцу, попросит красок; что-то писал, что-то рисовал. Говорил,
кто видел, как-то особенно, по-своему, странно.
Приехавши в Петербург поздней осенью 1863 года, я только к зиме
поступил в рисовальную школу. К концу зимы меня перевели в класс гипсовых
голов, и здесь я узнал, что по воскресеньям в этом классе преподает учитель
Крамской2.
"Не тот ли самый?" — думал я и ждал воскресенья.
Ученики головного класса часто и много говорили о Крамском, по-вторяли,
что он кому когда говорил, и ждали его с нетерпением.
Вот и воскресенье, двенадцать часов дня. В классе оживленное волне-ние,
Крамского еще нет. Мы рисуем с головы Милона Кротонского. Голова поставлена
на один класс. В классе шумно... Вдруг сделалась полнейшая тишина, умолк
даже оратор Ланганц... И я увидел худо-щавого человека в черном сюртуке,
входившего твердой походкой в класс. Я подумал, что это кто-нибудь другой:
Крамского я представлял себе иначе. Вместо прекрасного бледного профиля у
этого было худое скула-стое лицо и черные гладкие волосы вместо каштановых
кудрей до плеч, а такая трепаная жидкая бородка бывает только у студентов и
учителей.
— Это кто? — шепчу я товарищу.
— Крамской! Разве не знаете? --- удивляется он.
Так вот он какой!.. Сейчас посмотрел и на меня; кажется, заметил. Какие
глаза! Не спрячешься, даром что маленькие и сидят глубоко во впалых орбитах;
серые, светятся. Вот он остановился перед работой од-ного ученика. Какое
серьезное лицо! Но голос приятный, задушевный, говорит с волнением... Ну и
слушают же его! Даже работу побросали, стоят около, разинув рты; видно, что
стараются запомнить каждое слово. Какие смешные и глупые лица есть, особенно
по сравнению с ним... Однако как он долго остается все еще у одного! Сам не
поправляет, а все только объясняет. Этак он всех не обойдет, пожалуй. А вот
наконец перешел к другому, и все за ним. Мне не нравится эта привычка
учени-ков глазеть на чужие работы и слушать, что кому говорит учитель; да и
времени мало для работы в классе, ведь класс-то один раз в неделю.
Я думал: напомнить ли ему, когда он дойдет до меня, об его
острогож-ских знакомых, — и не решался; я стал сильно волноваться по мере
приб-лижения его ко мне, но работать продолжал. До меня ясно уже долетали
отдельные слова и выражения его, и мне все более и более нравился тембр его
голоса и какая-то особенная манера говорить — как-то торжественно, для
всех. Вот так учитель! Это не чета Церму да Жуковскому (преподаватели в
классе масок и орнаментов). Его приговоры и похвалы были очень вески и
производили неотразимое действие на учеников. Что-то он мне скажет?! А
сегодня у меня идет как-то пестро и грубо. Но его
¶151§
прервали. Вошел в класс какой-то пожилой господин неприятной
наруж-ности, в очках. Должно быть, важное лицо. Даже Крамской как-то вдруг
изменился, кланяется ему и выслушивает с притворною внимательностью, как
какой-нибудь чиновник. Я отвернулся, мне не понравилась эта сцена. Наконец
это важное лицо, растягивая что-то в нос, повернулось к дверям класса.

Крамской и другие учителя, присоединившиеся незаметно, отска-кивая и давая
почтительно дорогу лицу, вышли за ним... Скоро Крамской вернулся к ученикам
и стал продолжать.
Вот он и за моей спиной; я остановился от волнения...
— А, как хорошо! Прекрасно! Вы в первый раз здесь?
У меня как-то оборвался голос, и я почувствовал, что не могу отвечать.
Он перешел к подробностям моего рисунка, очень верно заметил ошибки, и
мне показалось, что он меня как-то отличил. Это меня ободрило; мало-помалу
под конец я осмелился сказать ему, что я знал его остро-гожских знакомых.
— Не Турбиных3 ли?
— Нет.
Я назвал своих сиротинских товарищей по работе, но заметил, что они его
нисколько не занимали. Он дал мне свои адрес и пригласил побывать у него.
Меня и в краску и в пот ударило. Я был в восхищении от Крам-
ского.
— Разве вы его знаете? — удивились ученики.
— Что он вам говорил? Он вас звал к себе?
— Да, — ответил я, никого не видя от счастья,
— Ну, что ты скажешь о Крамском?! — говорю я восторженно, уже на
улице, своему товарищу.-- Вот человек! Вот учитель! Какие у него глаза и
какой приятный, задушевный голос! Как он говорит!
— Ну, пошел теперь... — отвечал недовольным тоном товарищ. — А
по-моему, у него злоба в глазах. А как он перед начальством-то изви-вался,
заметил ты? Ну, да где тебе заметить. Он тебя похвалил, вот ты и пришел в
телячий восторг и теперь будешь трубить — знаю.
Товарищ мой был ленив, искусства не любил и занимался им, только чтобы
поступить в Академию, по архитектуре. "Да, его, наверно, не похва-лил
Крамской, — думал я, — вот он и зол теперь. А как его похвалить? Ведь слаб
в рисовании".
Через несколько дней вечером я тихонько позвонил в квартиру Крам-ского
(Васильевский остров, Шестая линия). Мне сказали, что его нет дома, но что
через час он, вероятно, будет. Мне захотелось его видеть, и я пошел бродить
по бульвару Седьмой линии в надежде встретить его, идущего домой. Как долго
тянется время ожидания! Не знаешь, чем за-няться, в голове пустота и
беспокойство... Наконец-то десять часов. Теперь он, наверно, дома уже. Звоню
опять.
— Еще не вернулся.
Что делать? Неужели идти на квартиру? Нет, поброжу еще и добьюсь
сегодня, а то пришлось бы отложить на несколько дней.
Через полчаса звоню еще, решившись уйти, наконец, домой, если его и
теперь нет.
— Дома.
— А, знаю, знаю, вы приходили уже два раза, — прозвучал его
над-треснутый, усталый голос в ответ на мое бормотанье. — Это доказывает,
что у вас есть характер — добиться своего.
Я заметил, что лицо его было устало и бледно, утомленные глаза
вкружились. Мне стало неловко и совестно, я почувствовал, что утруждаю
усталого человека. И, главное, не знал, с чего начать. Прямого предлога к
посещению в столь поздний час у меня не было. Сконфузившись вдруг здравым
размышлением, я стал просить позволения прийти в другой раз.
— Нет, что же вы так, даром хлопотали! Уж мы напьемся чаю вместе,
раздевайтесь.
Это было сказано так радушно, просто, как давно знакомому и равному
человеку. Я вдруг успокоился, вошел в неболыную комнатку и начал смот-реть
по стенам. Голова Христа! Как интересно! Так представленной я не видел ее
никогда. Как выделялся лоб, какие впалые, утомленные глаза... И сколько в
них кротости и скорби! Но как странно: волосы расходятся ровными прядями
вниз и не стушеваны, широкие мазки не докончены. "Вот она, академическая
манера",-- подумал я про себя. Я только слыхал про нее. А это зачем здесь?!
Какой-то самый иконописный образ Спа-сителя.
— А что, как находите? Что вы так иронически на него смотрите? Это
вот, видите ли, я взял заказ написать образ Христа; писал, писал, даже вот
вылепил его.
Он снял на станке мокрые покрывала, и я увидел ту же удрученную голову
Христа, вылепленную из серой глины. Ах, как хорошо! Я не видел еще никогда
только что вылепленной скульптуры и не воображал, чтобы из серой глины можно
было вылепить так чудесно.
— Чтобы добиться легче рельефа и светотени, — продолжал он, — я
взялся даже за скульптуру... да работал, работал и вижу, что оказы-ваюсь
несостоятельным, не поспею к сроку. Обратился к живописцу, и он очень скоро
написал вот эту икону. Что же, заказчики довольны. А мой Христос, пожалуй, и
через год не будет готов. Как же быть и кто же станет ждать?
За чаем он оживился совсем. Начав понемногу о Христе, по поводу образа,
он уже не переставал говорить о нем весь этот вечер. Сначала я плохо понимал
его, мне очень странным казался тон, которым он начал говорить о Христе: он
говорил о нем как о близком человеке. Но потом мне вдруг стала ясно и живо
представляться эта глубокая драма на земле, эта действительная жизнь для
других. "Да-да, конечно,-- думал я, —
¶153§
ведь это было полное воплощение бога на земле". И далее я был
совер-шенно поражен этим живым воспроизведением душевной жизни Христа. И,
казалось, в жизнь свою я ничего интереснее этого не слыхал. Особенно
искушение в пустыне. Он представил борьбу Христа с темными сторонами
человеческой натуры.

— Искушение сидело в нем самом, — говорил Крамской, возвышая голос.
— "Все, что ты видишь там, вдали, все эти великолепные города, — говорил
ему голос человеческих страстей, — все можешь ты завоевать, по-корить, и
все это будет твое и станет трепетать при твоем имени. У тебя есть все
данные овладеть всем и быть здесь всемогущим владыкой... — произнес он
таинственно. — А ты, сын божий, ты веришь этому? Испы-тай! Ты голоден
теперь; скажи камням этим — и они превратятся в хлебы; всемогущий отец
сделает это для тебя. Если он послал тебя для великого подвига на земле, то,
конечно, за тобой невидимо следят ангелы, и ты сме-ло можешь броситься с
колокольни, они тебя подхватят на руки. Испы-тай-ка!"
Крамской странно взглянул на меня.
— Это искушение жизни, — продолжал он, — очень часто повторяется то
в большей, то в меньшей мере и с обыкновенными людьми, на самых
разнообразных поприщах. Почти каждому из нас приходится разрешать роковой
вопрос — служить богу или мамоне. Христос до такой степени отрекался от
личных привязанностей и от всех земных благ, что, вы знае-те, когда родная
мать пришла однажды искать его, он сказал: "У меня нет матери, у меня нет
братьев".
Все это было для меня такой новостью, было сказано с таким чувством и
так просто, что я едва верил ушам своим. Конечно, все это я читал, даже учил
когда-то со скукой и без всякого интереса слушал иногда в церкви... Но
теперь! Неужели же это та самая книга? Как это все ново и глубоко, интересно
и поучительно!
Он сам был возбужден своими идеями, сопоставлениями и все более и более
увлекался живой передачей вечных истин нравственности и добра.
Утомления его давно не было и помину; голос его звучал, как серебро, а
мысли, новые, яркие, казалось, так и вспыхивали в его мозгу и красно-речиво
звучали. Я был глубоко потрясен и внутренне давал уже себе обе-щание начать
совсем новую жизнь...
Далеко за полночь. Взглянув на часы, он удивился очень позднему
времени.
— А мне завтра надобно рано вставать! — прибавил он.
Я тоже засуетился и опять вспомнил об его усталости.
Он сам посветил мне по черной лестнице. С непривычкой провинциала я в
темноте едва спустился до двора. Я был в каком-то особенно возбуж-денном
настроении и не мог заснуть в эту ночь. Целую неделю я оставался под
впечатлением этого вечера, он меня совсем перевернул.
¶154§
Успокоившись понемногу, я начал компоновать "Искушение Христа в
пустыне" под влиянием рассказа Крамского. Я поставил Христа на вершине скалы
перед необозримой далью с морями и городами. Он от-вернулся с трагическим
выражением от искушающего вида и зажмурил глаза. Одной рукой он судорожно
сжимал свои огромный лоб, а другой отстранял от себя неотвязную мысль о
земной славе и власти. Одел его в короткий хитон, а босые ноги были в
царапинах.
С этого времени я часто стал ходить к Крамскому и боялся только, чтобы
ему не надоесть. Он бывал всегда так разнообразен и интересен в разговорах,
что я часто уходил от него с головой, трещавшей от самых разнообразных
вопросов. По вечерам он обыкновенно что-нибудь рисо-вал черным соусом:
большею частью это были заказные портреты с фо-тографий.
¶II§
¶АКАДЕМИЯ§
Через некоторое время [в январе 1864 года] я поступил в Академию
художеств, но рисунки свои после академических экзаменов приносил Крамскому;
меня очень интересовали его мнения и замечания. Мет-костью своих суждений он
меня всегда поражал. Особенно удивляло меня, как это, не сравнивая с
оригиналом, он совершенно верно указывал мне малейшие пропуски и недостатки.
Именно этот полутон был сильнее, это я уже заметил на экзамене, а глазные
орбиты снизу и нижняя плос-кость носа — "с плафона" — действительно были
шире. А вот ведь ака-демические профессора-то, наши старички, сколько раз
подходили, по-долгу смотрели, даже карандашом что-то проводили по моим
контурам. а этих ошибок не заметили; а ведь как это важно: совсем другой
строй головы получается. Мало-помалу я потерял к ним доверие, интересовался
только замечаниями Крамского и слушал только его.
— Ну, а что вы делаете дома, сами, свободно? — спросил он меня
однажды.
— Я написал головку старушки и маленькой девочки, — отвечал я робко.
— Принесите-ка, покажите, это меня интересует, признаюсь, даже более,
чем ваши академические работы; потому что в свободных работах более
проявляется личность художника и его, собственно, легче судить по его
самостоятельным работам. Работая вместе с сотнею других учеников и с одной
натуры, вы невольно впадаете в общий шаблон. Тут трудно даже узнать, что вы
за птица и какие вы будете петь песни. А вот по-дайте что-нибудь ваше, и тут
вы будете видны со всеми вашими задат-ками и особенностями, а это и важно,
это-то и интересно в искусстве. Да, — продолжал он задумавшись, — к
несчастью, наша Академия не
¶155§
хочет признавать этого способа распознавания своих учеников, не хочет
до такой степени, что не удостоила испытанием даже совсем уже окончив-ших
художественное развитие программистов: тринадцать человек, полу-чивших уже
золотые медали, уволены из Академии. Я думаю, вы слышали
эту историю?

История выхода из Академии тринадцати программистов из-за сво-бодных
тем наделала тогда много шуму; о ней говорилось много, на все лады: я слышал
кое-что отрывками и, конечно, рад был случаю узнать все из первых уст об
этом событии, так как Крамской был, можно теперь смело сказать, главным
действующим лицом этой академической драмы.
Теперь, спустя уже двадцать пят лет, событие это представляется мне
в таком виде.
В начале шестидесятых годов жизнь русская проснулась от долгой
нравственной и умственной спячки, прозрела. Первое, что она хотела сделать,
— умыться, очиститься от негодных отбросов, от рутинных эле-ментов,
отживших свое время. Во всех сферах и на всех поприщах искали новых,
здоровых путей. Молодость и сила свежей русской мысли царила везде, весело,
бодро шла вперед и ломала без сожаления все, что находила устарелым,
ненужным. Не могла же эта могучая волна не захватить и русского искусства и
не захлестнуть и Академию художеств! Хотя Ака-демия всегда стояла особняком,
своей русской жизни и не видала и не признавала, а питалась все еще только
римскими художественными кон-сервами, однако почва в Академии была уже
достаточно подготовлена для этой всеосвежающей волны,
Вместо прежнего замкнутого пансиона, куда нередко поступали
деся-тилетние дети ближайших к Академии чиновников, мастеров и т.п. без
всякого художественного призвания и воспитывались там по всем прави-лам
псевдоклассического искусства, совершенно оторванные от реальной русской
жизни, — теперь, когда в Академии были уже приходящие воль-нослушатели, в
нее потянулись со всех концов России юноши разных со-словий и возрастов. Тут
были и полуобразованные мещане, и совсем не-вежественные крестьяне, и люди с
университетским образованием, но все они шли сюда уже по собственному
влечению и несли свои идеи. Они оставались под неизгладимым впечатлением
своих местных образов, чисто русских. Понятно, что высшая академическая
премудрость казалась им сухой и неинтересной, они плохо понимали ее. Чужды
были им и вечные римские идеалы. Они были искренни и, как русские люди, не
могли при-творяться млеющими от восторга перед папским искусством Запада;
оно казалось им фальшивым, вычурным и напыщенным. Они любили родную жизнь,
близкие сердцу образы и инстинктивно верили в свое русское искусство.
Местная жизнь и природа стояли еще свежо перед их глазами и тянули к себе —
кого в Малороссию, кого в Сибирь, кого на север Великороссии.
¶156§
Но сколько надо сил и непоколебимости натуры, чтобы в течение
восьми-девяти, а иногда двенадцати лет академической дрессировки на старых
образцах классики сохранить природное влечение! Надо взять еще во внимание,
что многие юноши, по тогдашним трудностям передви-жения и по недостатку
средств, не имели возможности во все это время побывать на родине.
Разумеется, многие забыли свои детские впечат-ления и совсем втягивались в
академическую рутину. Но были и такие крепыши, что выдерживали и, хотя
порядком искалеченные, все же стре-мились к своему тлеющему внутри огоньку.
Именно такова была талантливая плеяда русских художников шести-десятых
годов, о которой идет речь и к которой принадлежал II. Н. Крамской. Они
прекрасно выучились рисовать и писать, имели уже Малые золотые медали за
картины на заданную тему, готовились к конкурсу на Большие золотые медали,
но под влиянием новых веяний стали дорожить своею творческой личностью,
рвались к самостоятельной
деятельности в искусстве и мечтали — о дерзкие! — о создании
нацио-налъной русской школы живописи. Это были уже вполне взрослые и
пра-воспособные люди. Почти всем им было уже около тридцати лет от роду, и
каждый имел совершенно развитое, определенное сознание своих прав и
обязанностей как художника и человека.
Время шестидесятых годов особенно развивало сознание художника. В
течение своего долгого академического курса, при своей любознатель-ности
провинциалов, названные художники много читали, искали, учи-лись и к концу
курса Академии стояли уже твердо и самостоятельно в своей сфере. У каждого
была уже наготове излюбленная им тема картины, которую он, как дорогой
завет, носил в своей душе долгое время и стра-стно мечтал о возможности
перенести ее на холст.
Все более и более убеждаясь в своем праве на самостоятельную работу,
получив за двенадцать лет сильное отвращение к намозолившей им глаза
академической схоластике и побуждаемые страстным внутренним стремле-нием к
творчеству, эти художники задумали, наконец, просить Совет Ака-демии
разрешить им выполнение программы на Большую золотую медаль по собственным
сюжетам. В официальных прошениях, поданных каждым в отдельности в Совет
Академии,-- коллективные просьбы не допускались — они очень почтительно,
толково и серьезно доказывали особенность каж-дой личности художника, его
миросозерцания, темперамента и личных сим-патий. Одна тема для четырнадцати
художников была бы большою несправедливостью и представляла бы почти
лотерейную удачу тем сча-стливцам, чьи симпатии совпали бы с задачей.

Например, на теме фанта-стической провалились бы все реалисты; на драме
оказались бы слабыми таланты чистой пластики и красоты внешней формы; на
теме историче-ской провалились бы все жанристы и т.д., а между тем,
предоставляя каждому выражать себя свободно, работать над собственной темой,
Совет
¶157§
имел бы возможность судить о целой личности художника и человека и мог
бы полнее определить его достоинства.
Совершепно уверенные в своей правоте и невозможности продолжать работу
против своих убеждений, конкуренты в заключение просили Со-вет, в случае
отказа в их просьбах, уволить их из Академии, предоставив им звание
свободных художников4.
Совет Академии счел эти просьбы неслыханною дерзостью и едино-гласно
отказал. Профессора Академии давно уже стали замечать в луч-ших, выдающихся
учениках какую-то апатию к высокому стилю в искус-стве и уклонение их к
низшему роду — жанру. Профессора знали, что это были большею частью пришлые
из дальних мест России полуобразо-ванные мещане. Летом, побывав на родине,
эти самобытники привозили иногда этюды мужиков в лаптях и полушубках у
немазанных телег; это очень претило возвышенному взгляду профессоров и
казалось им мове-жанром *. Чего доброго, эти чудаки жанристы н на Большую
золотую медаль стали бы писать эти свои скифские прелести с пропорциями
эскимосов! Вместо прекрасно развитых форм обнаженного тела — полу-шубки.
Хороша анатомия! Вместо стройных колонн греко-римских — покривившиеся избы,
плетни, заборы и сараи. Хорош фон! Этого еще недоставало!
Профессора-классики добродушно хохотали между собой, как боги на
Олимпе. Вооруженные классическими авторитетами многих веков, они, конечно,
были похожи на богов в сравнении с этими жалкими начинате-лями чего-то
нового — рабами. Языческие боги были еще во всей силе и верили в свое
высокое назначение.
Прежние воспитанники Академии, поступившие в нее с малолетнего возраста
и получившие "правильное" художественное развитие, смотрели на своих
профессоров как на богов; они почти не знали реальной жизни, шумящей где-то
за стенами Академии. Изящное воспитание тщательно оберегало их от "вредных"
соприкосновений "с подлым" народом **. Ака-демический сад с живописными
глыбами камней (убранных оттуда лет семнадцать назад) заменял им всю
природу.
Природа настоящая, прекрасная природа признавалась только в Ита-лии и
преподносилась им в пейзажах Н. Пуссена. В Италии же были и вечно
недосягаемые образцы высочайшего искусства. Профессора все это видели,
изучали, знали и учеников своих вели к той же цели, к тем же неувядаемым
идеалам. Понятно, с каким святым восторгом и замиранием сердца ученики
стремились туда, "где лимонные рощи шумят...". В искус-стве все было решено,
сомнений не было, путь ровный, ясный, усажен-ный розами.
* Вульгарным (франц.). ** То есть принадлежащим к податному
крестьянскому сословию.
¶158§
Бывали иногда преступники, сбившиеся с пути, но их строго наказы-вали,
исключали или увещевали и снова обращали на путь истины. Вот, например, один
из таких фактов, записанный Н. А. Рамазановым ("Мате-риалы для истории
художеств в России"). Я не помню имен и подробно-стей, но суть в следующем:
молодой талантливый ученик по скульптуре вылепил комическую фигуру пьяного
немца. Фигурка эта произвела большой фурор, на нее нельзя было смотреть без
смеха. Юноша получил вдруг несколько заказов; формовщик приготовлялся уже
отливать заказ-ные экземпляры. Молодой художник наслаждался славой первого
успеха и замышлял уже нечто новое в том же роде, так как комизм, вероятно,
был в его натуре. Но вот отворяется дверь его студии, входит его профес-сор,
мрачный, расстроенный...
— Я все знаю. — говорит он угрюмо. — Где эта фигурка? Озадаченный
ученик робко показывает на маленького веселого немца. Профессор безнадежно
покачал головой, задумался...
— Разбей! Сейчас же разбей!--грозно сказал он. Автор стоял ни жив ни
мертв, но вдруг он исполняется экстазом покая-ния, схватывает статуэтку — и
трах об пол.
— А формы где? — спросил профессор, уже смягченный благородным
подвигом.
— У формовщика отливаются... много заказов, — бормотал художник.
— Пойдем туда! Надо уничтожить зло с корнем.
И зло было уничтожено.
Ученик дал клятву профессору никогда не профанировать классиче-ского
назначения скульптуры. Академическая традиция торжествовала, проглотив такую
самобытную жертву5.
Вот каковы были настоящие отношения профессоров к ученикам, "правильно"
воспитанным с малолетства. И вдруг теперь эти самоучки-мещане так дерзко
осмеливаются развивать перед целым Советом свою новую теорию, учить
профессоров и предъявлять ультиматумы Академии. В своем нелепом заблуждении
они ставили себя уже наравне с ними, за-служенными профессорами! Этого
никогда еще не случалось в летописях академий всего образованного мира!

Позволить им свободные сюжеты! Одни напишут лапти, полушубки, другие —
парчу, золото, третьи — благородные человеческие формы — извольте их
разбирать! Люди они талантливые, конечно, но вконец ис-порченные
неправилъным воспитанием. Это невежественное самомнение достойно примерного
наказания. Чтобы эта дерзкая нелепость не посмела повториться!
Профессора расхохотались бы, если бы кто-нибудь сказал им в то время,
что этот протест молодых людей имел глубокое национальное основание, что
художники инстинктивно чувствовали в себе уже представителей зем-ли русской
от искусства. Да даже и практически это было так. Их выделил
¶159§
из своей среды русский народ как художников и ждал от них понятного
ему, родного искусства. Западное — ему всегда было чуждо. И в самом де-ле,
ведь нужна особая подготовка, особое воспитание, чтобы понимать искусство
другой народности.
¶III§
¶НАЦИОНАЛЬНОСТЬ§
Итак, вполне развитые художники, самые сильные русские таланты без
всякого сожаления были уволены Академией художеств.
Они были бедны, неизвестны обществу, но у них было много энергии и
много злобы против устарелых академических авторитетов, против от-жившей
псевдоклассики.
Корифеи Академии добродушно торжествовали свою олимпийскую победу над
возмутившимися рабами. В то время им и в голову не приходи-ло, что они-то,
стоящие на недосягаемой высоте академического автори-тета, они-то,
собственно, и были побеждены, свержены с пьедестала, что с этого рокового
выхода из Академии молодых художественных сил значе-ние их было подорвано и
уничтожено навсегда.
Профессора по-прежнему посещали классы Академии, внешность их казалась
еще внушительней; знамя классики, казалось, приподнято было еще выше.
Академия благоденствовала.
Но выдающаяся, даровитая русская молодежь совсем перестала верить им и
с презрением отворачивалась уже от истрепанного классического зна-мени.
Об этом выходе из Академии лучших, даровитых художников из-за
справедливого их требования циркулировали тогда в либеральной части
об-щества, заинтересованной искусством, самые невозможные слухи в
пре-увеличенном, тенденциозном виде: приплетались сюда и зависть, и немцы, и
профессорские дети, и кумовство.
Хотя из-за всех этих неправдоподобных сплетен все значительнее и вы-ше
вырастали пострадавшие молодые русские художники и все ниже и ниже падали
академические боги, но жутко и горько было этой молодежи в особенности в
первое время выхода.
Они вдруг должны были покинуть свои академические мастерские, в ко
торых не только сами они работали и жили совсем свободно, но часто давали
место бедняку приятелю, художнику, писать свою картинку и тут же спать в
уголке. За несколько лет житья здесь, поддерживаемые стипендиями, они сильно
привыкли к своим мастерским, где проходила их самая горячая молодость.
Несмотря на то, что все это было сосредоточено в казенном зда-нии,
мастерские представляли собой очень теплые жилища, с полной свобо-дой нравов
и поведения. Некоторых конкурентов окружала здесь целая
¶160§
семья родственников или других приживалов. Некоторые славились тем-ной
славой оргий, распущенности и грязи — всего бывало. Но в описывае-мое мною
время большинство мастерских приняло характер положительно интеллигентный.
Вся плеяда, о которой я пишу, была настроена очень серьезно, работала над
собой и жила высшими идеалами. В мастерских было множество книг серьезного
характера, валялись в разных местах со-всем новые журналы и газеты того
горячего времени. По вечерам, до позд-ней ночи, здесь происходили общие
чтения, толки, споры. Вырабатывалось сознание прав и обязанностей художника.
Здесь много агитаторствовал Крамской за идею национальности в искусстве;
здесь же составлялось Крамским роковое прошение, которое затем было
переписано в четырна-дцати экземплярах и подано в Совет Академии *. Здесь
они давали честное слово не изменять товарищам и, в случае отказа Совета,
выходить из Академии всем. И все они сдержали свое слово, исключая одного
Заболот-ского: он отделился от них в роковую минуту в Совете Академии и
принял заданную тему, но провалился на ней. Маленький, черненький,
худенький, он производил очень жалкое впечатление.
Из этих же академических мастерских вышла целая серия прекрасных,
свежих русских картин.
Надобно сказать, что каким-то чудом, благодаря, кажется, настоянию Ф.
Ф. Львова, в Академии в виде опыта учредили отдел жанристов и по-зволяли им
в мастерских писать сцены из народного быта (этот отдел вскоре был почему-то
закрыт). Итак, в это же время из той же классиче-ской Академии вышло в свет
несколько русских картинок на собственные, конечно, темы.
На академических выставках шестидссятых годов эти картинки были
каким-то праздником. Русская публика непосредственно радовалась на них, как
дитя. Это было свежо, ново, интересно, забавно и производило необыкновенное
оживление. Кто не помнит, например, картин "Сватов-ство чиновника к дочери
портного" Петрова, "Привал арестантов" Якоби, "Пьяный отец семейства"
Корзухина, "Отгадай, кто пришел" Журавлева, "Отправление крестьянского
мальчика в училище" Корнеева, "Кредиторы описывают имущество вдовы"
Журавлева, "l-е число" Кошелева, "Чаепи-тие в трактире" и "Склад чая на
Нижегородской ярмарке" Попова, "Боль-ное дитя" Максимова, "Офеня с образами"
Кошелева, "Славильщики" Саломаткина и много других. Из московской школы:
"Первый чин" Перо-ва и опять-таки много других.

От этих небольших картинок веяло такою свежестью, новизной и, глав-ное,
поразительной, реальной правдой и поэзией настоящей русской жизни.
* Черновик прошения найден теперь в бумагах Крамского, он был написан и
ис-правлялся его рукой. (Примечание И.Е. Репина.)
¶161§
Да, это был истшшый расцвет русского искусства! Это был прекрасный
ковер из живых цветов на затхлом петербургском болоте. Это был первый
расцвет национального русского искусства.
Однако же успех новой русской школы был далеко еще не полный; ему
радовалась только непосредственная, чистая сердцем публика, не заеден-ная
классическими теориями эстетики. Публика малоавторитетная, небо-гатая, она
не могла поддержать родное искусство материально. Люди же "хорошего" тона,
меценаты с развитым вкусом, воспитанным главным об-разом на итальянском
искусстве,-- эти авторитетные ценители изящного — вопияли и с негодованием
отворачивались от непривычных им картинок. В своих отзывах об этих новых
картинках они, вопреки даже своему "хо-рошему тону", доходили до
несправедливости, до преувеличения, говорили, например, что, кроме пьяных
мужиков, полуштофов и лаптей да еще гробов впридачу, нынешние молодые
художники ничего не видят и неспособны подняться над окружающею их грязью.
Где же красота? Где пластика? Они не только не покупали этих картин, но даже
совсем перестали бывать
на выставках.
Приходилось бедным художникам за бесценок отдавать свои скромные и
дорогостоящие себе труды то портному за платье, то сапожнику за сапо-ги, то
оставлять за долг квартирной хозяйке.
Охваченный таким холодом с главных сторон существования, этот юный
расцвет русского искусства должен был совсем замерзнуть и погиб-нуть. Но
нашлись богатые русские люди, которые пригрели и приютили эти молодые ростки
и тем положили очень прочное основание русской школе: то были К. Т.
Солдатенков и П. М. Третъяков, особенно П. М. Тре-тьяков6, он довел свое
дело до грандиозных, беспримерных размеров и вы-нес один на своих плечах
вопрос существования целой русской школы живописи. Колоссальный,
необыкновенный подвиг! Но любовь, лелеющая родное искусство, у Третьякова и
Солдатенкова проявилась гораздо позже.
А в ту пору молодые художнлки могли рассчитывать на поддержку лишь от
Академии.
Искусство любит время и средства, а главное — любовь к себе; молодой
художник страстно жертвует всем для осуществления своей идеи; он не щадит
своих сил и терпит всевозможные лишения, отдаваясь картине.
Это самозабвение производит иногда чудеса, но оно не может длиться
долго и пройти безнаказанно для авторов. Мало-помалу энергия ослабе-вает,
последний приток ресурсов прекращается, и художник бывает вынуж,--ден
работать по заказу, без порыва, без веры в дело, работать для денег.
Молодому художнику мало верят; новых форм искусства почти никто не понимает,
и от него требуют выполнения работы на вкус заказчика. Хоро-шо еще, если
имеются заказы! Художник торопится сделать их поскорей, чтобы приступить к
заветной идее, но ему возвращают заказ: он не угодил, должен переделать; а
там другой... а время уходит; порывы остывают, твор-
¶162§
ческая способность покрывается плесенью ремесла. Растут потребности
жиз-ни, он постигает вкусы заказчиков, приобретает репутацию хорошего
ис-полнителя, к нему валят заказы. Многие художники удовлетворяются этой
деятельностью и наживают даже состояние. Но есть люди с крепким ха-рактером.
Они и во время исполнения заказов непрестанно думают о своем внутреннем
совершенстве и каждую свободную минуту отдают своему истинному призванию.
В таком именно положении был Крамской, когда я познакомился с ним. Он
давал уроки, рисовал портреты с фотографий, ретушировал большой величнны
фотографические портреты, работал за гроши, но в то же время постоянно думал
о саморазвитии в широком смысле. Он много читал по ночам, а в свободные
минуты сочинял эскизы на свои излюбленные темы. Он обрабатывал в то время
несколько эпизодов из "Майской ночи" Гоголя.
Своим живым, деятельным характером, общительностью и энергией Крамской
сильно влиял на всех товарищей, очутившихся теперь вдруг и очень трудных
обстоятельствах. При несомненной и большой талантливости многие из молодых
художников были люди робкие, бесхарактерные; они ничего, кроме Академии, не
знали, и их никто еще не знал, за исключением приятелей да натурщиков. Из
теплых стен Академии они в продолжение многих лет учения почти не выходили.
Теперь, поселившись по разным де-шевым конуркам вразброд, они все чаще и
чаще собирались у Крамского и сообща обдумывали свою дальнейшую судьбу.
После долгих размышлений они пришли к заключению, что необходимо
устроить с разрешения правительства артель художников — нечто вроде
художественной фирмы, мастерской и конторы, принимающей заказы с улицы, с
вывеской и утвержденным уставом. Они сняли болыпую квар-тиру в Семнадцатой
линии Васильевского острова и переехали (большая часть) туда жить вместе. И
тут они сразу ожили, повеселели. Общий боль-шой светлый зал, удобные
кабинеты каждому, свое хозяйство, которое вела жена Крамского, — все это их
ободрило. Жить стало веселее, появи-лись и кое-какие заказы. Общество — это
сила. Теперь у них уже не скуч-ные конурки, где не с кем слова сказать, и от
скуки, неудобства и холода не знаешь, куда уйти. Теперь они чувствовали себя
еще свободней, чем в академических мастерских, крепче ощущали свою связь и
бескорыстно влияли друг на друга.

Но не успели они оправиться и вздохнуть свободно, как их постигло горе:
заболел, и очень серьезно, чахоткой один из них, Песков7; товарищи считали
его самым талантливым в своей семье. Доктор нашел необходимым для Пескова
ехать в Крым. Что было делать? (Что бы он делал в одиноч-ку! Но артель —
сила; они собрали наскоро необходимую сумму и отпра-вили его на юг. А для
поддержания его там сейчас же устроили художест-венную лотерею. Каждый
артелыцик-товарищ обязался сделать что-ни-
¶163§
будь в пользу Пескова, и вскоре зал их — общая мастерская — украсился
прекрасной выставкой из пятнадцати вещиц. Тут были акварели, рисунки сепией,
масляные картинки и головки. С великими хлопотами, по своим знакомым, они
роздали билеты и выручили за всю коллекцию триста руб-лей. В то время и это
были деньги, искусство не было у нас избаловано
ценами.
Одна картинка Крамского стоила больше. Она представляла сценку из
малороссийского быта. На баштане, перед куренем, бакчевник * делает мальчику
коня из лозины; мальчишка, впившись глазами, ждет с нетерпе-нием, а братишка
его, поменьше, уже скачет вдали по меже на таком же иноходце. Картинка была
исполнена очень строго, с натуры.
Вырученные деньги были посланы Пескову. Но он, к общему горю
то-варищей, не вернулся из Крыма и не выздоровел там. По смерти его
при-сланы были в Артель его эскизы, очень талантливые жанры. Особенно
па-мятны мне: "Вагон третьего класса ночью" — мужики, рабочие завалили его
весь своими неуклюжими телами и неизящными костюмами: но у Пе-скова это
вышло необыкновенно живописно при тусклом свете фонарей. Другой эскиз
представлял "Пирушку офицеров на квартире* где-то в За-падном крае, о чем
легко догадаться по еврею у порога, подобростраетно докладывающему что-то
лихому гусару с гитарой, в одной рубашке. В картинке, живописно
скомпонованной, было много жизни и типов. В Кры-му Песков написал
собственный портрет. Это был меланхолический блон-дин, несколько
напоминавший Карла Брюллова.
Крамской и его товарищи кроме множества забот имели неприятности с
разных сторон. Особенно раздражало Крамского непонимание их по-ступка с
Академией со стороны некоторых господ.
— Ну, что взяли? — говорили им многие откровенно. — Ведь вы те-перь
были бы в Италии, на казенный счет, совершенствовались бы там на
образцах!..
Что было отвечать этим добрым людям? Злые находили поступок этих
самобытников художников хитрой уверткой.
— Они знали, — говорили эти практики, — что медаль-то ведь одна,
Большая золотая. Вот Крамской и замутил, чтобы она никому не доста-лась; а
ему-то ее как своих ушей не увидать бы! Ведь их было четырна-дцать человек,
да все какие силачи! Шустов 8 или Песков — вот кто полу-
чил бы...'"
Несмотря и на другие многие невзгоды, Крамской был всегда привет-лив,
весел и деятелен. С сигаркой во рту он работал не покладая рук.
— Баштан .(бахча)--поле в степи, засеянное дынями или арбузами. Б а
к-ч е в н и к (б а х ч е в н и к) — сторож на бахче. Речь идет о самом
раннем жанре Крамского "Бахча" (1864), местонахождение которого неизвестно.
Часто вовлекался в горячие споры с товарищами, "все о матерьях
важ-ных", и в то же время находил досуг для молодых учеников — в том числе
и для меня, — к которым относился всегда очень серьезно и внима-тельно.
Надо сказать, что ведь эта практика была вся gratis *. Ученики, испытав
разницу его преподавания и академического, пробили к нему торную дорожку.
¶IV§
¶УЧИТЕЛЬ§
— А ну, что принесли? — сказал приветливо и весело Иван Николае-вич,
увидев меня, вошедшего с небольшой папкой под мышкой.
У него в это время сидел кто-то из посторонних, и мне совестно стало
развертывать и показывать свою домашнюю вольную работу.
— Покажите-ка.
Я вынул головку старушки, написанную на маленьком картончике.
— Как! Это вы сами? — сказал он серьезно. — Да это превосходно! Это
лучше всех ваших академических работ. Посмотрите-ка, — обратился он к
гостю.
— Да, это практик, — промямлял подошедший, взглянув апатично на мой
картончик. — Вы, должно быть, уже много писали? — обратился он ко мне,
глядя на мой серенький заношенный сюртучок.
— Да, я писал много образов и портреты с натуры иногда писал, —
ответил я.
— То-то, это сейчас видно; вы хорошо подготовлены, в Академии вы скоро
пойдете. Правда, Иван Николаевич, это уж я заметил: практики, иконописцы из
провинции, живо в Академии медальки хватают.
— Отчего же, скажите, Иван Николаевич, вы находите, что это лучше моих
академических рисунков? — обратился я к Крамскому.

— Оттого, что это более тонко обработано, тут больше любви к делу; вы
старались от души передать, что видели, увлекались бессознательно многими
тонкостями натуры, и вышло удивительно верно и интересно. Делали, как
видели, и вышло оригинально. Тут нет ни сочных планчиков, ни академической
условной прокладки, избитых колеров. А как верно ухо-дит эта световая щека,
сколько тела чувствуется на виске, на лбу, в мелких складках! А потом глаза,
— в Академии так не рисуют их и не считают нужным так их заканчивать, —
очень серьезно и: строго обработаны глаза. Краски тоже, все это просто у
вас, а близко, очень близко к натуре. В академических ваших .работах вы
впадаете уже в общий шаблонный
Gratis — бесплатная (лат.).
¶164§
¶165§
прием условных бликов и ловких штрихов, которых, я уверен, вы в
на-туре, на гипсе, не видите... Вот вам и школы и академии, — продолжал он,
как бы размышляя. — А искусство живет и развивается как-то само, в стороне.
Дай бог вам не испортиться в Академии. За академические премудрости почти
всегда платятся своей личностью, индивидуаль-ностью художника. Сколько уже
людей, и каких даровитых, сделалось пошлыми рутинерами. Извольте-ка
протянуть десять-двенадцать лет, и все под одними и теми же фальшивыми
взглядами на дело! Что от вас останется!.. Ведь что обиднее всего — что
художника-то и убивает в уче-нике Академия и делает его ремесленником!.. —
сказал он со злобной го-речью. — Нет, работайте-ка вы почаще сами, дома, у
себя, да приноси- те показать. Право, интересно даже посмотреть: что-то есть
живое, новое. Хотя я был очень поднят и полыцен такой похвалой Крамского, но
я не совсем понимал те достоинства, о которых он так горячо говорил; я их
совсем не ценил и не обращал на них внимания. Напротив, меня тогда сводили с
ума некоторые работы даровитых учеников, их ловкие удары теней, их сильные,
красивые блики. "Господи, какая прелесть! — говорил я про себя с завистью.
— Как у них все блестит, серебрится, живет!.. Я так не могу, не вижу этого
в натуре. У меня все выходит как-то просто, скучно, хотя, кажется, и верно".
Ученики говорят: сухо. Я только недав-но стал понимать слово "сушь".
Пробовал я подражать их манере — не могу, не выдержу, — все тянет кончать
больше; а кончишь — засушишь опять. "Должно быть, я — бездарность", —
думал я иногда и глубоко стра-
дал.
— А что нынче в Академии задано? — спросил опять Крамской.
— "Потоп".
— Батюшки, как это ново! Ну, что же, вы подаете эскиз?
— Да, я над ним теперь работаю.
— Принесите после экзамена. Посмотрим, что вы из этого сделаете.
Эскиз "Потоп" я сочинял уже две недели на неболыпой папке масля-ными
красками. Бессознательно для себя я был тогда под сильным впе-чатлением
"Помпеи" Брюллова. Мои эскиз выходил явным подражанием этой картине, но я
этого не замечал. На первом плане люди, звери и гады громоздились у меня на
небольшом остатке земли, в трагиклассическихl позах. Светлый язык молнии шел
через все небо до убитой и корчащейся женщины в середине картины. Старики,
дети, женщины группировались и блестели от молнии.
Я уже с тайным волнением думал, что произвел нечто небывалое. Что-то он
скажет теперь?! Он меня уже порядочно избаловал похвалами.
На экзамене мне поставили номер девятнадцать. "Ч-то они
понима-ют?"--подумал я с презрением. Но я был неприятно удивлен равноду-шием
товарищей к моему шедевру. "Уж не из зависти ли? — мелькало у меня в душе.
— Ну, это ничего: главное, что он скажет!"
¶166§
Приношу.
— Как, и это вы? — сказал он, понизив голос, и с лица его вмиг сошло
веселое выражение, он нахмурил брови. — Вот, признаюсь, не ожидал... Да
ведь это "Последний день Помпеи"... Странно! Вот оно как... Да-с. Тут я
ничего не могу сказать. Нет, это не то. Не так...
Я тут только впервые, казалось, увидел свой эскиз. Боже мой, какая
мерзость! И как это я думал, что это эффектно, сильно! Особенно этот язык
молнии и эта женщина в центре — вот гадость-то!..
А он продолжал:
— Ведь это не производит никакого впечатления, несмотря на все эти
громы, молнии и прочие ужасы. Все это составлено из виденных вами Картин, из
общих, избитых мест. Эта пирамидальная группировка, эти движения рук и ног
для линий, чтобы компоновались, и, наконец, эти искусственные пятна света и
теней — все это рассчитано, и весьма плохо рассчитано. Как все это избито!
Как намозолила глаза эта рутинная пош-лость! Нет, уж вы этот прием бросьте.
— Лицо его приняло глубоко серь-езное выражение, и он продолжал почти
таинственным голосом: — Про-бовали ли вы вообразить себе действительно
какую-нибудь историческую сцену? Закрыть глаза, углубиться в нее совсем и
представить ее в вообра-жении совсем как живую, перед вашими глазами! Вот,
собственно, чго следует делать художнику, чтобы воспроизвести что-нибудь
историческое. Попробуйте, войдите, погрузитесь весь в ваш сюжет и тогда
ловите, что вам представляется, и переносите на бумагу, на холст — все
равно. Вы схватите сначала общий тон, настроение сцены, потом начнете
различать главные действующие лица, может быть, неясно сначала; но, наконец,
ма-ло-помалу начнете себе представлять все яснее и яснее и всю картину вашу.

Уж, разумеется, вы не подумаете тогда искусственно группировать сцену
непременно в пирамиду, располагать пятна света эффектно, по-вашему, то есть
пошло и избито до тошноты. Свет и тени явятся у вас сами, совсем новые,
неожиданные, оригинальные. Главные герои картины не будут театрально
рисоваться на самом первом плане и под самым силь-ным лучом света, а может
быть, как бывает на натуре, покажутся на вто-ром плане, в полутоне... Может
быть, впечатление картины от того только усилится.
Сначала я был убит, уничтожен, но мало-помалу этот новый взгляд на
композицию и совсем другой способ воспроизведения очень меня порази-ли, и
мне захотелось поскорей попробовать что-нибудь начать по-новому, из
воображения. "Должно быть, очень интересно, — думал я, — вот оно,
настоящее-то отношение к делу!"
— Знаете ли, на эту самую тему "Потоп" 9 есть картон Бруни,
— про-должал Крамской. — У него взято всего три фигуры: старик с детьми,
дол-жно быть; они спокойно, молча сидят на остатке скалы; видно, что голод-
¶167§
ные, отупелые — ждут своей участи. Кругом вода. Совсем ровная,
простая, но страшная даль. Вот и все. Это был картон углем, без красок и
произво-дил ужасное впечатление. Оттого, что была душа положена; это был, я
думаю, плод воображения... Для эскизов очень полезно смотреть компози-ции
Доре 10. Видели вы, например, его иллюстрации к поэме Данте "Ад"?
— Нет, не знаю,
— А-а, посмотрите; спросите в академической библиотеке "Божествен-ную
комедию" Данте, иллюстрированную Доре. Вот где фантазия! Вот воображение-то!
Его долго рассматривать нельзя — ни рисунка, ни форм; но какие страшные,
впечатлительные фоны, ситуации! Какие неожидан-ные чудовищные формы!..
Он задумался.
— Читали вы эту комедию Данте? Нет?
— Нет, не читал. А что это за комедия? — спросил я робко.
— Да, странное название... Это скорее трагедия, собственно. Книга эта
написана еще в тринадцатом веке, в Италии, во время борьбы двух партий во
Флорентинской республике — гибеллинов и гвельфов. Данте с его партией
гибеллинов выгнали из родного города Флоренции. Долго ски-тался он по
Италии, и, накипевши местью, написал поэму в стихах. Он описывает, как попал
в ад, как там его провожал Виргилий, римский поэт, и объяснял ему разные
отделения — круги — грешников. Больше он описывает своих флорентинцев, как
они мучаются там за разные свои темные дела. — Крамской странно, загадочно
улыбнулся, углубляясь мыс-ленно. — Но какой иногда бывает неожиданный
взгляд у гения на житей-ские дела, — сказал он, оживившись. — Вот мы,
например, живем и при-выкаем к разным житейским обычаям, характерам, миримся
с ними и считаем их порождением самой простой житейской мудрости, а
гениаль-ный человек вдруг, как будто факелом, осветит все, покажет вам, что
это такое, и с тех пор вы уже иначе и не смотрите на те явления. Я,
на-пример, забыть не могу первого круга дантовских грешников. Он описы-вает,
что они увидели темную пустоту; да, виноват, это было еще, соб-ственно,
преддверие ада, из этого мрака слышались безнадежные стоны. И как бы вы
думали, что это были за грешники? Я уверен, вы их и за грешников бы не
считали. В жизни это были благоразумные люди: они не делали ни добра, ни
зла, не принимали участия ни в каких обществен-ных делах. Кроме своих
собственных житейских ннтересов, они не инте-ресовались ничем. Пусть,
например, грабят на улице слабого человека разбойники — они покрепче
запирают окно. "Моя хата с краю, никого не знаю", — говорит про них
пословица. Они благоразумно уклоняются от участия во всех общественных
движениях, даже и не интересуются, что из этого выйдет. Словом, это были
индифферентные ко всему эгоисты; и вот их не принял ни рай, ни ад; они
наказаны пустотой, презрением и скукой в темноте.
¶108§
Часто, увлекаясь какою-нибудь случайностью, Крамской рассказывал мне
много интересного и важного. Однажды он так живо, увлекательно и образно
рассказал мне целую теорию Дарвина о происхождении видов, что потом,
впоследствии, когда я читал оригинал, он мне показался менее увлекателен,
чем живой рассказ Крамского.
Не всегда, конечно, он был свободен для рассказов, обыкновенно
вече-рами он рисовал черным соусом чей-нибудь портрет. В это время София
Николаевна, жена его, часто читала что-нибудь вслух. В скором времени
большой щит, перегораживающий всю его комнату, наполнился портре-тами его
товарищей-художников и других знакомых. Впоследствии он раздарил их
оригиналам. Они были удивительно похожи, живо схвачены и очень серьезно
нарисованы.
С этих пор я уже каждый свой эскиз и рисунок носил к Крамскому и по
поводу каждой вещи получал от его разъяснений громадную пользу.

"Как он много читал, как много знает!" — думал я; мне все
осязатель-нее становилось мое собственное невежество, и я впадал в жалкое
настроение. Это настроение особенно усилилось, когда я познакомил-ся с одним
молодым студентом университета. Узнав меня несколько, он объявил, что мне
необходимо заняться собственным образованн-ем, без чего я останусь жалким
маляром, ничтожным, бесполезным су-ществом.
— Хорошо было бы, если бы вы совсем бросили этот вздор, ваше
ис-кусство. Теперь не то время, чтобы заниматься этими пустяками.
Он дал мне несколько книжек; хоть я и плохо понимал их, но они мне
понравились и заставили меня задумываться и вдумываться. Многих слов я
совсем не понимал и обращался к нему за разъяснениями.
— Э, батенька, плохи же вы! Да и где вам! Если хотите хоть немнож-ко
быть похожим на человека, — сказал мне студент, — бросьте вы совсем ваше
поганое искусство года на четыре, займитесь кое-чем более серьез-ным, тогда
вы увидете по крайней мере себя: может быть, вы сов-сем и не художник, и
бросите искусство. Ведь это обыкновенное явление, что интеллектуальные силы
нашего народа, не имея возможности про-являться в науке, за недостатком
образовательных учреждений бросаются на искусство, как более доступное; так
начинал Шевченко и другие наши деятели из народа.
Я чувствовал, что он во многом прав, но мне жаль было расставаться с
искусством. Я много думал и решил пойти посоветоваться с Крамским. На этот
раз я не застал его дома.
В ожидании я зашел в комнату другого артельщика, Ж[уравлева], — они
меня все знали и относились ко мне добродупшо — и разговорился с ним о
роковом для меня вопросе: необходимости хорошего общего обра-зованпя для
художника.
— А как вы об этом думаете? — спросил я его.
¶109§
— Это пустяки, — сказал он, — серьезного значения я этому не
при-даю. Конечно, хорошо, если.кому удалось раньше пройти гимназию, а не
удалось — тужить особенно не о чем. Читайте в свободное время, сходи-тесь с
знающими людьми; исподволь и наверстаете. Всего знать нельзя, и ученые-то
нынче по иному вопросу пошлют вас к специалисту. По исто-рии, если что
понадобится, можно расспросить знающих, почитать... Сколько есть полезных
сочинений! А что же вы теперь горячее-то время самое, когда формируется
художник, будете тратить на науки! Легко ска-зать! С чего вы теперь
начнете?.. Да и есть ли у вас средства выдержать целый курс, что ли! А
главное, я решительно не понимаю, зачем это вам? Разве в картине так сейчас
и видно, каким предметам учился художник и что он знает? Если не умеет
нарисовать головы или торса, так никакая тригонометрия ему не поможет. Тут
своя наука... Да ведь вы же, кажется, по новому уставу? Ведь вас там и так
теперь всему учат. Ученики все жалуются: за лекциями да за репетициями,
говорят, этюдов писать не-когда. Рисовать совсем разучились... А в искусстве
все-таки прежде всего техника. Кто пишет плохо, так будь он хоть семи пядей
во лбу — ни-кому не нужен... Эх-ма, вот у нас, у русских, всегда так: дал
ему бог та-лант живописи, он в астрономы норовит, и нигде ни до чего не
дойдет. Знаете пословицу: "3а двумя зайцами гнаться...". Нет, надо
что-нибудь одно преследовать. Я ничего не говорю против того, чтобы знать
анато-мию, перспективу, теорию теней, а прочее... А вот, кажется, и Крамской
пришел; поговорите, поговорите, да и он вам то же скажет. Ведь все мы сами
кое до чего добирались, собственным умом доходили.
Я пошел к Крамскому в его кабинет и там очень серьезно, как умел,
изложил перед ним свое намерение года на три, на четыре совсем почти
оставить искусство и заняться исключительно научным образо-ванием.
Он серьезно удивился, серьезно обрадовался и сказал очень серьезно: —
Если вы это сделаете и выдержите ваше намерение как следует, вы поступите
очень умно и совершенно правильно. Образование — великое дело! Знание —
страшная сила. Оно только и освещает всю нашу жизнь и всему дает значение.
Конечно, только науки и двигают людей. Для ме-ня ничего нет выше науки;
ничто так — кто ж этого не знает? — не воз-вышает человека, как
образование. Если вы хотите служить обществу, вы должны знать и понимать его
во всех его интересах, во всех его про-явлениях, а для этого вы должны быть
самым образованным человеком. Ведь художник есть критик общественных
явлений: какую бы картину он ни представил, в ней ясно отразится его
миросозерцание, его симпатии, антипатии и, главное, та неуловимая идея,
которая будет освещать его картину. Без этого света художник ничтожен, он
будет писать, пожалуй, даже прекрасные картины вроде тех, какие присылает
нам Худяков и из Рима: "Игра в кегли", например, которая теперь выставлена;
написана
¶170§
она хорошо, нарисована тоже недурно; но ведь это скука, это
художествен-ный идиотизм, художественный хлам, который забывается на другой
день и проходит бесследно для общества. А сколько труда! Сколько стоил
обще-ству этот художник! Его послали за границу, в него верили, от него
ждали чего-нибудь, делая затраты. И сколько таких непроизводительных затрат!

А все оттого, что не дают должного развития художникам и не обращают
внимания на их духовную сторону... Не в том еще дело, чтобы написать ту или
другую сцену из истории или из действительной жизни. Она будет простой
фотографией с натуры, этюдом, если не будет освещена философ-ским
мировоззрением автора и не будет носить глубокого смысла жизни, в какой бы
форме это ни проявилось. Почитайте-ка Гете, Шиллера, Шекс-пира, Сервантеса,
Гоголя. Их искусство неразрывно связано с глубочай-шими идеями человечества.
Надеюсь, вы понимаете меня? — спросил он
— О, совершенно понимаю! — ответил я,
— И в живописи то же, — продолжал он с увлечением. — Рафаэль,
например, вовсе не тем велик, что писал лучше всех; кто был за грани-цей,
говорят, что многие вещи Караваджо по форме неизмеримо выше Ра-фаэля; но
картины Рафаэля освещаются высшим проявлением духовной жизни человека,
божественными идеями. В "Сикстинской мадонне" он выразил наконец идеал всего
католического мира. Оттого-то и слава его разошлась на весь мир. Да, мир
верен себе: он благоговеет только перед вечными идеями человечества, не
забьгвает их и интересуется глубоко только ими. И Рафаэль не чудом взялся:
он был в близких отношениях со всем тогдашним ученым миром Италии. А надобно
знать, что была тогда Италия в интеллектуальном отношении!.. Да, вы
совершенно правы, что задумались серьезно над этим вопросом. Настоящему
художнику необ-ходимо колоссальное развитие, если он сознает свой долг —
быть достой-ным своего призвания. Я не скажу: быть руководителем общества,
— это слишком, — а быть хотя бы выразителем важных сторон его жизни. И для
этого нужна гигантская работа над собой, необходим титанический труд
изучения, без этого ничего не будет. Ведь теперь даже ученые новые, Бокль,
например, и гения уже считают результатом труда и терпения дол-голетнего; во
вдохновение свыше они уже не верят. Ах, как я жалею о своей юности! Вот
вы-то еще молоды, а я, — продолжал он с глубокой жалостью, помолчав
немного, — вы не можете представить, с какой за-вистью я смотрю на всех
студентов и всех ученых!.. Не воротишь! Поздно теперь начинать и
наверстывать в тридцать почти лет... Я иногда думаю: может быть, я и не
художник совсем; может быть, я и не остался бы в сфере искусства при других
обстоятельствах. Да, образование, образова-ние... Особенно теперь нужно
художнику образование. Русскому по-ра, наконец, становиться на собственные
ноги в искусстве, пора сбро-сить эти иностранные пеленки; слава богу, у нас
уже борода отросла, а мы все еще на итальянских помочах ходим. Пора подумать
о создании
¶171§
своей русской школы, национального искусства!.. Что, вы согласны с
этим?
— Еще бы, конечно! — сказал я, хотя должен признаться, что в то время
я еще любил свое искусство без разбору и национальной потреб-ности в себе
еще не ощущал.
— Да, науки только и освобождают от рабства, — продолжал он, —
не-даром и в евангелии сказано: "...и познаете истину, и истина сделает вас
свободными". Я считаю, что теперь наше искусство пребывает в рабстве у
Академии; а она есть сама раба западного искусства. Наша задача на-стоящего
времени — задача русских художников — освободиться от этого рабства, для
этого мы должны вооружиться всесторонним саморазвитием. Да Академия-то и
состоит теперь (дело было в 1865 году) больше из ин-валидов: Пименов умер,
Марков устарел, Басин почти слепой. Самый интеллигентный человек теперь там
Бруни. Но и по телу и по духу это нтальянец до мозга костей...
Я был уже заинтересован Бруни благодаря своему презренному "По-топу".
Но Бруни был ректор Академии, очень важный генерал. В классах появлялся
редко, к ученикам не подходил и только велпчественно прохо-дил над
амфитеатром натурного класса. Однако случай мне представился. Был задан
эскиз "Товия мажет глаза ослепшему отцу своему". Как осо-бую милость и мне в
числе немногих учеников объявили, что я могу в такие-то часы побывать у
ректора Ф.А. Бруни и выслушать от него ука-зания по поводу эскиза.
Со страхом и трепетом поднялся я по великолепной лестнице в его
ректорскую квартиру. Принял он меня милостиво, ласково, эскиз осмот-рел
внимательно, не торопясь.
— Что касается этого, — он указал многозначительно на свой лоб, — у
вас есть, но вы некрасиво и слабо компонуете. Я вам советую: вырежьте из
бумаги фигурки вашего эскиза и попробуйте передвигать их на бумаге одна к
другой, дальше, ближе, выше, ниже и, когда группировка станет красива,
обведите карандашом и вырисовывайте потом. Вам необходимо заняться таким
образом композицией. —
Это был хороший практический совет старой школы, но мне он не
понравился, я даже смеялся в душе над этой механикой. "Какое сравне-ние с
теорией того, — подумал я, вздохнув свободно на улице. — Разве живая сцена
в жизни так подтасовывается? Тут всякая случайность кра-сива. Нет, жизнь,
жизнь ловить!'Воображение развивать. Вот что надо... А это — что-то
вырезать да передвигать... Воображаю, как он расхо-хочется!.."
Впоследствии мне еще раз довелось выслушать совет Бруни, когда я уже
конкурировал на Малую золотую медаль. В академической мастерской конкурента
я должен был писать картину "Диоген разбивает чашу, когда увидел мальчика,
пьющего из ручья воду руками" 12.

¶172§
— У вас много жанру, — сказал Бруни недовольно, рассматривая мой
эскиз, — это совсем живые, обыкновенные кусты, что на Петровском * ра-стут.
Камни тоже. Это все лишнее и мешает фигурам. Для картинки жан-ра это
недурно, но для исторической сцены это никуда не годится. Вы сходите в
Эрмитаж, выберите там какой-нибудь пейзаж Пуссена и скопи-руйте себе из него
часть, подходящую к вашей картине. В исторической картине и пейзаж должен
быть историческим.
Его красивое лицо, осененное прекрасными седыми волосами, приняло
глубокомысленное выражение.
— Художник должен быть поэтом, и поэтом классическим, — произ-нес он,
почти декламируя.
Но в почерневших холстах Пуссена 13 я ничего для себя не нашел;
пей-зажи те показались мне такими выдуманными, вычурными, неверояг-ными...
¶У§
¶КЛУБ ХУДОЖНИКОВ§
С основания Артели художников Крамской был старшиной Артели и вел все
ее дела.
Заказные работы артельщиков по своей добросовестностии
художест-венности возымели большой успех у заказчиков, и в Артель поступало
много заказов.
Все дела велись добросовестно, аккуратно, без всякой художнической
распущенности или небрежности. Заказы исполнялись так, что на акаде-мических
выставках того времени группа работ артелыциков-- заказные образа и портреты
— занимали самое почетное место.
Справедливость требует сказать, что Крамской был центром Артели и имел
на нее громадное влияние просто даже личным примером. Его без-укоризненная
добросовестность к заказным работам удивляла всех. На каждый заказ, взятый
на свою долю из Артели, Крамской смотрел как на свое личное художественное
создание и отдавался ему весь. На моих гла-зах делался им запрестольный
образ бога-отца для петрозаводской церк-ви. Он работал над этой картиной
очень серьезно и долго. Много делал к ней этюдов. "3евс Отриколи", "Юпитер
Олимпийский", "Видение Иезе-кииля Рафаэля — все это было им штудировано и
висело в рисунках по стенам мастерской кругом него. На улице он не пропускал
ни одного интересного старика, чтобы не завлечь его в мастерскую для этюда
какой-нибудь части лица для своего образа. Руки, ноги благородных форм не
Петровский остров — пригород Петербурга.
¶173§
ускользали от его внимания, и владелец их волей-неволей позировал ему
в данной позе.
— Ну кто это оценит там, в Петрозаводске? — удивлялись товарищи.
И действительно, оценили ли его там? Цел ли этот образ бога Савао-фа?
Может быть, какой-нибудь богатый жертвователь, увидев его потем-невшим от
сырости, велел уже подновить его на свой счет или переписать по своему
вкусу? И как непростительно, что этот необыкновенный ху-дожественный труд не
был воспроизведен в свое время ни в каком изда-нии. Он должен был сделаться
образцом церковной живописи в нашем отечестве и повторяться нашими
живописцами в православных церквах вместо нелепых и бессмысленных копий с
каких-то развратных Тьеполо н других гравюр, которыми они пользуются для
нашей церковной живо-
писи.
Нельзя тоже не пожалеть о некоторых великолепных образах Исааки-евского
собора, особенно Брюллова и Бруни, которые погибли безвозврат-но, так как не
были воспроизведены в свое время.
А какие это были капитальные вещи! Будь они собственностью фран-цузов,
немцев, они сделались бы достоянием всего образованного мира. Есть ли где
более варварское отношение к перлам своего искусства! Кста-ти, теперь много
рассказывают о работах Васнецова во Владимирском со-боре в Киеве; я видел
эскизы этих работ; мне казалось, это будет ренес-санс православного
церковного искусства. Так много характеров и на-строения в этой
действительно религиозной живописи. Неужели и ей грозит такая же беспомощная
участь скорой погибели?! И ее не воспроиз-ведут в свое время с помощью
автора и не сделают доступной для тех, кому она действительно дорога?!
И так, даже на посмертной выставке работ Крамского "Бога-отца" не было
в снимках, точно этой картины и на свете нет и. А каких усилий, лишений
стоила она художнику, и как строг и серьезен был этот бог с простертыми
вперед руками!..
Однако, работая так серьезно над заказами, Крамской не забывал и всех
своих текущих дел: давал уроки, рисовал портреты, не отказывал в советах
ученикам и ученицам, которые немало отвлекали его от ра-бот. И при такой
кипучей деятельности он был бодр, весел, всегда нахо-дил досуг и искал,
казалось, еще более видной, более широкой деятельно-сти. Он перечитывал
почти все журналы, газеты, не пропускал ни одного выдающегося факта
общественной жизни и на все горячо откликался.

Всего больнее отзывались в его сердце захудалость, забитость родного
искусства, беспомощного, слабого, как грудной ребенок. Видел он, как много
молодых даровитых сил гибло на его глазах, как за бесценок сбы-вались лучшие
перлы новой, нарождающейся школы. Видел, как мало-помалу забывается их
законный академический протест и отходит в область преданий в разных нелепых
вариантах. Академия же по-прежнему
¶174§
процветает, уничтожив совсем отдел жанристов, изгнавши тем
оконча-тельно современное народное искусство из своих стен. Он мучился,
стра-дал, боялся быть забытым, искал новых путей для подъема русского
ис-кусства, нового выхода для своих заветных идей. И нашел.
Он додумался до необходимости создать клуб художников.
Клуб этот, по его мысли, должен был взять под свое попечение всю
русскую художественную жизнь и направить ее на настоящую нацио-нальную
дорогу, помочь ей в развитии самобытности, очистить от рутины и от
иностранных поверхностных влияний, устарелых традиций.
Ядро клуба должны были составить работающие художники —
дейст-вительные члены. Членами-соревнователями, гостями могли быть наши
меценаты и все, кому дорого русское искусство. Художники устраивали бы здесь
свои выставки, посылали бы их в провинциальные центры. Про-изводили бы здесь
продажи, лотереи, прием заказов и все художествен-ные операции. Кроме своих
дел, они должны были заботиться о молодых, начинающих художниках,
талантливых учениках, стоящих попечений клуба.
Предполагалось также устроить в помещении клуба свою художествен-ную
школу на совсем новых, рациональных основаниях. Художники-чле-ны должны были
поддерживать учеников материально и морально, до-ставлять им средства к
окончанию художественного развития, направлять их рационально, смотря по
личным способностям, и посылать их на за-граничные выставки и путешествия.
на определенные сроки (долгое пре-бывание за границей признавалось вредным),
доставлять молодым ху-дожникам помещения и снабжать их необходимыми
материалами для окончания своих картин и т.д. Все это должны были ведать и
наблю-дать избранные старшины клуба под строгим контролем действительных
членов.
Проект этот по своей широте и новизне не мог не увлечь всех, кому
Крамской сообщал его.
Это было время всевозможных проектов: их изобретали, в них верили и
рвались практиковать их в жизнь. Нашлись люди, горячо преданные,
сочувствовавшие русскому делу. Крамской был почти счастлив и с жаром
продолжал разрабатывать частности устава. Между кружками пока еще негласных
учредителей и их знакомыми об этом заговорили. На собра-ниях учредителей
стали появляться новые лица; нашлись между ними талантливые ораторы. Это
было по преимуществу время наших ораторов. Каждому талантливому оратору
хотелось блеснуть красноречием, приба-вить что-нибудь новое, свое, к этой
грандиозной идее клуба Крамского.
— Зачем же такая замкнутость, узкость? — восклицали некоторые пыл-кие
ораторы. — Только одни пластические искусства! Надобно делать так делать.
Ведь раз навсегда пишется устав и дается разрешение правитель-ством, — надо
воспользоваться случаем, обдумать всесторонне и удовлет-
¶175§
ворить большим требованиям. Следует соединить здесь весь русский ин
теллект. Не ограничиваясь даже всеми искусствами, как, например, му-зыкой,
архитектурой, сценическим и вокальным искусствами, необходимо привлечь и
науку: философию, историю, астрономию, медицину. Чтобы учреждение это не
было каким-то специальным, замкнутым кружком надобно, чтобы вся русская
интеллектуальная жизнь, как в одном фокусе сосредоточивалась в клубе и имела
развивающее и освежающее влияние на всех деятелей всевозможных отраслей
знаний и искусств и таким раз-носторонним образом двигало бы русскую жизнь
по всем направлениям к общему .совершенству и единству. А то ведь мы совсем
друг друга не знаем, друг друга не понимаем!..
Новые ораторы пришлись более по вкусу большинству учредителей и
возымели такой успех, что Крамской вскоре очутился в оппозиции и поч-ти в
одиночестве отстаивал свою идею специально художнического клу-ба. Оставшись,
наконец, гласом вопиющего в пустыне, он должен был устраниться.
— Нет, дело клуба погибло теперь навсегда, — говорил он, разбитый с
сильной горечью, — я знаю теперь, чем кончится эта их широкая идея Они
кончат самым обыкновенным, бесцельным, пошлым клубом. Будут пробавляться
куплетцами, сценками, картами и скоро расползутся, раста-ют, не связанные
никаким существенным интересом. А жаль! Ах как жаль!.. Такой чудесный случай
испорчен...
Клуб художников образовался без него и считался некоторое время лучишм
клубом Петербурга: говорят, бывало там иногда весело; для рус-ского
художества он прошел бесследно. Крамской не бывал там совсем.

¶VI§
¶АРТЕЛЬ§
Утешением Крамскому была теперь Артель, дружный кружок товари-щей. Деда
их шли все лучше и лучше. Появились некоторые средства и до-вольство.
Квартира в Семнадцатой линии Васiчjьевского острова оказалась ужо мала
и не центральна; они перешли на угол Вознесенского проспекта и
Адмиралтейской площади.
Эта квартира была еще просторнее. Тут были две большие залы; окна
огромные и кабинеты, мастерские- очень просторные и удобные. Заказов палило
к ним теперь так много, что Крамской сильно побаивался, чтобы исполнители не
стали "валять" их. Понадобились помощники; кроме того, заказы раздавались
знакомым художникам и выдающимся ученикам Академии, которые все хорошо знали
ход в Артель.
¶176§
Теперь уже многие члены летом уезжали на свои далекие родины и
привозили к осени прекрасные свежие этюды, а иногда и целые картинки из
народного быта. Что это бывал за всеобщий праздник! В Артель, как на
выставку, шли бесчисленные посетители, все больше молодые худож-ники и
любители, смотреть новинки.
Точно что-то живое, милое, дорогое привезли и поставили перед гла-зами!
После душного копчения летом в Петербурге не хотелось оторваться от этого
освежающего чистого воздуха живой природы. Как свежа и зеле-на трава! Какие
симпатичные тонкие березки!.. А эта светлоглазая север-ная девочка в синем
крашенинном сарафане с белыми крапинками! Она стоит у свежей могилки своих
родственников и смотрит вдаль. Кругом простые группы крестьян на могилах
своих предков... Это Л.И. Корзухин привез *. А вот картина А.Я. Морозова.
Солнечное теплое утро в уездном городе; на церковной паперти ничего не
слышно за гулом колоколов; все голуби разлетелись с колокольни. Из церкви
выходит праздничная бла-гообразная толпа в хорошем настроении; иные с
любовью охраняют детей от давки, оделяют нищих и возвращаются к своим
житейским интересам. Сколько солнца, света во всей картинке! Как все это
ново, оригинально по пропорциям! Высокая паперть, зеленое, молодое, пахучее
дерево; все это живо, весело, как в натуре **... Я бы никогда не кончил,
описывая картины русской школы этого периода, так они симпатичны и
нату-ральны!..
В то же время зимой у многих артельщиков были затеяны большие
исторические картины. Шустов начал митрополита Филиппа, запечатлев на своем
холсте тот момент, когда к нему в монастырскую темницу Бас-манов привез
голову его племянника. Шустов считался у товарищей боль-шим талантом, от
него ждали многого. Это был необыкновенно красивый брюнет с очень
выразительными черными глазами и гениально высоким и широким лбом. Нельзя
было придумать более идеальной наружности художника. К несчастью, бурной
артистической молодостью он расстроил свое здоровье, заболел психически и
вскоре умер, оставив молодую жену.
Иногда артельщики селились на лето целой компанией в деревне,
уст-раивали себе мастерскую из большого овина или амбара п работали здесь
все лето. В такой мастерской была сделана лучшая вещь
Дмитриева-Орен-бургского — "Утопленник в деревне". Становой пишет протокол
на спине крестьянина. Кругом совсем живые люди, крестьяне, необыкновенно
хо-рошо написанные и нарисованные. Фон картины — берег реки и самая простая
русская плоская даль.
* Картина "Поминки на деревенском кладбище" (1865).
** Картина А.И. Морозова "Выход из церкви в Пскове" (1864); находится
в Го-сударственной Третьяковской галерее.
¶177§
Товарищи не стеснялись замечаниями, относились друг к другу очень
строго и серьезно, без всяких галантерейностей, умалчиваний, льстивостей и
ехидства. Громко, весело каждый высказывал свою мысль и хохотал от чистого
сердца над недостатками картины, чья бы она ни была.
Это было хорошее, веселое время, живое! "На миру и смерть крас-на"
— говорит старая русская пословица; и жизнь эта была вся на миру; правда, на
своем, на маленьком, но она была открыта и лилась свободно,
деятельно.
Не было у них мелкой замкнутости. Каждый чувствовал себя в кругу самых
близких, доброжелательных, честных людей. Каждый артельщик работал
откровенно, отдавал себя на суд всем товарищам и знакомым. В этом черпал он
силу, узнавал свои недостатки и рос нравственно. В этом общежитии
выигрывалась масса времени, так бесполезно растрачи-ваемого жизнью в
одиночку. Что мог иметь каждый из этих бедных худож-ников один, сам по
себе?! Какую-нибудь затхлую, плохо меблированную комнату с озлобленной на
весь мир хозяйкой, скверный обед в кухмистер-ской, разводитель катаров
желудка, желчного настроения и ненависти ко всему. Что мог произвести в
такой обстановке бедный художник? А здесь, в Артели, соединившись в одну
семью, эти самые люди жили в наилуч-ших условиях света, тепла и
образовательных пособий. Они почти ни в чем не нуждались для искусства,
разве только в свободном времени.

Не было у них, правда, богатой обстановки, изящных драпировок. рез-ной
мебели, богатых ваз. Мебель была буковая, гнутая, шторы коленко-ровые,
картины свои висели без рам. Трудно было питаться этой внеш-ностью вкусу
художника; да вкус считался последним делом в эту эпоху. Подъем духа
русского так был силен в это время, что на весь этот изящ-ый хлам смотрели с
презрением; жили другими, высшими, духовными сторонами жизни и стремились
служить им. Русская интеллигенция нахо-дилась еще под сильным влиянием
Гоголя и клеймила беспощадно все уродства нашей гадкой действительности.
Картины той эпохи заставляли зрителя краснеть, содрогаться и постро-же
вглядываться в себя. Не угодно ли любоваться картиной Корзухина*: пьяный
отец вваливается в свою семью в бесчувственном состоянии. Дети и жена в
паническом ужасе. Этот сумасшедший станет их бить по чем по-пало и чем
попало. Ему ненавистен его собственный род! До чего одичал этот варвар! Что
это за бессмысленное животное! Говорят, что "Нерав-ный брак" Пукирева
испортил много крови не одному старому генералу, а Н.И. Костомаров, увидав
картину, взял назад свое намерение жениться на молодой особе... Памятна
также всем картина Якоби "Привал арестан-тов" 15.
* "Пьяный отец семейства" — самый ранний из жанров А. И. Корзухина
(1861).
¶178§
Много появлялось картин в ту возбужденную пору; они волновали об-щество
и направляли его на путь человечности. Много было искреннего, горячего
увлечения в образованном обществе; оно принесло бы бога-тые плоды, если бы
не испортили дела необузданные, страстные поры-вы безрассудных юношей да
вспышки мелких самолюбий, бивших на эффект.
Но в обществе действительно было много жизни, энергии и веры в доб-ро.
Почти в каждой гостиной шел дым коромыслом от самых громких спо-ров по
вопиющим вопросам жизни.
И здесь, в общей зале мастерской художников, кипели такие же
ожив-ленные толки и споры по поводу всевозможных общественных явлений.
Прочитывались запоем новые трескучие статьи: "Эстетические отношения
искусства к действительности" Чернышевского, "Разрушение эстетики" Писарева,
"Искусство" Прудона *, "Пушкин и Белинский", "Кисейная барышня" Писарева,
"Образование человеческого характера* Оуена**, Боклъ, Дрейер, Фохт, Молешот,
Бюхнер п многое другое.
— А вот что дока скажет? — говорили товарищи, остановившись в разгаре
спора при виде входящего Крамского.
"Дока" только что вернулся с какого-нибудь урока, сеанса или другого
дела; видно по лицу, что в голове у него большой запас свежих,
животре-пещущих идей и новостей; глаза возбужденно блестят, и вскоре уже
стра-стно звучит его голос по поводу совсем нового, еще никем из них не
слы-ханного вопроса, такого интересного, что о предыдущем споре и думать
забыли. И так на целые полчаса завладевает он общим вниманием. Нако-нец,
усталый, он берет газету и бросается на венский стул. протянув ноги на
другой: он бывал изящен тогда в естественной грации усталого чело-века. В то
время он был очень худ телом. Один из моих товарищей по Академии, видевший
его в общей бане, был поражен его худобой — кожа да кости. А какая была
энергия!
И красоту Артель ценила и очень ею увлекалась. Однажды утром, в
воскресенье, я пришел к Крамскому: только что он стал было объяснять мне
что-то по поводу моей работы, как раздался сильный звонок; из подъ-ехавших
троек-саней в дом ввалилась ватага артелыциков-художников с холодом мороза
на шубах; они ввели в зал красавицу. Я просто остолбе-нел от этого дивного
лица, роста и всех пропорций тела черноглазой брю-нетки... В общей суматохе
быстро загремели стулья, задвигались мольбер-ты, и живо общий зал
превратился в этюдный класс. Красавицу посадили
"Искусство, его основания и общественное назначение". Пер. Н. С.
Курочкина.
(-По., 1865.
** "Образование человеческого характера". Пер. с англ. СПб., 1865.
Типография Куколь-Яснопольского. Без указания имени автора (Роберта Оуэна).
¶179§
на возвышение, в кресло незатейливой архитектуры. Кругом везде
моль-берты и художники с палитрами. Я не помню, сколько сидело художни-ков,
— где тут помнить что-нибудь при виде такой очаровательной кра-соты! Я
забыл даже, что и я мог бы тут же где-нибудь присесть с бумагой и
карандашом... Голос Крамского заставил меня очнуться.
— Однако же и на вас как сильно действует красота! — сказал он,
наз-вав меня по имени.
Я так сконфузился, что хотел было уйти, но что-то удержало меня здесь.
Оправившись, я стал глазеть из-за спин художников: Ж[уравлев] увеличил ей
глаза, сузил нос, лицо ее смуглое подбелил — вышло не то и хуже, несмотря
на явное желание приукрасить. Ну можно ли ее приукра-шать? У М. выходило
этюдно, без жизни и цветисто; в натуре такая ма-товость. У Шустова красиво и
очень похоже, только эскизно, не нарисо-вано. Наконец я добрался и до
Крамского. Вот это так! Это она! Он не по-боялся верной пропорции глаз с
лицом; у нее небольшие глаза, татарские, но скольку блеску! И конец носа с
ноздрями шире междуглазья, так же как у нее, — и какая прелесть! Вся эта
теплота, очарование вышли только у него. Очень похожа... Но оригинал
неисчерпаем!.. Засмеялась, что-то сказав Шустову. Какие ослепительные зубы!

Как красиво растягиваются крупные пурпуровые губы и пригибается кончик носа!
Писали весело: шу-тили, острили и много курили. Все были возбуждены...
Наконец по четвергам в Артели открыли вечера и для гостей, по
ре-комендации членов-артельщиков. Собиралось от сорока до пятидесяти
че-ловек и очень весело проводили время. Через всю залу ставился огром-ный
стол с бумагой, красками, карандашами и всякими художественными
принадлежностями. Желающий выбирал себе по вкусу материал и рабо-тал, что в
голову приходило. В соседней зале на рояле кто-нибудь играл, пел. Иногда тут
же вслух прочитывали серьезные статьи о выставках или об иекусстве. Так,
например, лекции Тэна об искусстве читались здесь переводчиком Чуйко еще до
появления их в печати. Здесь же однажды Антокольский читал свой "Критический
взгляд на современное искус-ство" 16. После серьезных чтений и самых
разнообразных рисований сле-довал очень скромный, но зато очень веселый
ужин. После ужина иногда даже танцевали. если бывали дамы.
На этих вечерах 1869--1871 годов особенно выдавался своею
талант-ливостью и необыкновенной живостью Ф. А. Василъев, ученик И. И.
Шиш-кина17. Это был здоровый юноша девятнадцати лет, и Крамской срав-нивал
его по таланту со сказочным богачом, не знающим счета своим со-кровищам и
щедро и безрассудно бросающим их где попало. На вечерах за его спиной всегда
стояла толпа, привлеченная его богатой фантазией. Из-под рук его выливались
все новые прелестные мотивы, которые переде-лывались тут же на сто ладов, к
ужасу следивших за ним. Все это дела-лось им шутя, виртуозно, вперемежку с
заразительным здоровым хохотом,
¶180§
которым он вербовал всю залу. Он живо хватался за всякое новое слово,
жест, сейчас же воспроизводил, дополнял, характеризовал или комически
декламировал... Нельзя никак было подумать, что дни этого живого,
коре-настого весельчака были уже сочтены и что ему придется скоро кончать их
безнадежным чахоточным страдальцем в Ялте.
Васильев страстно привязался к Крамскому, дружил и переписывался с ним
до самой смерти (в 1873 году).
Его письма к Крамскому — сущие перлы: к сожалению, они до сих пор не
напечатаны *.
На этих оживленных и недорогих ужинах произносилось много тостов и
экспромтов, про которые Иван Степанович Панов 18 говорил, будто авто-ры
готовились к ним неделями. Сам Панов часто импровизировал, показы-вал фокусы
и читал иногда свои стихотворения; они были очень остроум-ны и интересны и
большею частью отзывались на злобу дня и закулисную жизнь Академии. Сатира
его беспощадно вытаскивала на свет и застав-ляла проходить перед нашими
глазами целые процессии разнообразных типов русской жизни: от упитанных,
выхоленных, добродушных "содрем-ников Совета" до косматых, исхудалых, злых
нигилистов, потрясающих в воздухе кулаками. Процессия заканчивалась фигурой
свободы с верев-кой на шее. Отсутствовало в процессии только искусство
русское. Его сов-сем в России нет. Римская классика, говорилось далее в
стихах, в виде жирного старого кота, уже много лет охотится за ним и
проглатывает его. Особенно много хохотали пейзажисты над тем, как в оные
времена в Ака-демии даже пейзажистам задавали темы для картин на медали.
Например, тема: долина, на первом плане стадо овец под деревом, вдали
мельница, а за ней голубые горы. И многие приводили подобные темы на память
и божились, что это было действительно, потому что никто верить не хотел
этой нелепости.
Когда случались за ужином Трутовский и Якоби, они садились визави, и
весь ужин превращался тогда в турнир остроумия между ними; про-чая публика
невольно превращалась в громкий хор хохота: стены узкой столовой дрожали от
всеобщего смеха публики, надрывающей себе животы при каждой удачной остроте.
Громче всех раздавался голос богатыря И.И. Шишкина; как зеленый могучий
лес, он заражал всех своим здоро-вым весельем, хорошим аппетитом и правдивой
русской речью. Немало нарисовал он пером на этих вечерах своих превосходных
рисунков. Пуб-лика, бывало, ахала за его спиной, когда он своими могучими
лапами ло-мового и корявыми, мозолистыми от работы пальцами начнет корежить
Научное издание писем Ф.А. Васильева вышло лишь в советское время (Ф.
В а с и л ь е в. Письма. Вступительная статья и подготовка писем к печати А.
Федорова-Давыдова. Гос. изд. изобразительных искусств. М., 1937).
¶181§
и затирать свой блестящий рисунок, а рисунок, точно чудом или
волшеб-ством каким, от такого грубого обращения автора выходил все изящней и
блистательней.
Исключение из беззаботного веселья составлял иногда Крамской, Си-девших
около него гостей он часто увлекал в какой-нибудь политический или моральный
спор, тогда мало-помалу публика настораживала уши, сле-дила за спором и
принимала в нем деятельное участие. Случалось, что кто-нибудь из гостей, по
незнанию среды, сбивался на скабрезные анекдоты; после первых же слов,
смущенный взглядами, он путался и умолкал на-всегда с этим товаром...

Однако симпатии публики были болыпею частью на стороне веселой
беззаботности. Это выразилось однажды в стихотворении И. С. Панова при
отъезде Крамского за границу. Стихи эти приглашали товарищей пить, петь и
веселиться, "покудова нету Крамского". С приездом его, го-ворилось далее,
начнется другой порядок: польются
Все умные, длинные речи ...Калошей на шляпы не будет менять Якобий
Валерий Иваныч.
Вспомнилась здесь шутка В. И. Якоби, положившего однажды ка-лоши на
место шляп, а шляпы рядком на полу, на место калош.
В это же время на вечерах читались письма Крамского 1Э из-за грани-цы.
очень интересовавшие всех.
Но ничто не вечно под луною!.. А хорошее особенно скоро проходит... И в
Артели начались какие-то недоразумения. Сначала это были семей-ные нелады
между женами артельщиков, кончившиеся выходом двух чле-нов. Один из членов
Артели попал под особое покровительство Академии и имел в перспективе
поездку за границу на казенный счет. Крамской на-шел в этом поступке
товарища нарушение их главного принципа: не поль-зоваться благодеяниями
Академии одному, так как решено было при вы-ходе из Академии держаться
товарищества и не идти на академические приманки в розницу. Он подал
товарищам письменное заявление и требо-вал, чтобы они высказались, как они
смотрят на такой поступок. Товари-щи ответили уклончиво, молчанием.
Вследствие этого Крамской вышел из Артели художников.
После его выхода Артель как-то скоро потеряла свое значение и
неза-метно растаяла.
Незадолго до этого печального конца на один из артельных вечеров
приехал Г. Г. Мясоедов из Москвы, где по его инициативе образовалось
Товарищество передвижных художественных выставок. Он приехал с предложением
петербургским художникам примкнуть к этому Товарище-ству.
¶182§
¶VII§
¶ТОВАРИЩЕСТВО§
Лет за десять до возникновения в Москве мысли о передвижных вы-ставках
по России Крамской уже устроил однажды выставку в Нижнем Новгороде20. Он
собрал здесь, что мог, и взял несколько известных картин из Академии и от
разных собственников; он намерен был объехать с ними самые большие центры
России.
В Нижнем эта выставка не имела никакого успеха. Туда съезжаются
люди торговые: днем они заняты на ярмарке, а вечером выставка закрыта;
да и вечером макарьевские дельцы21 развлекаются иначе. Это надо было
предвидеть; Крамской ошибся, потерпел неудачу, но в передвижные вы-ставки
продолжал верить.
Когда Мясоедов явился с предложением от москвичей — Перова,
Пря-нишникова, Маковского, Саврасова и других, — Крамской сразу сделался
самым горячим приверженцем этого дела. Потом лет десять он вел в Пе-тербурге
все дела Товарищества; в Москве первое время это было пору-чено В.Г.
Перову.
В Петербурге примкнули к Товариществу22 многие выдающиеся рус-ские
художники, как, например, Ге, Шишкин, Максимов, Боголюбов и другие.
Крамской снова ожил, особенно как художник. В это время он создавал
одну за другой свои лучшие картины и портреты. С этим временем дея-телности
его в Товариществе соединяется лучшая пора его работы как художника —
полный расцвет его сил.
В 1871 году первой картиной его на выставке появились "Русалки"23 из
"Майской ночи" Гоголя. Вот когда воплотилась идея художника, над которой он
работал уже в 1863 году! Картину эту все знают.
Я попрошу читателя припомнить первый вечер моего знакомства с Крамским
и разговор его о Христе. Все время он не переставал, оказы-вается. думать об
искушении Христа в пустыне, и года за три до первой выставки эта картина уже
серьезно обрабатывалась им.
Был вылеплен, по обыкновению, из глины Христос, и на холсте фигура в
натуральную величину писалась и переписывалась в свободные минуты
от заказной. еще артельной работы. Весною 1873 года Крамской побывал в
Крыму вместо Палестины, чтобы сделать этюды для своей пустыни, а на лето он,
Шишкин и Савицкий поселились на даче близ Тулы. Здесь в про-межутках он
написал два портрета с Л.Н. Толстого, имение которого было поблизости. Один
портрет публика хорошо знает и достаточно оценила, другой находится в семье
Толстых24. Но главной работой Крамского в это лето оставался все тот же
"Христос в пустыне". Здесь он начал его на но-вом. болыпого размера, холсте
и работал над ним постоянно и упорно. Он штудировал все мало-мальски
подходящие лица, которые встречал
¶183§
в натуре, особенно одного молодого охотника-помещика, которого он
напи-сал потом с ружьем и в охотничьем костюме. К.А. Савицкий рассказывал
мне. что, страдая в то время удушьем, он часто не мог спать по ночам, иногда
до рассвета, и бывал невольным свидетелем того, как Крамской, едва забрезжит
утро, в одном белье пробирается тихонько в туфлях к своему Христу и, забыв
обо всем, работает до самого вечера, просто до
упаду иногда.

Об этой превосходной картине много говорено и писано в свое время; но и
много лет спустя, когда мне случалось бывать в наших отдаленных
университетских городах, где бывали передвижные выставки, везде от
образованных людей я слышал о "Христе"25 Крамского самые востор-женные
отзывы. У всех свежа в памяти эта сосредоточенная фигура Хри-ста, осененная
дрожащим светом зари. Кругом холодные, сухие камни. Далее целые громады
таких же немых, бесплодных твердынь... О лице его-также очень много говорили
и говорят.
Картины Крамского памятны всем. В силу сложившихся обстоятельств он
написал их не много. На скамейке старого парка дама, освещенная лу-ной,
где-то на юге. "Неизвестная" в коляске, так заинтриговавшая всех; всем
хотелось узнать, кто такая эта неизвестная. И, наконец, последняя его
картина — "Неутешное горе". Такое глубокое, потрясающее впечатле-ние
произвела на всех эта картина! Странно: казалось даже, что это не картина, а
реальная действительность. Эту даму жалко было как живого человека26.
Все картины Крамского так оригинальны, так серьезно выдержаны и
самобытны, что нет возможности приурочить их к какому-нибудь жанру, они
остаются сами по себе, — это свой вклад в искусство.
Но главный и самый большой труд его — это портреты, портреты,
порт-реты. Много он их написал и как серьезно, с какой выдержкой! Это
ужас-ный, убийственный труд! Могу сказать это по некоторому собственному
опыту. Нет тяжелее труда, как заказные портреты! И, сколько бы худож-ник ни
положил усилий, какого бы сходства он ни добился, портретом ни-когда не
будут довольны вполне. Непременно найдутся смелые, откровен-ные и умные
люди, которые громче всех скажут, при всей честной компа-нии, что портрет
никуда не годится. И этот последннй громовой приговор так и останется у всех
в памяти и будет казаться самым верным. Все про-чие любезные разговоры и
комплименты художнику велись, конечно, для приличия, для хорошего тона, а
один Иван Петрович сказал сущую прав-ду... В бытность мою в Париже я видел
четыре посмертные выставки Прюдона, Пильса, Шантреля и Коро27, все
знаменитых, прославленных художников; выставки эти произвели там сенсацию,
им пелись дифирамбы на все лады. Но справедливость требует сказать, что ни
одна из них, даже самая большая — Коро, не составила бы и трети выставки
Крам-ского. Нельзя же не принять во внимание, что картины Коро далеко не
¶184§
так строго писаны и рисованы, как портреты Крамского. Да, это был
бес-примерный труженик! Трудился буквально до последнего момента жизни.
Теперь можно только бесконечно сожалеть, что ему не удалось выпол-нить
самой задушевной своей идеи "Радуйся, царь Иудейский" 28. Из его писем и из
статей В. В. Стасова интересующиеся могут узнать, как глу-боко и долго
сидела в нем эта идея, как много он затратил на нее труда и средств.
Еще в 1874 году он задумал развернуть в широких размерах и показать
обществу картину того, как бессмысленная, грубая, развратная толпа
из-девается над самыми высшими проявлениями человеческого духа: задетый за
живое проповедью самоотречения, животный мир наслаждается местью над
беззащитным проповедником общего блага и забавляет этим свою отупелую
совесть...
Идея эта так овладела художником вначале, что он бросил все делаг
заказы, даже семью, детей, жену и весь отдался своей картине.
В порыве своей первой творческой горячки он вообразил, что,
уединив-шись куда-нибудь на один год с картиной, он в этот срок совершенно
за-кончит ее; так, казалось ему, сидела она у него в голове, что только бери
холст и переноси ее туда совсем готовую.
Обеспечив семью и ликвидировав свои текущие дела, уроки, заказы,
Крамской уединился в Париже; побывав предварительно в Италии вместо
Палестины, взял мастерскую и начал работать, свободный, счастливый как
художник, в первый раз в своей многотрудной, каторжной жизни...
Воображение сильно работало, дело закипело...
Но зорким, завистливым оком глядела на него ревнивая судьба; она
устроила ему дома семейное несчастье, прервала его в самом разгаре пер-вого
вдохновения и потащила домой в Питер, где в то время не было еще ни одной
мастерской. Оправившись кое-как от семейных невзгод, он решил устроить хоть
какой-нибудь сарай, где можно было бы продолжать свою картину уже здесь.
Свет не без добрых людей. В Павловском училище дали ему место в саду*; он
выстроил там кое-как бревенчатый барак и стал вновь работать. Но начались
непогоды, ветер свистел сквозь бревна, наступали холода. Наступала и нужда и
подсовывала опять свое: портре-ты. В бараке он сильно простудился и проболел
некоторое время. До вес-ны, до тепла он должен был совсем прекратить работу
над картиной.

Но он думал о ней, еще усерднее работал над заказами, чтобы скопить на
хорошую мастерскую для своей картины. Наконец и эта мечта осуще-ствилась: в
доме Елисеева **, где он жил уже давно, ему выстроили
* Это военное училище помещалось тогда на бывшей Кадетской (ныне
Съездов-ской) линии Васильевского острова, неподалеку от дома, где жил
Крамской. ** В биржевом переулке с набережной Малой Невы.
¶185§
мастерскую, прекрасную, удобную, с верхним светом: главным образом она
была приспособлена для все той же картины. Он думал серьезно только о ней и
с нетерпением рвался работать ее. Несмотря на целые ручьи сы-рости по свежей
штукатурке каменных стен. он переселился в новую ма-стерскую, пренебрегая
всеми предосторожностями от сырости, топил и работал.
Но, видимо, эта сырость в связи с предыдущей простудой в бараке и
послужила основанием его роковой болезни и начала подтачивать неуто-мимую
энергию этого крепыша. Он стал недомогать, но боролся, искал выхода. Доктора
запретили ему оставаться летом в столице. Опять надо покидать картину,
устроить что-нибудь за городом, на чистом воздухе, и работать там. Как было
бы хорошо и зиму и лето работать где-нибудь в тиши, в уединении, подальше от
города, от заказных портретов! И эта мысль приводится в исполнение этим
энергичным человеком. Благодаря успешной работе над портретами средства его
теперь улучшились, он был уже человек весьма известный, он мог и занять без
боязни...
Он покупает землю в живописной местности, на Сиверской станции, и
устраивает там превосходную во всех отношениях мастерскую, особо от большого
двухэтажного дома для семьи, чтобы не мешали работать. Не обошлось тут без
долгов, без крупных промахов при постройке, без непро-изводительных затрат
непрактичного человека, обманов подрядчиков, строителей; но все наконец было
побеждено. Огромное окно укрепили же-лезными рельсами, пол был на одной
плоскости с землею, чтобы можно было ставить натуру на воздух, перед окном
--- стеклянною стеною — и переносить ее прямо в картину. Дом просторный,
веселый; кругом, на кра-сивом холме, посажены разных пород деревья, аллеи
убиты щебнем и за-мощены булыжником. Масса цветов рассыпается богатым ковром
по кур-тинам... беседки, зонтики... Внизу до живописной речки Оредеж клумбы
клубники и других ягод до самой собственной купальни. Все три десятины парка
обнесены новой прочной оградой, оранжерея для сохранения цветов на зиму,
службы, сараи — словом. полный помещичий дом с прекрасным шоссе к главному
подъезду и со штатом слуг,
Картина давно уже стоит в наилучших условиях верхнего света, мате-риалы
все давно собраны; необходимые костюмы. оружие для воинов давно готовы; сам
он говорил не раз, что ему над картиной три хороших месяца работы; она у
него окончательно решена, только написать, а пи-шет он быстро.
Но тут-то и начинается опять ирония злой старухи судьбы, — она ехидно
улыбалась.
Картины он не показывал никому, даже жена и дети не видели ее и не
знали, что там, за линялой коленкоровой занавеской, за погнувшимся от
времени железным прутом... Проходили годы, к картине он не прикасал-ся...
Лето он возился с ненужными пристройками на даче, зиму работал
¶186§
над заказными портретами, картина откладывалась к лету. Но и летом
опять, имея досуг, он не думал, как прежде, стремиться к картине. Писал
этюды со своих детей на воздухе, на солнце, или какой-нибудь уголок дачи с
балкона, или букеты цветов. и так до самой зимы, если не случалось летом
уезжать куда-нибудь на заказные портреты. Зимой — опять порт-реты. Картину
несколько зим он уже не перевозил в город. Мастерская на Сиверской
отапливалась на случай его приезда. Иногда он вдруг собирался туда работать:
жил там по нескольку дней совсем один. Но и в это время к картине он не
притрагивался... Встретит какой-нибудь тип мужика, ув-лечется, напишет с
него прекрасный этюд и опять в город, к генераль-скимм портретам.
Отчего же он так охладел к своей картине, к своей лучшей идее, для
которой десять лет он нес такие крупные затраты и терпел столько
беспо-койства? Неужели, сделавшись богатым человеком, собственником, он не
мог уже с прежнею искренностью предаваться дерзким порывам вдохно-венного
художника? Неужели с переменой состояния происходит перемена мышления? И ум,
урегулированный рассудком и опытом жизни всесторон-ней. не может более
увлекаться донкихотством юности? Не перестал ли он верить во влияние
искусства на общество? Вероятно, ум, отягченный реф-лексами и опутанный
благоразумием, все более и более прикрепляется к земле: он уже не верит в
молодые порывы, не верит вдохновению, да оно и не посещает его более 2Э.
¶VIII§
¶ПЕРЕМЕНА§
Несмотря на громадные затраты на постройку мастерской и роскошной дачи,
что стоило больше тридцати тысяч рублей, средства Крамского были теперь в
цветущем состоянии. Казалось, семья из поднявшихся уже детей, кончавших
образование, благоденствовала; он даже взял к себе в дом оси-ротевших
племянницу и племянника и дал им хорошее образование, устроив их потом в
закрытые учебные заведения. Дом его, как и прежде гостеприимный, был
поставлен на широкую ногу, особенно на даче, где жили гостями товарищи
детей, племянники, знакомые; за столом обедало по пятнадцати человек и
более. Квартира его в городе украшена была луч-шей мебелью, дорогими
портьерами, персидскими коврами, античной брон-зой и великолепными трюмо и
ширмами. Кабинет его внизу по внешности напоминал кабинет государственного
человека, мецената или банкира. Мастерская наверху могла конкурировать
изяществом мебели, восточных портьер, бронзы с самой кокетливой
аристократической гостиной. Дом его был полная чаша... Но самого его теперь
вы бы не узнали. Он сильно из-менился за последние восемь лет. На вид ему
можно было дать уже
¶187§
семьдесят лет, а ему не было еще и пятидесяти. Это был теперь почти
сов-сем седой, приземистый от плотности, болезненный старик. О страстном
радикале и помину не было30.

Находясь постоянно в обществе высокопоставленных лиц, с которых он
писал портреты, Крамской вместе с внешними манерами понемногу усвоил себе и
их взгляды. Он давно уже стыдился своих молодых порывов, либе-ральных
увлечений и все более и более склонялся к консерватизму. Под влиянием успеха
в высшем обществе в нем сильно пробудилось честолю-бие. Он более всего
боялся теперь быть не comme il faut *. По обращению он походил теперь на те
оригиналы, которые платили ему по пяти тысяч рублей за портрет. В рабочее
время он носил необыкновенно изящный длинный серый редингот с атласными
отворотами, последнего фасона туф-ли и чулки самого модного алого цвета
старых кафтанов ХVIII века. В манере говорить появились у него сдержанность,
апломб и медленное рас-тягивание фразы. О себе самом он часто говорил, что
он стал теперь в не-котором роде особой. На общих собраниях Товарищества он
открыто рато-вал за значение имени в искусстве, за авторитет мастера,
доказывал, что все это дается художнику не даром и должно же быть
когда-нибудь оценено. Собрания Товарищества он предлагал сделать публичными
и приглашать на них репортеров. Он сознавал, что каждое слово его будет
теперь записано и каждое пиоьмо его будет впоследствии обнародовано.
И он был прав: мысли его подхватывались на лету нашими самыми
вы-дающимися литераторами и цитировались с почтением. Печатно много раз уже
называли его самым умным и самым интересным художником. И были правы: все,
что говорил он, было обдумано и умно. Некоторые художест-венные критики
писали уже целые статьи по его инструкции, или разви-вая мысли, или цитируя
его письма. Справедливость требует сказать, что прнстрастия в его оценке
чужого труда никогда не было. Он был непод-купно честен и справедлив в
приговорах о делах даже врагов своих — всегда, до конца. Ни одна газета не
дерзала уже критически относиться к его трудам. Составляли, конечно,
исключение разные литературные па-рри; они, науськиваемые темными
завистниками, только шавкали из-под воротен впустую, и патроны их этим
только подливали масла на ярко го-ревший очаг славы Крамского. Все солидные
органы печати считали об-разцом его позднейшие работы — портреты — и
рекомендовали юношест-ву изучать маститого художника.
Но юношество, это дерзкое, заносчивое юношество, совсем охладело к
нему. Портреты его называли уже сухими, казенными, живопись — устаре-лой,
неколоритной и безвкусной. Да кто же нынче слушает молокососов! В кругу
товарищей Крамской давно уже потерял обаяние; от дел он давно
Человек со светскими привычками.
¶188§
устранился и по нездоровью и по недосугу. Он становился несколько
тя-жел желанием импонировать. На собрания являлся всегда самым послед-ним,
товарищескую выставку заставлял ждать вещей своих по целым не-делям и более,
сильно затрудняя этим устроителей, к удовольствию но-сильщиков,
возвращавшихся от него много раз с пустыми руками. Он ни-чего уже не говорил
спроста. На общих собраниях его литературные, хо-рошего слога, речи всех
утомляли, наводили скуку и вызывали уже резкую оппозицию, производя в
больном вредное для него раздражение. Да, он был уже сильно болен
аневризмом; иногда голос его обрывался, и он схва-тывался за грудь; лицо
темнело, и он, обессиленный, сваливался осто-рожно и неуклюже, боясь
разбиться, на богатую персидскую оттоманку. Его было жаль, и каждый
увлекавшийся в споре с ним раскаивался в эти минуты.
В это печальное время он поддерживал себя только подкожным
впры-скиванием морфия. И иногда, "заведенный", как он шутил о себе, он
чув-ствовал себя так бодро, живо, так энергично увлекался в споре,
возраже-ния его были так неотразимы, вески, что оппоненты сомневались даже,
точно ли он болен: согбенный человек выпрямлялся, и движения его
ста-новились быстры и сильны. Какой-то примирившейся усталости в лице уже не
было, оно загоралось здоровым цветом сангвиника, и глаза опять молодо
блестели, — он побеждал.
При его уме и зоркой проницательности он не мог не заметить пере-мены к
нему товарищей. Посещали его теперь и оставались близкими только люди, не
"беззаботные насчет литературы". Они находили в его умной беседе всегда
много нового и интересного, особенно по части поли-тики. Он был почти
единственным из членов Товарищества, кто попадал иногда в общество высших
наших политических деятелей и с пониманием дела наматывал себе на ус
слышанное. Товарищи же "беззаботные" просто отвернулись от него и не без
язвительности "промывали ему косточки" в задушевной приятельской беседе.
Болезненно раздраженный Крамской не раз жаловался, что его забы-вают,
что он чувствует кругом себя пустоту, и упрекал Товарищество в буржуазности,
в застое и в охлаждении к первоначальным идеям русского искусства31. Он
говорил уже, в унисон с преданными Академии журнали-стами, что выставки
Товарищества теперь не только не отличаются от академических по идее, но
даже, что Академия "перетянула", как было нарисовано в одном юмористическом
журнале. Даже дело передвижных выставок он считал теперь конченным, так как
Академия уже взяла на себя обязанность посылать и свои выставки по
провинциальным городам, и предлагал Товариществу передать свое дело
Академии, а иначе члены Товарищества рискуют прослыть в глазах просвещенного
общества торга-шами, собирающими в свою пользу двугривенные. Ясно, что это
были --мысли уже ненормального, больного человека. Он лично уже не нуждался
¶189§
в этих двугривенных и не хотел понять, что эти двугривенные составляют
самую законную собственность бедных экспонентов, у которых вещи оста-ются
чаще всего непроданными и загромождают небольшие квартиры тру-жеников,
отдающихся своим идеям и отказывающихся от заказов в на-дежде кое-как
перебиваться и существовать на выставочный дивиденд, ко-торый, дай бог в
добрый час сказать, все увеличивается.

И странна логика раздраженного человека! В Петербурге мы делаем особо
выставку, собираем деньги в свою пользу, несмотря на академиче-скую
выставку, которая в одно время с нами собирает деньги в полъзу своей казны,
— и мы не торгаши. А в провинции будто бы уже будет пре-досудительно
открыться двум выставкам, совершенно разным по авторам и направлению.
Академия посылает в провинцию только непроданные вещи. оборыши. Товарищество
посылает все лучшее, за исключением ве-щей болъшого размера, которые возить
было бы очень затруднительно и еще труднее установить в тамошних
недостаточных помещениях. И, нако-нец, художественные произведения суть
продукт личный, имеющий всякий своих ценителей. Орловский не заменит
Шишкина, Вениг не заменит Неврева и т.д.32.
Мало-помалу под влиянием болезненной раздражительности Крамской задумал
было летом 1886 года выходить из Товарищества.
Но осенью съехавшиеся товарищи, услыхав эту печальную новость,
спохватились, умилостивили его, совершенно примирились с ним, и оста-ток
дней своих он провел в очень теплых и дружеских отношениях со всеми.
Собрания все делались в его мастерской. Трогательно было видеть
уми-ротворившейся эту несокрушимую энергию. Голос его был слаб, глаза
све-тились кротким, любовным светом. Теперь он любил всех и прощался в душе
со всеми: он хорошо знал, что дни его уже сочтены... Но по-прежнему он любил
общество. По субботам у него собиралось много молодежи, свер-стников детей
его. Кабинет его был полон юношами и товарищами. Спо-рили, играли в винт и
даже много курили. Все это было ему приятно, и на все это он смотрел,
душевно улыбаясь. Теперь видно было, что им всецело овладела бесконечная
любовь к людям, особенно к своим близким, кров-ным, к детям. Он всего себя
уже отдавал на жертву им. Ему было не до искусства! Работать для них,
оставить хоть что-нибудь для их обеспече-ния — вот о чем была его главная
мысль и забота. Он "заводил" себя мор-фием и работал, работал... Его
портретные сеансы продолжались по пяти часов кряду. Этого и вполне здоровый
не вынесет. Стонет, вскрикивает от боли и продолжает с увлечением. Так писал
он П.М. Ковалевского 33. Но бодро и весело чувствовал он себя в последнее
утро. Без умолку вел ожи-вленный разговор с доктором Раухфусом, с которого
писал портрет34. И за этой интересной беседой незаметно и виртуозно
вылепливалась харак-терная голова доктора. Но вот замечает доктор, что
художник остановил
¶190§
свой взгляд на нем дольше ооыкновенного, покачнулся и упал прямо на
ле-жавшую на полу перед ним палитру... Едва Раухфус успел подхватить его —
уже тело...
Я не помню сердечнее и трогательнее похорон!..
Когда гроб его был опущен в могилу и когда целый час заделывали склеп.
многочисленная толпа провожавших хранила все время мертвое молчание, стоя не
шевелясь. Солнце ярко заливало всю эту трогательную сцену на Смоленском
кладбище.
Мир праху твоему, могучий русский человек, выбившийся из ничтоже-ства и
грязи захолустья... Сначала мальчик у живописца на побегушках, потом
волостной писарь, далее ретушер у фотографа, в девятнадцать лет ты попал
наконец на свет божий, в столицу. Без гроша и без посторонней помощи. с
одними идеальными стремлениями ты быстро становишься предводителем самой
даровитой, самой образованной молодежи в Ака-демии художеств. Мещанин, ты
входишь в Совет Академии как равноправ-ный гражданин и настойчиво требуешь
законных национальных прав художника.
Тебя высокомерно изгоняют, но ты с гигантской энергией создаешь одну за
другой две художественные ассоциации, опрокидываешь навсегда отжившие
классические авторитеты и заставляешь уважать и признать национальное
русское творчество! Достоин ты национального монумента, русский
гражданин-художник!
¶СТАСОВ, АНТОКОЛЬСКИЙ. СЕМИРАДСКИЙ§
Помню, жил я тогда в Академическом переулке 1. В квартире по пря-мому
коридору сдавалось несколько светлых комнат на солнечную сторону. В одной из
этих комнат жил Антокольский, еще две комнаты сдавались, а середину занимала
хозяйка немка. В ее гостиной собиралось к обеду несколько наших товарищей,
между которыми постоянными посе-тителями были Г. И. Семирадский, П. О.
Ковалевский, К. А. Савицкий М. Н. Горшков 2. В этой самой квартире
Антокольский вылепил потом свою "Инквизицию". Удалившись от нас в "затвор",
он из всей своей комнаты сделал диораму с вылепленными фигурами.
Скульптурная картина эта освещенная фонарем, произвела на нас потрясающее
впечатление. Не мо-гу без сожаления вспомнить, что не позаботились снять с
нее фотографию она скоро развалилась 3.
За товарищескими обедами довольно часто разговор заходил тогда о
странном критике Стасове, который бурно разносил нашу Академию художеств за
ее классицизм и рутину4.

К Академии тогда мы привязанности не имели, но, изучая антики и
традиции всех академий, мы не могли еще отрицать академического мето-да, и
нас лично вовсе не убеждали нападки на нее литераторов и диле-тантов.
¶192§
Однако голос Стасова гремел новым, национальным громом, в его доводах
чувствовалась живая сила реализма, и свежие всходы нового в искусстве уже
тяготели к его проповеди, как к освежающей грозе и жи-вому теплу.
Профессора Академии называли Стасова атеистом Аполлона и грубым
вандалом красоты. Прославляемое им впервые как источник творчества русское
лубочное искусство они считали продуктом темного народа, за-бавой черни. А
вообще народ, вчерашний раб, продававшийся еще так не-давно, как скот на
рынке, в то время даже не мог служить предметом серьезных размышлений
сановников от искусства.
Хотя Академия художеств с основания имела характер единственного
демократического учреждения в России и большинство ее заслуженных
профессоров вышло из темного, были примеры — даже из крепостного люда, но,
вероятно, аристократизм профессии перевоспитывал их беспо-воротно, до
неузнаваемости.
Однажды Антокольский вошел ко мне в комнату и с серьезной
таин-ственностью говорит:
— Знаешь, Илья, Стасов желает познакомиться с моими товарищами; просит
меня позвать моих близких друзей и приедет к нам сюда вечером. Что ты на это
скажешь?
Я знал, что Антокольский со Стасовым уже знаком и был у него в
Публичной библиотеке5, что Стасов хвалил печатно Антокольского, но никак не
ожидал, что Стасов пожелает познакомиться с нами.
— Неужели? Тот самый, страшный Стасов? — удивился я. — Инте-ресно
взглянуть, даже страшно делается.
— А кого позвать? — советуется Антокольский. — Как ты думаешь?
— Да ближайших, обедающих здесь, — предлагаю я.
— Значит, Семирадского, Ковалевского, Савицкого?
— Не прибавить ли еще Горшкова?
В тот вечер мы собрались пораньше; чай условились пить в моей ком-нате,
как ближайшей от входа.
Собравшиеся здесь наши товарищи представляли, как и все ученики
тогдашней Академии художеств, полное разнообразие положений, состоя-ний и
воспитания.
М.М. Антокольский — еврей из Вильны, с малым самообразова-нием.
Г. И. Семирадский — поляк, окончивший Харьковский университет, сын
генерала, получивший хорошее воспитание.
П.О. Ковалевский — русский, сын профессора Казанского универси-тета,
окончил казанскую гимназию.
Савицкий — литвак из Белостока, из пятого класса гимназии.
Горшков --*- купеческий сын из Ельца, домашнего воспитания.
Я — военный поселянин из Чугуева, самоучка.
13 Далекое близкое
¶193§
Мы сидели в ожидании "страшного" критика Стасова и тихонько
раз-говаривали о нем. Антокольский в качестве хозяина поправлял сервировку,
укладывая покрасивее фрукты на тарелках, и поминутно выходил на улицу, чтобы
встретить важного дорогого гостя. Иногда кто-нибудь вспоминал громкую фразу
из статьи Стасова об Академии, и тогда Семирадский, выпрямляясь во весь
рост, начннал шагать по комнате, сверкая серыми выпуклыми глазами.
Ковалевский с тайной иронией осторожного татарина умел ловко кольнуть
товарища-классика в больное место и в виде вопроса, похвалив знаменитого
журналиста, задеть Семирадского за живое. Семи-радский уже горел нетерпением
сразиться с критиком. Он был убежден-ный академист.
Наконец-то! Слышим, еще издали на лестнице и по коридору раздает-ся
громкий мужской голос, и в сопровождении Антокольского показалась громадная
бородатая фигура сильного мужчины, с проседью, в черном сюртуке. Он должен
был согнуться, чтобы заполнить собою пролет в мою комнату. Вид его был очень
внушительный и так же мажорен, как его статьи6.
Поздоровавшись со всеми наскоро, Владимир Васильевич сказал, ука-зывая
на Антокольского:
— Это вот кому я обязан, что сейчас стою здесь, среди вас. Надеюсь, вы
хорошо все видели и знаете его статуэтку из дерева — "Еврей, вдева-ющий
нитку в иголку"? А? Какова. вещица? Небольшая по размеру, но достаточно
велика, чтобы увлечь всю новую скульптуру на настоящую. реальную дорогу.
— Дай бог, пора!
— Да это небывалая вещь!7
— И я бы очень хотел видеть побольше таких начинаний. Надеюсь, вы
согласны в этом со мной?
С Семирадским они заспорили с места в карьер.
Когда Владимир Васильевич сказал, что эта скульптура Антокольско-го из
дерева для него выше и дороже всей классической ф а л ь ш и — антиков,
Семирадский с напускным удивлением возразил, что он с этим никак согласиться
не может: что уже в древности у греков были рипорог-рафы8 и что Демитриас,
афинский жанрист, не так уже высоко ценился у тонких меценатов античного
мира.

Владимир Васильевич сразу рассердился и начал без удержку по-носить
всех этих Юпитеров, Аполлонов и Юнон — черт бы их всех побрал! — эту
фальшь, эти выдумки, которых никогда в жизни не было.
Семирадский почувствовал себя на экзамене из любимого предмета, к
которому он только что прекрасно подготовился.
— Я в первый раз слышу — заговорил он с иронией, — что созданиям
человеческого гения, который творит из области высшего мира — своей
¶194§
души, предпочитаются обыденные явления повседневной жизни. Это зна-чит:
творчеству вы предпочитаете копии с натуры — повседневной пош-лости
житейской?
— А! Вот как! Следовательно, вы ни во что не ставите голландцев? А
ведь они дали нам живую историю своей жизни, своего народа в чу-деснейших
созданиях кисти.
— Позвольте! — вставил быстро Семирадский. — Да, но ведь это все так
мелко и посредственно в сравнении с великой эпохой классического искусства.
— Хо-хо! А Рембрандт, а Вандик, Франц Гальс! Метсю...9. Какое
мастерство, какая жизнь!.. Ведь согласитесь, что по сравнению с ними антики
Греции представляются какими-то кастрированными: в них не чувствуется ни
малейшей правды — это все рутина и выдумка.
— Зато в них есть нечто, что выше правды, — горячился Семирад-ский.
— Про всякое гениальное создание можно сказать, что в нем нет правды, то
есть той пошлой правды, над которой парит "нас возвышаю-щий обман" (по
выражению Пушкина); и великие откровения красоты эллинов, которую они
постигли своей традиционной школой в течение столетий, были выше нашей
правды. Вот кто обожал формы человеческо-го тела. И на каких моделях?! На
своих лучших образцах натуры совер-шенствовали они свои идеалы. И только их
гениальные скульптуры на основании анатомического изучения тела могли
установить для всего мира каноны пропорций человеческого тела. Возьмите,
например, античный слепок, кисть руки, — не смейтесь — попробуйте отыскать
в натуре что-нибудь подобное.
— Да ведь это-то и есть мерзятина, от которой тошнит, --кричал, уже
выходя из себя, Владимир Васильевич.
Его начинал не на шутку сердить этот заносчивый диалектик, с таким
неподдельным пафосом защищавший устаревшие академические святости.
— Для меня так все эти подчистки живой натуры — кастрация при-роды, и
только. И что это! Стоять непременно надо на одной ноге, отста-вив этак
слегка другую, — на двух не смей. И все как один, как один... Что это?!
Спор загорелся страстный. Владимир Васильевич очень хорошо изучил
искусство, знал прекрасно греков и все эстетические трактаты и золотые
сечения мудрецов-теоретиков, которыми щеголял теперь перед ним Семи-радский.
Но он был уже всей душой на стороне новых воззрений на ис-кусство.
Стасова забирал реализм живой в искусстве, плоть и кровь человека с его
страстью, с его характером. Он был уже во всеоружии тогдашних новых
воззрений на реализм в искусстве и верил только в него. Он любил в искусстве
особенность, национальность, личность, тип и — главное — типичность.
¶195§
— Я не могу понять, как вы, молодой художник, можете переносить эту
условность поз, ограниченность движений. И особенно это вечное по-вторение
одних и тех же форм — везде, всюду... А в лицах! До бессмыс-ленности, до
шаблонности однообразие выражений! Ни одного живого лица, ни одного
характера, страсти. Возьмите хоть Ниобею! 10 Что это за манекены! Вся группа
— статисты; какая вялость, какая мертвечина! Все это позы, позы, и
плохие...
— Как, — кипятится на этот раз Семирадский, — разве Гелиос похож на
Геракла? Разве Зевс и Гермес — одна и та же статуя?! А Эсхил, Со-фокл,
старик Зенон? Разве это не живые портреты граждан Эллады? Да мне странно
даже кажется — надо ли защищать серьезно великий гений эллинов! Итальянцы
времен Возрождения, только прикоснувшись к ним, создали великую эпоху
Ренессанса: это солнце для академий всего мира.
Владимир Васильевич не был красноречив как оратор, но он был глу-боко
убежден в своей. И никогда ни один противник не сломил его веры в свое. На
своих положениях он стоял бесповоротно и противника своего ни на одну минуту
не считал правым. Он его почти уже не слушал.
Спор становился все горячее, говорили все громче, и, наконец, уже оба
кричали в одно время. Не слушая противника, Стасов разносил отжившую
классику. Кричал, что бесплодно тратятся молодые лучшие силы на обезь-янью
дрессировку, что нам подделываться под то древнее искусство, ко-торое свое
сказало, и продолжать его, работать в его духе — бессмысленно н бесплодно.
Это значило бы, что мы хотим оживить покойников. Да, мы их никогда не
поймем! Будет фальшь одна. У нас свои национальные зада-чи, надо уметь
видеть свою жизнь и представлять то, что еще никогда не было представлено.