Жанр: Мемуары
Далекое близкое
...ним невозможно было
подступиться — убьют!
Но у калмыка аркан уже методически свернут кольцами. И вот верев-ка
змейкой полетела к намеченной голове, по шее скатилась до надлежа-щего
места, и чудовище в петле. Длинный аркан привязывают к столбу и начинают
полегоньку отделять дикую от общества, подтягивая ее к центру двора.
Любезностями на конском языке междометий ее стараются успокоить, обласкать!
Но, чем ближе притягивают ее к столбу, тем беше-нее становятся ее дикие
прыжки и тем энергичнее старается она оборвать веревку: то подскакивает на
дыбы, то подбрасывает задними копытами в воздухе. И кажется, что из раздутых
красных ноздрей она фыркает огнем.
До столба осталось уже не больше сажени. Конь в последний раз взвился
особенно высоко на дыбы, и, когда он стал опускаться, калмык вдруг бросился
ему прямо в объятия, повис на шее и, извернувшись, в один миг уже сидел на
его хребте. Тогда с обеих сторон схватились за гриву наши работники, повисли
на ней и стали подбивать в чувствитель-ные места под передние ноги. Лошадь
пала на колени, и голова ее очути-лась во власти третьего работника: он
захватил ее верхнюю губу, зажал и, завязав между особо приспособленными
деревяшками, начал ее закручи-вать. Оскалились длинные белые зубы, открылись
десны, и лошадь оцепе-нела от боли и насилия. Ей наложили на спину седло,
продели под живот подпруги, затянули крепко пряжки, а калмык уже разбирает
казацкие стремена, сидя на высоком седле. Несут и уздечку, продели между
зубов удила (трензель), чтобы лошадь не закусила...
— Отвязайте аркан! — командует калмык пересохшим голосом.
Аркан сняли с потемневшей шеи, и работники мигом отскочили в раз-ные
стороны. Лошадь уже лежала под калмыком, тяжело дыша.
Калмык взмахнул в воздухе нагайкой, и конь подскочил, встряхнулся.
И вдруг стал извиваться змеей и метаться в разные стороны, стараясь
стряхнутъ с себя седока; и опять начались дикие прыжки, взвивание на дыбы и
козелки, чтобы сбросить непривычную тяжесть.
Калмык крепко зажал коня икрами в шенкеля и повернул его к воро-там.
"Отворяйть ворота!"--визжит калмык. Нагайка свистнула, и конь мгновенно
получил с одного маху по удару с обеих сторон по крупу. Он прыгнул вперед и
понесся в ворота. Калмык гикнул на всю улицу, эхо отозвалось в лесу за
Донцом. Пешеходы отскочили в испуге, бабы стали креститься, дети весело
завизжали. Калмык стрелой понесся по большой дороге мимо кузниц, за Донец...
Скоро и след его простыл, только столб пыли висит еще в воздухе...
Часа через четыре никто не узнал бы возвращавшегося к нашим во-ротам
калмыка. Лошадь плелась пошатываясь, опустив мокрую голову с прилипшей к шее
гривой; она была совсем темная. Калмык сидел спокой-
3 Далекое близкое 33
но и сосал свою коротенькую трубочку, подняв плоское лицо кверху; глаза
его, "прорезанные осокой", казалось, спали.
Хорошо обошлась школа, добрый конь будет.
Но не всегда объездка проходила так удачно. Однажды калмык не
"спанашился" и, кинувшись на шею взвившейся на дыбы лошади, угодил лицом на
переднее копыто. Широкое лицо его мигом залилось кровью, но калмык не
опешил: отплевываясъ собственной кровью, он умело барах-тался между ногами
лошади, и привычно пролез на спину коня, и уселся верхом как следует, но в
каком виде!.. Лошадь, очевидно, была бешенная, движения ее были сумасшедшие
и сбивали с толку опытного калмыка. Застыв на минуту под всадником, дикое
животное вдруг выкинуло такой зигзаг, что всадник едва не слетел и удержался
только за гриву, а лошадь с размаху рухнула к столбу... Внутри у нее что-то
лопнуло, горлом хлы-нула алая кровь, и она пала. Кстати, и калмыку
необходимо было слезть и сделать себе перевязку. через нос и скулу у него
шла глубокая рана и
сочилась черной кровью.
При этой оказии я, бросившись в сторону, упал лицом в землю и набрал
себе полон рот песку. Гришка Копьев, наш работник, взял меня на руки, своей
корявой рукой вытер мне лицо и пальцем вычистил песок нз моего рта. И его
рыжая веснушчатая рука и сам он мне очень нрави-лись. Мне так было весело и
спокойно сидеть у него на руках и смотреть на все свысока! Я близко
разглядывал его рыжую бородку. скобку волос и широкую скулу. Но на зубах у
меня еще трещала земля.
Гришку я любил; он ездил верхом не хуже калмыка и нисколько не боялся
лошадей. Раз на вороном жеребце — того на цепях выводили, — когда конь
поднялся на дыбы, Гришка так "огрел" его кулаком между ушей, что жеребец
даже на передние ноги сел... Я бывал счастлив, когда Гришка брал меня верхом
на водопой. Сижу я перед ним на холке коня и замираю от ужаса, когда конь
идет в глубокую бездну воды: бездонная пропасть казалась мне ужасной.
Облака! Но вот на дне облака заколыха-лись, лошадь стала бить ногой по воде.
Кругом запенилосъ. Как весело! Брызги летят до самого лица — приятно, и
страх провалиться вниз, в
облака, прошел.
Когда табун угоняли на ярмарку, чумаки на этой пустоши варили себе
кашу, и тут же лежали их волы, пережевывая жвачку и тяжело дыша.
Нам, детям, очень нравилось смотреть на их котелок, висящий на кольях,
в треугольнике, когда под ним так весело горит огонек и стелется к Донцу
голубой дымок. Лица у чумаков так черны, что даже огонек их не освещает; и
рубахи их и "штани" вымазаны дегтем. "От так здоровiше", — говорили они. И
руки коричневые, только ногти да зубы белые.
Мы с сестрой Устей долго их боялись и не подходили близко, хотя бе-гали
около, играя в коня. Я держал веревочку в зубах и старался прыгать, как
дикая лошадь. Устя была за кучера.
¶34§
Видим один чумак ласково улыбнулся белыми .зубами и протянул нам
хорошую светлую веревочку. Я взял ее в зубы вместо своей, она была очень
вкусна — совсем тарань, соленая. Они везли тарань из Крыма.
— Вы это сами кашу себе варите? — спросила Устя. — Разве вы умеете?
--.== А хиба ж! Оце... Та й дурень кашу зварить, як пшено та сало.
И чумак дал нам попробовать горячей, дымящейся каши из огромной
деревянной ложки, отвязав ее от пояса.
Ай как вкусно! — сказала Устя. — Попробуй!
Я едва достал из глубокой ложки и хотел уже пальцами доставать остатки
— так вкусно! Чудо!
— А пострiвай *, хлопчо, я тобi ще зачерпну.
Я обжигался, но не мог оторваться...
Днем. укрьваясь от солнца, чумаки ложали под телегой с таранью, среди
двора, и ели чухоню — огромную светлую соленую рыбу. Заворо-тив книзу
чешуйчатую кожу, чумак с наслаждением смаковал ее понем-ногу. прикусывая
черный хлеб громадными кусками.
— А разве чухоня вкусная? — спросила Устя. Я стоял за ее спиной и
удивлялся ее смелости.
— Эге ж! Та як чухоня гарна **, та хлiб мягкий, так геть таки хунтова.
Фунтовой рыбой назывались осетрина, белуга, севрюга, продававшиеся по
фунтам. Тарань продавалась вязанками, а чухоня — поштучно.
¶II§
¶ВОЕННОЕ ПОСЕЛЕНИЕ§
Некоторые- пишущие о художниках называли меня казаком — много чести. Я
родился военным поселянином украинского военного поселения. Это звание очень
презренное, — ниже поселян считались разве еще кре-постные. О чугуевских
казаках 2 я только слыхал от дедов и бабок. И рас-сказы-то все были уже о
последних днях нашого казачества. Казаков пере-строили в военных поселян.
О введении военного поселения бабушка Егупьевна рассказывала часто,
вспоминая, как казаки наши выступили в поход прогонять "хранцуза" "аж до
самого Парижа", как казаки брали Париж3 и уже везли домой оттуда кто
"микидом", кто "мусиндиле" и шелку на платъя своим хо-зяйкам.
Пострiвай — погоди (укр.), Г а р н а — хорошая (укр.).
S*
А на русской границе — хлоп! как обухом по лбу! — их поздравили
уланами4. Уланам назначили новых начальников, ввели солдатскую мушт-ру. Пока
казаков не было дома. их казацкие обиходы в Чугуеве все были переделаны 5.
Часто рассказывала бабушка о начале военного поселения — как узнала она от
соседки Кончихи, что город весь с ночи обложен был солдатами. "Верно, опять
хранцуз победил, — догадывалисъ казаки, — и наступает на Чvгуев. Хранцуз
дурак. Сказали вишь ему, что чугунный город, а у нас одни плетни были.
Смех!"
Бабы напекли блинов и понесли своим защитникам солдатушкам: "Мо-жет и
наших в походе кто покормит". Но солдаты грубо прогнали их: "Подите прочь,
бабы! Мы воевать пришли. Начальство, вишь, приказало не допускать: казачки
могут отраву принести".
В недоумении стали мирные жители собираться кучками, чтобы разга-дать:
солдат сказал, что и "город сожгут, если будете бунтоватъ"". Стояли мирно,
озабоченные, и толковали: "Вот оказия!".
К толкующим растерянным простакам быстро налетали пришлые по-лицейские
и патрули солдат, требовали выдачи бунтовщиков. Большин-ство робко пятилось.
Но казаки — народ вольный, военный, виды видали,
а полиции еще не знали.
--- Каки таки бунтовщики? Мы вольные казаки, а ты что за спрос?
— Не тыкай — видишь, меня царь пуговицами потыкал. Взять его.
это — бунтовщик!
Смельчаков хватали, пытали, но так как им оговаривать было некого,
то и засекали до смерти.
Такого еще не бывало... Уныние, страхи пошли. Но местами стали и
бунтоватьfl. Бойкие мужики часто рассказывали о бунтах. захлебываясь от
задору. Особенно отличалась Балаклея, а за нею Шебелинка7. Казачество
селилось на возвьшенностях; и Чугуев наш стоит на горе, спускаясь кру-чами к
Донцу, и Шебелинка вся на горе. Шебелинцы загородились телега-ми, санями,
сохами, боронами и стали пускать с разгону колесами в артил-лерию и
кавалерию, подступившую снизу.
— А-а! Греби его колесом по пояснице! — кричали с горы расходившие-ся
удальцы. — Не могем семисотную команду кормить!
Развивая скорость по ровной дороге, колеса одно за другим врезывались в
передние ряды войска и расстраивали образцовых аракчеевцев. Полков-
ник скомандовал:
— Выстрелить для острастки холостыми! Куда! Только раззадорились
храбрецы.
— Не бере ваша подлая крупа — за нас бог! Мы заговор знаем от ва-
ших пуль. Не дошкулишь!
Но, когда картечь уложила одну-две дороги людьми, поднялся вой...
отчаяние... И — горе побежденным... Началось засекание до смерти и все
прелести восточных завоевателей8...
Отец мой уже служил рядовым в Чугуевском уланском полку, а я ро-
дился военным поселянином и с 1818 по 1857 год был живым свидетелем
этого казенного крепостничества. Началось с того, что вольных казаков
организовали в рабочие команды и стали выгонять на работы.
Прежде всего строили фахверковые казармы * для солдат. Нашлось тут дело
и бабам, и девкам. и подросткам. Для постройки хозяйственным способом из
кирпича целого города Чугуева основались громадные кирпич-ные заводы. Глины
кругом — сколько угодно, руки даровые — дело пошло
быстро.
Из прежних вольных, случайных, кривых чугуевских переулков, уто-
павших во фруктовых садах, планировались правильные широкие улицы,
вырубались фруктовые деревья и виноградники, замащивались булыжни-ком
мостовые циклопической кладки — Никитинской и широкой Дворян-
ской улиц.
Бабы по ночам выли и причитали по своим родным уголкам, отходив-шим под
казенные постройки, квартиры начальству, деловые дворы, рабо-чие роты и
воловьи парки.
Я увидел свет в поселении, уже вполне отстроенном: я любовался уже и
генеральными смотрами "хозяевам"9 и "нехозяевам". производимыми графом
Никитиным.
На никитинской, Дворянской п Харьковской улицах каменные хатки для
хозяев были как одна. Выстроены, выкрашены аl fгеsсо** налични-ками: и так
они были похожи одна на другую, что даже голуби ошибались и залетали в чужие
дворы. Залинейные домики для "нехозяев" были бре-венчатые и столь же
однообразные, как и хозяйские на линии.
Инспектор резервной кавалерии граф Никитин был высокий, кости-стый.
сутуловатый старик10. Окруженный своим штабом, он стоял на крыльце
Никитинского дворца, а перед ним дефилировали "хозяева" го-рода Чугуева и
пригородных слобод: Калмыцкой, Смыколки, Зачуговки, Иристена. Осиновки и
Башкировки.
Мы, мальчишки, взбирались на пирамидальные тополя, росшие на пла-цу.
чтобы лучше видеть и графа Никитина и проходившее перед ним воен-ное
пахарство. И кругом плаца и далеко по Никитинской улице уходили вдаль, серые
группы запряженных телег с торчащими дрекольями и сош-никами, блестевшими на
солнце.
Разумеется, в первые очереди ставили зажиточных хозяев, с новой сбруей
на добрых лошадях, с прочными земледельческими орудиями. Мы
знали всех.
" Ф а х в е р к о в ы е казармы — постройки. сооруженные на железном
или деревянном каркасе. Промежутки между основами каркаса закладывались
кирпичами
Аl i г е s с о — росписъ по сырой штукатурке (итал.).
¶37§
Вот тронулись Пушкаревы. Отец сидит на передке в форменной серой
арестантской фуражке, в серой свитке (армяке); лицо бледное, злое (на-ряда
своего не любят поселяне п; в сундуках у них лежали свитки тонко-го синего
сукна, и в церковь они шли одетые не хуже мещан). На задке у Пушкарева,
"нехозяином" по форме, сидит Сашка Намрин — бобыль. Лен-тяй, я его знаю: он
у нас в работниках жил (лошадей боялся); осклабился на нас своими деснами, и
выбитый зуб виден. Пара лошадей-- сытые, иг-рают, борона новая, спицы
толстые, багры длинные, струганые, вилы, косы, молотильные цепы, все по
форме, все прилажено ловко и крепко; сошники у сохи длинные, не обтерухи
какие, весело блестят.
Сашка корчит из себя заправского солдата; серый армяк у него акку-ратно
сложен, как солдатская амуниция, пристегнут через плечо, серая фуражка:
арестант — две капли воды.
Поравнялись, им скомандовали что-то с балкона — затарахтели рысью.
За ними едут Костромитины. Старик Костромитин осунулся в ворот-ник,
глаза, как у волка, из-под нависших бровей: вожжи подобрал, при-
стяжная играет.
— Молодец Костромитин! — мямлит ласково граф Никитин. — Рысцой
с богм!
Загрохотали и эти, блестят толстыми шинами колеса.
Проехали Воскобойниковы на пегих — тоже хорошо. Вот и Заховаевы,
староверы. Заховаев — хозяин добрый. Всю семью свою любит, даже на улице
детей своих целует. И теперь веселый, красивый; черная окладистая борода.
Тройка гнедых — сытая, кнута не пробовала. На облучке сзади Локтюшка с
козлиной бородкой; этому далеко до солдата.
Проезжают, проезжают — сколько их!.. Переродовы, Субочевы.
Бродни-ковы, Раздорские... Всех не переименовать.
А вот Юдины. Эти — бедные, они недалеко от нас живут: лошаденки тощие,
маленькие, сбруя веревочная, все снаряды рвань п дрянь... Так. Его
записывают: разжалуют его в "нехозяева"... Они лентяи: когда ни заглянешь к
ним, всегда лежат на печке; наша работница Доняшка гово-рила, что с горя
"взяться им не за что". А вот и Ганусов! "Калмык дикий" и его прозвание --
лютый; он да Зорины из калмыков, говорят, крести-лись 12; хозяева они
зажиточные, всего вдоволь.
Граф Никитин добрый: он не велел нас, мальчишек, прогонять с тополя, а
под нашими ногами, против его дворца. много зрителей — все мещане и
торговцы. Поселяне ненавидят эти смотры, и никто из родственников не пойдет
смотреть на позор своих, которых нарядили арестантами напоказ всему миру.
гадко смотреть.
За нарядами поселян начальство смотрело строго: поселянки не смели
носить шелку. Раз на улице, в праздник, ефрейтор Середа при всех сорвал
шелковый платок с головы Ольги Костромитиной — девки из богатого до-ма — и
на соседнем дворе Байрана изрубил его топором.
Девки разбежались с визгом по хатам: улица опустела. Мужики долго
стоя:ли истуканамн. И, только когда Середа скрылся, стали все громче
вор-чать: "Что это? Зачем же этакое добро нiвечить *? Надо жаловаться на
него. Да кому? Ведь зто начальство приказало, чтобы поселянки не смели
щеголять. Шелка, вишь, для господ только делаются!"
Если бы вы видели, какой противный был Середа: глаза впалые, злые, нос
закорюкой ложится на усища, торчащие вперед. Мальчишки его нена-видят и
дразнят: "руль". Вот он бесится, когда услышит! Раз он за Дуды-рем страшно
гонялся с палкой. Кричит: "Я тее внистожу!". Дудырь куба-рем слетел под
кручу к Донцу, а Середа сверху бегает и бросает в маль-
чишку камнями. "Я тее внистожу!" — повторяет, как бешеный, а сам
страшный!
Досталось и ему однажды, но об этом после.
Несмотря на бесправную униженность, поселяне наши были народ
са-момнительный, гордый.
На всякий вопрос они отвечали возражением.
— Вы что за люди? — спрашивают чугуевцев, когда их подводы целы-ми
вереницами въезжают в Харьков на ярмарку.
— Мы не люди, мы чугуевцы. Какой товар везете?
— Мы — не товар, мы — железо.
На улице каждого проходящего клеймили они едкими кличками. Вся-кий
обыватель имел свое уличное прозвище. от которого ему становилось
стыдно.
Кругом города было несколько богатых и красивых сел малороссиян --
народ нежный, добрый, поэтичный, любят жить в довольстве, в цветнич-ках, под
вишневыыи садочками. Чугуевцы их презирали: "хохол, мазец проклятый" даже за
человека не считался.
Пришлых из России ругали кацапами. Тоже, купцы курские...
— Прочь с богами — станем с табаком!
— С чем приехали?
---- С бакалейцами: деготек, оселедчики, рожочки...
Своих деревенцов из Гракова, Большой Бабки, Коробочкиной считали
круглыми дураками п дразнили "магемами". "Шелудь баевый, магем мыр-шевой!"
— ругали их ни за что ни про что. "Дядя, скажи на мою лошадь "тпру"!" — "А
сам что?" — "У меня кроха во рту". — "Положи в шап-КУ*- — "Да ня влезя!"
В обиходе между поселянами царила и усиливалась злоба. Ругань со-седей
не смолкала, часто переходила в драку и даже в целые побоища. Хрипели
страшные ругательства, размахивались дюжие кулаки, кровяни-
* Нiвечить — портить (укр.).
¶39§
лисъ ражие рожи. А там пошли в ход и колья. Из дворов бабы с ведрами
воды бегут. как на пожар, — разливатъ водой. А из других ворот — с
колья-ми на выручку родственников. В середине свалки, за толпой, уже
слышат-ся раздирающне визги и отчаянные крики баб. И, наконец, из толпы
вы-носят изувеченных замертво.
Преступность все возрастала. И, чем больше драли поселян, тем больше
они лезли на рожон.
Происходили беспрерывные экзекуции, и мальчишки весело бегали смотреть
на них. Они прекрасно знали все термины и порядки производст-ва наказаний:
"Фуктелей! * Шпицрутенов! Сквозь строй!"
Мальчишки пролезали поближе к строю солдат, чтобы рассмотретъ, как
человеческое мясо. отскакивая от шпицрутенов, падало на землю, как
обна-жались от мускулов светлые кости ребер и лопаток. Привязанную за руки к
ружью жертву донашивали уже на руках до полного количества ударов,
назначенных начальством. Но ужасно было потемневшее лицо — почти по-койник!
Глаза закрыты, и только слабые стоны чуть слышны...
Площадная ругань не смолкала, и не одни грубые ефрейторы и солдаты
ругались, — с особой хлесткостью ругались также и представительные
по-селенные начальники красивым аристократическим тембром.
Начальники часто били подчиненных просто руками, "по мордам".
Только и видишь: вытянувшись в струнку, стоит провинившийся. На чальник
его — раз, раз! — по скулам. Смотришь, кровь хлынула изо рта и разлилась
по груди, окровяиив изящную, чистую, с золотым кольцом, ру-ку начальства.
Скользит недовольство по красивому полному лицу, вынимается тон-кий
белоснежный, душистый платок и вытирается черная кровь.
— Ракалья!.. Розог! --крикнет он вдруг, рассердившись. Быстро несут
розги расстегиают жертву, кладут, и начинается порка со свистом...
— Ваше благородие, помилуйте! Ваше благородие, помилуйте!..
¶III§
¶МАМЕНЬКА СТРОИТ НОВЫЙ ДОМ§
Через нашу Калмыцкую улицу шла большая столбовая дорога. Поми-нутно
проезжали мимо нас тройки и пары почтовых с колокольчиками, часто проходили
войска, а еще чаще — громадные партии арестантов. Дол-го тянулась густая
толпа страшных людей с полуобритыми головами. Зве-нели кандалы, и казалось,
будто войско идет. Встречались скованные
* "Ф у к т е л ь", то есть фухтель — шпага, палаш (нем.).
Провинившегося уда-ряли тяжелым фухтелем плашмя.
¶40§
тройными кандалами с висячей цепью или скованные по трое и более
вместе. Страшные полуобритые головы в серых арестантских шапках... Смотрели
они исподлобья, как злые разбойники.
Вздыхали стоявшие у калиток и ворот бабы, выносили паляницы *, а мужики
доставали гроши копейки, покупали паляницы, бублики тут же в лавочке и все
это, догнавши, отдавали старшему арестанту впереди отряда. Тот принимал
серьезно и почти не благодарил. Вообще поражало в арестан-тах выражение
гордости и злобы. Сколько шло народу!.. Кончаласъ свора с кандалами — за
ними ехали их подводы, на телегах сидели и лежали больные,бабы и дети...
Маменька со своей двоюродной сестрой Палагой Ветчинкиной в каж-
дый годовой и двунадесятый праздник отвозили пироги. булки л бублики
в острог и солдатский госпиталь. Уже дня за два перед праздниками пек-
лись. булки и белые паляницы. Заезжала тетка Палага с возом, до поло-
вины нагруженным всякими кнышами **, калачами и прочей снедью, и
маменька с Доняшкой выносили свои запасы и полный воз везли "несча-
стным".
Тетка Палага закутывалась большими черными платками, а к самому лицу
белой косынкой. Она всегда держала низко голову — лица не было видно.
Jlюбила она подолгу сидеть с нашей маменькой запершись, долго на что-то
таинственно жаловалась и много плакала. Воз с хлебом без кон-ца стоял у
наших ворот, а они все не выходили — горевали в слезах. Ка-жется. из ее
родни кто-то сидел в остроге. Так в слезах и уезжали.
Семья Ветчинкиных 13 была большая, это были хозяева-хлеборобы. Ста-рик
— жестокий и буйный во хмелю. Три сына женатых; старшая дочь за-мужем --
приняли во двор за "нехозяина" зятя, а младшая — подросток — глуповатая
Наталка. У старших уже были малые дети. И все жили в од-ном дворе, в двух
хатах. Руганью да палкой старик держал всю семью в страхе и покорности. Но
чуть он отлучался на работы, поднимался це-лый ад ссор и брани, до драк.
Заводили всегда бабы и дети с пустяков. Но от вечного гнета все уже были так
злы и раздражены, что только в ругани да потасовках и отводили душу. А потом
росла месть... И так без конца.
Старший сын, Никифор, огромного роста, был глуп, как бревно.
Раз. помню, у нас были гости; Никифор Ветчинкин выпил и развесе-лился
вместе со всеми. Когда все уже были навеселе, то, как водится, ста-
ли петь песни; вдруг как заревел Никифор свою песню, так все даже
испу-галисъ. А он, уже ничего не видя, ревел свое:
Пошла баба по селу Добывать киселю;
П а л я н и ц а — плоский небольшой хлебец из пшеничной муки (укр.). К
н ы ш — хлебец с завернутыми внутрь краями (укр.).
¶41§
Не добыла киселю, А добыла овсу.
И страшно и смешно; мы поскорей залезли на печку и там хохотали
с ужасом.
Молодайка Арина, его жена, засовестилась и хотела было его остано-
вить. Так он так рассвирепел!
— Отойди! Убью! Не мешай! Что! Смеются? Кто смеется? Эти по-стрелята?
Я их одним кулаком убью!
Он так подымал кулаки и хотел что-нибудь разбить — вся хата дро-
жала.
Настя, красивая, с тонкими бровями и черными глазами, покраснела и не
знала, что делать со стыда. Маменька подошла быстро к Никифору.
— Что вы? Кто смеет обижать и останавливать моего Никишу? Пой, Никиша,
пой! Ну, начинай сначала, мы будем тебе подтягивать. Он глупо улыбнулся и
протянул огромную ладонь к маменьке.
— А, тетка Степановна! Вот кого люблю, вот! Дай ручку поцеловать... То
есть больше матери люблю. Потому — добра и нашего брата, мужика, потчует и
жалует. А ты что?! — свирепея, обращается он к жене. — Давно тебя не учил?
— Ну-ну, Никиша, запевай, будет тебе! — говорит опять маменька.
Пошла баба по селу, --
заревел Никифор опять...
Наша жизнь шла сама по себе: предстояла нам перемена — мы стро-или
себе новый дом.
Чаще и чаще отлучалась маменька на постройку дома. И, наконец, пе-ред
нашей хатенкой, во дворе у бабушки, появиласъ запряженная телега, на которую
выносили самые первые и важные вещи для новоселья.
Прежде всего вынесли образа и установили их прочно и безопасно на
передке телеги; потом — деревянную чашку, ложку, что-то завернутое и что-то
съестное. Нашу трехцветную черную кошку мы держали на руках. Наконец уселись
и поехали.
Мы прекрасно знали, что все эти "русские" плотники — такие колду-ны! С
ними беда: сколько уже магарыча поставлено было! Заложить осно-вание дому --
магарыч; взволакивать "матицу" * — магарыч; крыть кры-шу стропилами --
опять магарыч. И все это — четвертную бери на всю артель.
Боже избави делать не по-ихнему: они сейчас же "заложат дом на душу"
того из семьи, кто им неприятен, и тот помрет. Уж всегда просят
М а т и ц а — брус поперек всей избы, на котором настлан потолок.
¶42§
их чтобы закладывали дом на какого-нибудь самого старого деда,
которо-му умереть пора, — тогда уж воля божья. А то ведь бывало так у
других: плотникам не угодят как-нибудь, поссорятся с ними, так они подложат
под святой угол колоду карт. Тогда пойдет такая чертовщина, что из своего
дома бежать придется: по ночам домовой с нечистой силой такой шум под-нимают
и таких страхов задают — беда!..
Наша маменька знала верное средство от всякого колдовства плотни-ков.
Разумеется, с ними она обходилась очень ласково, и все магарычи были
хорошие; плотники оставались довольны и на серьезный вопрос ма-ме
...Закладка в соц.сетях
