Жанр: Мемуары
Далекое близкое
... Спасителя и божьей матери, и я с увлечением добивался света от этих
фигур, в лицах искал божественности. Настроение мое было религиозным.
Наконец ярко блестевшими мазками несмешанных и лиловых полос с палевыми
я достиг необыкновенного света вокруг голов на образах.
Екатерина Васильевна, придя навести ревизию бабьим работам по очистке,
очень удивилась моим образам, долго их рассматривала и спро-сила, с каких
оригиналов я писал и где я видел такие образцы. Она была умна, обладала
большим тактом. Как хозяйка она воздержалась от похвал, но я чувствовал, что
ей было и ново и неожиданно мое искусство.
Впервые здесь, у Никулиных, я начал читать книгу Диккенса "Давид
Копперфильд младший*.
Припоминаю теперь, что при свете одной свечи мои комнаты с гробом более
всего похожи были на катакомбы, и в них я не мог расстаться с кни-гой, пока
однажды не получил выговора от бабушки --- матери Екатерины Васильевны за
долгие засидки в пустом доме. В воскресенье почти с утра устроившись
поудобнее, просиживал почти весь день, целиком уходя в жизнь и интересы
героев Диккенса.
Не помню, по какому случаю, совершенно неожиданно мне пришлось услышать
из другой комнаты серьезный разговор Екатерины Васильевны с Дмитрием
Васильевичем Никулиным.
Я подивился тогда нежной душе этой женщины. С какой убедитель-ностью
разъясняла она ему положение всех его дел и с огромным опытом и знанием всех
обстоятельств убеждала серьезно заняться, пока еще не поздно,
восстановлением, видимо, пошатнувшихся дел. Но он, очевидно, давно уже на
все махнул рукой и только по необходимости медленно под-вигался к провалу.
Приехали наши позолотчики, резчики. Наступали холода; мы уст-роились на
теплой квартире в некоем большом доме, где для ма-
Д о м о и и н а — гроб (укр,).
¶95§
стерской заняли большой зал. "Писали — не гуляли". Даже вечерами и
ранним утром при свечах, приделанных к палитре, все писали и писали образа.
Моей работой хозяин был доволен, только не нравилось ему, что я много
переделываю и очень часто вскакиваю со стула, чтобы взглянуть из-дали на
свою работу. Самому ему уже неловко становилось делать мне эти замечания, и
он просил товарищей, моих земляков, посоветовать мне не тратить понапрасну
времени на постоянные переделки.
— Как бы он ни сделал,-- говорил он, — все будет хорошо и сойдет; и
не стоит трудиться так для бессмысленных прихожан и попов, которые все равно
ничего не понимают.
Екатерина Васильевна настаивала, чтобы я непременно приходил обе-дать с
ними. Большею частью я отказывался под разными предлогами, так как товарищи
косились на меня и, конечно, предполагали, что я там делаю хозяевам
секретные доклады об их лености.
Скучновато мне жилось, но неприятнее всего были постоянные слухи, что
Никулин прогорает и что платить ему нам скоро будет нечем.
Я наконец решился послать домой письмо, чтобы меня экстренно
вы-требовали по необходимому делу и прислали бы за мною подводу, так как
боялся ничего здесь не заработать для своих дальних планов — Пе-тербурга.
Однако Никулин мне все заплатил.
Шестого декабря я выехал из Каменки на присланной мне из Чугуева
подводе, и целую ночь, морозную и метельную, мы сбивались по сугро-бам во
тьме и руками нащупывали дорогу. Уже перед рассветом мы при-бились к
какому-то селу, где добрые люди пустили нас отогреться и по-кормить лошадей.
До сих пор мне отрадно вспоминается и обширная изба, и большой семейный
стол, и жарко топившаяся печь, и весело горевший каганец *, и вся семья,
поднимавшаяся зимой в четыре часа утра. Усадили и нас вместе с собою "за
раннiй снiданок" **. От голоду и холоду и от долгого ночного блуждания мы
ели с наслаждением. Была рыба под бурачным квасом, были мандрыки *** из
творога, горячие лепешки с дивной густой сметаной, Ой, как мы наелись! Я
решился заплатить без торгу, что бы ни спросили.
— Оце ж! Та хиба ж мы хлiбом та снiдью торгуем? — укоризненно ответил
хозяин на мой вопрос о плате. — Нi, нi, боговi свiчку вiддасте, як пiдете
до церкви.
* Каганец — плошка, ночник (укр.).
**Раннiй снiданок — ранний завтрак (укр). * *** Мандрыки — лепешки из
творога, муки и яиц (упр.).
¶96§
Так и не взяли ничего, даже за корм лошадям, которым дали и сена и
овсеца. Милые, добрые люди! Какие тихие, веселые и радушные...
Дома на свободе я стал компоновать картину "Воевода" (по стихам
Мицкевича, в переводе Пушкина) и писать портреты родственников и близ-ких,
кто мог мне позировать: дядей, теток и двоюродных братьев и сестер. Тонким
карандашиком, будучи в гостях, я не раз рисовал кого-нибудь.
— А можно с себя самого? — спросила однажды маменька.
Я взял неболыной картончик для писания своего портрета и увлекся;
натурщик я был безответный, портрет вышел очень похож и очень понравился
моей матери.
— В этом лице мальчика--ум взрослого,--сказала маменька.
Все родные и знакомые одобряли мой автопортрет и подолгу почему-то
останавливались перед ним.
В это время в Чугуев переехала на жительство огромная семья
перво-гильдейского купца Овчинникова. У него было шесть дочерей и четыре
сына. Прошли слухи, что Овчинников разорился в Харькове на большой торговле.
Однако он занимал огромный дом на Дворянской улице и часто у них были
веселые вечера с танцами. Многие из членов семьи были не-дурные гитаристы,
девицы мило пели, и постоянно, особенно когда при-езжали кавалеры их из
Харькова или соседние помещики, вечера удава-лись интересные, веселые,
оживленные и длились до поздних часов ночи, начавшись иногда с двух часов
дня.
Надо признаться, сердце мое было очень задето одною из дочерей,
вы-сокою блондинкой Марианной, и из-за нее я терпел самую назойливую
привязанность к себе ее меньшого брата. Огромный, добродушный, весе-лый,
краснощекий, он не раставался с гитарой и вместе с ней и ко мне питал
платоническую и невыразимую привязанность. Он совершенно не желал
расставаться со мною, и, придя с самого утра, он весь день играл на гитаре и
пел, не будучи при этом мне в тягость.
Правда, он был огромен, прост, откровенен до святости, иногда на-зойлив
в просьбах, но его нежная любовь ко мне мирила меня с ним, и это чувство
заменяло ему деликатность. Ни один интересный вечер или утро в их семье он
не мог провести без меня и иногда силой, а силища у него была атлетическая,
уволакивал меня к себе. Однако, заметив мою тайную страсть к своей сестре
Марианне, он сейчас же выдал ее сестрам, и это меня страшно угнетало и
конфузило.
И вот надо было видеть и слышать восторг этого Алкида *, когда он
увидал мой автопортрет! Нагоготавшись, накричавшись, наизумлявшись без конца
перед моим маленьким картончиком, он бросился ко мне, под-хватил меня на
руки и как полоумный стал бегать со мною по комнатам.
А л к и д — первоначальное имя Геркулеса.
¶97§
Он так сжимал меня в объятиях, что у меня трещали ребра, и я уже не в
шутку молил об избавлении. В заключение он осыпал не только меня, но даже и
мои руки сочными и яркими поцелуями своих добрых, краси-
вых губ.
Едва-едва успокоившись, он взял гитару и, ухарски покачивая краси-вой
головой, звонко запел свою любимую хохлацкую песенку:
Як би менi не тини Та не перетинки, Но ходив би до дiвчат Робити
дитинки.
После такого сильного восторга я получил и соответствующее огорчение.
Разумеется, мой влюбленный друг, придя домой, не мог не поделиться
своим восторгом с семейством и так захлебывался похвалами портрету, что при
первой нашей встрече и сестры начали просить меня, чтобы я при-нес им
показать свои портрет, но я решительно отказался.
Однажды, возвратившись откуда-то домой, я узнал, что Овчинников без
меня взял со стены портрет мой и унес.
— Как же вы отдали? — укоряю я маменьку. — Ведь вы знаете, что я
этого ему никогда не позволил бы.
— Да что же с ним, верзилой. поделаешь? Схватил, поднял над го-ловой,
ручищи у него, как железо, куда тебе с ним тягаться! И ведь доб-ряк гогочет,
как сумасшедший целует руки. "Не беспокойтесь, не беспо-койтесь, сейчас
назад принесу. Илюша и не узнает..." Уж я ему так при-грозила, я думаю, он
сейчас принесет портретик.
Я вскипел страшным негодованием и сейчас же пошел к Овчиннико-
вым.
Вижу: посреди залы большая группа и своих и гостей, разинув рты,
обступила моего друга, а он, торжественно подняв мой портрет выше всех,
поворачивает его во все стороны и с торжеством обводит всех глазами, видя
несомненный, даже превзошедший его ожидания успех.
Я, клокочущий негодованием, не отвечая на приветствия милых бары-шень,
быстро, решительно вырываю портрет у Алкида и трясущимися руками разрываю
его на мелкие части.
Это вышло так отвратительно, что я сам не в состоянии был дальше ничего
ни видеть, ни слышать.
— Как вы смеете! — почти заплакал Алкид. — Вы не имеете права!
Это стыдно!
После мгновения какого-то общего стона я круто повернулся и быстро
пошел к двери. . . Мой друг со слезами и в голосе и в глазах вошел в такой
раж, что, казалось, еще минута — и он убил бы меня на месте; но я бы-стро,
не оглядываясь, почти бежал домой.
¶98§
¶УКРАИНСКОЕ ВОЕННОЕ ПОСЕЛЕНИЕ§
Самая благотворная и полезная для человечества идея, если она вво-дится
правительством в подвластной стране по принуждению, быстро делается божьим
наказанием народу.
Так было и с военными поселениями у нас в России. Идеально на-строенный
Лагарпом *, Александр I думал осчастливить свой народ, дав ему новые
полезнейшие формы жизни. Он поручил устройство этих новых форм опытным
инструкторам. Казалось, осуществится если не рай на зем-ле, то уже наверно
— благоденствие края.
Разумеется, по манию царя все делается быстро, без прекословий. Нет
ничего невозможного: ефрейторы — народ дрессированный, сред-ства верные --
порка непокорных и непонятливых. И вот великие идеи гу-манистов попадают с
места в карьер на испытание в исполнительные руки Аракчеева.
Крутыми мерами стала осуществляться прививка добрых начал — на
казенный счет — "без лести преданным" Аракчеевым. Теория Ове-на ** --
воспитание человеческого характера — быстро фиксировалась шпицрутенами.
Потомки вольного казачества закрепощались в муштре. Из поселений вырастало
по-писаному иго государственного крепостничества. Характер простоватого
казака быстро перевоспитывался в будущего ка-торжанина, воспитывался
образцово и множился быстро. Остроги и Си-бирь заполнялись беглыми и
штрафными солдатами.
"От сумы да от тюрьмы не зарекайся",-- философствовал народ.
В то время, в начале пятидесятых годов прошлого столетия, крепост-ные
люди произвели уже много бунтов и расправ со своими господами. Яша Бочаров,
будучи юнкером, только что вернулся тогда из окрестностей Елисаветграда --
Умани, куда их отряд был командирован на усмирение крепостных князя Лопухина
3. Он рассказывал, какие западни изобретали на них хохлы-крепаки и как сам
он однажды попал к ним в землянку в лесу. В таких тайниках они расправлялись
с господами и даже с вооружен-ными офицерами. На его счастье, патруль в лесу
наткнулся на эту зем-лянку и его отбили свои солдаты.
* JI а г а р п (1754--1838) --швейцарский политический деятель,
сочувствовав-ший фрапцузской революции. Воспитатель великих князей
Александра и Констан-тина Павловичей.
**Роберт Овен (Оуэн) (1771--1858) — английский филантроп и социаль-ный
реформатор. пытавшийся реорганизовать современное ему общество при помощи
устройства трудовых коммун. Автор "Опытов о воспитании человеческого
характера"" (1813).
¶99§
И ружья, и заостренные косы, и вилы — все пускали в ход выведен-ные из
терпения хлеборобы.
Надо признаться, что мы тогда соприкасались больше со средою гос-под,
видели чаще только показную сторону поселенных улучшений жизни и,
соответственно помещичьим взглядам, были довольны успехом усми-
рявших войск.
В то время Чугуев начал сильно процветать и богатеть. Летом на цар-ские
маневры съезжалось туда много господ не только из столиц, боль-ших ближайших
городов, но также и из помещичьих имений, где каждый неограниченный
повелитель своих деревень, иногда многих тысяч душ, устраивался дома
по-царски, а в городе занимал лучшие дома под по-стоянные квартиры, задавал
пиры и, следовательно, давал шибко торго-вать купцам самых лучших магазинов.
И лавки наши все увеличивались в числе и щеголяли лучшими продуктами4.
Мастерские всех родов, и статские и военные, были завалены работой.
Ночи напролет многие места Чугуева и его окрестности оглашались зву-ками
музыки бальных оркестров, большею частью в садах на танцеваль-
ных "ротондах" *.
Семейные помещики, щедро облагодетельствованные дарами прекрас-
ного пола, привозили в Чугуев целые цветники "неземных созданий".
Устраивались parties de plaisir и партии более серьезного жизненного
ха-рактера: военные всегда храбро и быстро женятся.
Да, в Чугуеве жилось весело: даже в самых бедных и многочисленных (как
же иначе?) помещичьих дворнях часто слышалась повторяемая крепостными на
разные лады пословица: "Хоть есть нечего, так жить весело*.
Лично моя жизнь этого времени была также самая веселая. Подрост-ком, за
компанию с сестрою, я попадал на балы и вечера молодежи, на маевки в самое
цветущее время весны в Староверском лесу, с хорами тру-бачей. Дикий терн,
дички груши, черешни и вишни — все сады бесконеч-ного южного склона от
Осиновки и Пристена до самых "Матерей", обли-тые, как молоком, обильными
букетами цветов,-- все улыбалось нашим
весельям вскладчину.
Нашим излюбленным местом был Староверский лес по южному склону к Донцу.
Теперь здесь вокзал железной дороги, дубовый и кленовый лес вырублен, и тех
мест более узнать нельзя.
Детьми, лет пять ранее, мы целой оравой пировали свои пиры в
запо-ведных тенистых прохладах Староверского леса. Приносили с собой
пи-рожки и всякие домашние лакомства, запивали их медом, разведенным на
ключевой воде староверской криницы.
* Ротонда — круглое здание с крышей в виде купола.
¶100§
Однажды нас там сильно напугала змея, притаившаяся в дупле люби-мого
нами дерева. Уже под конец нашего пира кто-то пошел посмотреть в глубину
дупла — вдруг оттуда из темноты послышалось шипенье, и мы увидели толстую
змею, свернувшуюся в огромное кольцо. С визгом бро-сились мы бежать и более
полуверсты, побросав почти все свои узелки, бе-жали что есть духу. Особенно
затрудняла наше бегство горбатенькая Аню-та Жихарева: ее надо было везти в
тележке... Дорожка в лесу неровная, с провалами, пнями и кореньями... Долго
потом боялись мы этого места.
Под конец существования военных поселений, когда они достигли своего
расцвета, в высших сферах внезапно решили их упразднить5, не обращая
внимания на то, что в них были и некоторые положительные сто-роны: в
засаженных песчаных местностях, например, за сорок лет выросли огромные
леса-боры. Солдатские кухни и казармы на окраинах города расширяли
обитаемость прежней глуши. Доктор Висневский привлекал водяным курортом
больных, и в Чугуев съезжались из разных мест ле-читься в Кочеток, Лечились
и веселились. Дороги, мостовые и мосты пре-восходной постройки казенных
инженеров содержались в порядке; поправ-лялись дороги, копались, где надо,
канавы, "полонилось", раздроблялось промерзшее насквозь озеро (оно-то, и
сбило мост, когда администрация была упразднена) и прочее. Казалось, все шло
уже благополучно и к посе-лениям привыкли; но к воцарению Александра II
жалобы на отрицатель-ные стороны поселений, в связи с происшедшими в разных
местах бунта-ми, достигли своей цели, и вот везде стали таинственно
поговаривать об упразднении этих — с таким трудом достигнутых начальством
— полезно-стей.
Появилась песня про военное поселение. Привожу из нее то, что удер-
жала моя память:
Жизнь в военном поселенье — Настоящее мученье.
Только не для всех.
Поселяне голодают, Зато власти наживают
Очень хорошо. Люди в поле работают. А тут графа дожидают --
Площади метут. Люди хлеб везут снопами, Тут песок везут возами
Сыпать по песку. Поселянские здесь хаты Стоят рядом, как солдаты,
Все по чертежам.
¶101§
Чисто прибраны снаружи. В середине — как нет хуже:
Рвань, сметье * и дрянь.
Там стоят баталионы. В них особенны законы И свои права.
В Деловом дворе казенном. По заказам заваленном
Всех затей господ, --
Кресла. стулья и диваны
Командирам у карманы
Денежки кладут.
Квартирмейстеры **, авдиторы *** — Все мошенники и воры, Сукины сыны.
Писаря — капиталисты: Мрут. как мухи, кантонисты — Климат уж такой.
Офицер — в полку поганец, Самый первый оборванец — По уши в долгах:
Здесь побудет. обживется, Всем на свете разживется, Брюхо отрастит.
А спросите у любого Состояния болъшого:
"Чем живете вы?" --
"Мы-де, сами небогаты, — На богатых мы женаты,
Тем, вишь, и живем".
В Петербурге, уже впоследствии, мне пришлось услышать о происхож-дении
этой поселянской песни — будто бы она написана Л.Н. Толстым.
* С ме т ь е — сор.
** Квартирмейстер — офицер, ведающий хозяйственной частыо полка.
*** Авдитор (аудитор)--один из низших офицерских чинов. Нередко на
полкового аудитора возлагались разнообразные хозяйственные обязанности: по
при-ему провианта. фуража, по заведованию обозом и пр.
Однажды, будучн в Ясной Поляне, я спросил Льва Ннколаевича, правда ли,
что песня эта — его сочинение? Он отмолчался*.
Как солнце перед закатом разгорается, как лето на. зиму припекает, так
и военное наше поселение перед своим "упразднением" особенно ве-село
доживало последние свои дни. До того весело, что, когда стали за
ненадобностью продавать с молотка принадлежавшее военному поселе-нию
казенное имущество, сейчас же была сочинена полька "Прощание с военным
поселением", и мы выразительно отплясывали куплеты, которые бальный оркестр,
вдруг в определенном месте отставив музыкальные ин-струменты. произносил
нараспев речитативом в каданс музыке:
Сегодня будет продаваться С аукционного торга все.
Здесь снова вступали инструменты и следовала игривая полька:
Лошадей, коров От Деловых дворов
И слова начинали скрипка, фаготы и прочие инструменты. И опять
стихи:
Казарм. и хат.
И каменных палат.
Опять музыка.
Телег, колес. сохи и бороны.
Музыка.
Дровней, ремней и все, что только есть.
Музыка.
¶VI§
¶ЧУГУЕВСКИЕ ЖИВОПИСЦЫ§
Скоро эти радости перешли у меня в целую цепь безутешных сожале-ний.
которых я не мог забыть во всю жизнь:
1Умерла сестра моя Устя,
2. Бондарева, обожаемого учителя моего, потребовали в полк, а я по
совету Завадовского, оставшегося по болезни в Чугуеве, поступил учиться
иконописи к Бунакову6.
* Л. Н. Толстой не был автором этой песни. Возможно, ее авторство
приписы-вали ему на том основании, что сочиненная им "Севастопольская песня"
написана тем же размером и поется на тот же мотив.
¶103§
Но мои требования к людям были уже настолько повышены, что жи-вописцы
казались мне людьми не нашего круга. Весь обиход семейной жизни Ивана
Михайловича Бунакова производил на меня отталкивающее впечатление; особенно
невозможно было выносить, как матери ругают детей: "Пропаду на вас нет" и т.
п. У Бунакова ругань начиналась с са-мого утра и действовала заразительно,
так что сами детки, очень дарови-тые по природе, в брани не уступали самым
отчаянным ругателям. Ру-гались громко, и это нисколько не считали
предосудительным. Дети все перемерли скоро. Но Бунаков считался лучшим
мастером в Чугуеве, и это взяло верх в моем выборе.
А в Чугуеве в то время был уже хороший выбор учителей. Более дру-гих
мне нравился Шаманов7.
В собственном доме Шаманова, против осиновской церкви, поддержи-вались
большая чистота, порядочность; наверху три комнаты, где и писал он образа,
были тоже светлы и чисты. И хотя по своему званию он был мещанин, но дружил
с толстым майором Куприяновым и другими почтен-ными лицами Осиновки и
Чугуева. Сам он имел почтенную осанку и но-сил художественную французскую
заческу сороковых годов, одевался хорошо, и даже в его походке чувствовалось
самоуважение.
Как это странно: он знал меня, знал мою страсть к живописи; при встрече
с ним я очень почтительно, сняв шапку, кланялся ему, мне нра-вился приятный
тембр его голоса, которым он ласково и звучно отвечал мне всякий раз:
"3дравствуй, Илюша, душенька*. И я все-таки пошел к Бунакову, у которого
было пыльно, грязно и беспорядочно...
Иван Михайлович в обществе своей жены Натальи Михайловны очень любил
кутнуть при всяком удобном и даже пеудобном случае. Достаточно было заехать
или зайти с базара какому-нибудь знакомому, чтобы сейчас же появился на
столе графинчик водки со случайной закуской и начина-лась все одна и та же
песня Натальи Михайловны:
Переходим чистым полем Зацвiли волошки *, Тим я тебе полюбила, Шо
чернявий трошки **...
и так далее.
Песня подпевалась гостями, кто как мог, работа оставлялась
живо-писцем-хозяином, и только мы, ученики, делали свое дело, не обращая
внимания на веселье беззаботных гостей, усиливавшееся с каждой выпи-той
рюмкой.
Волошка — василек (укр.).
Т р о ш к и — слегка, немного, чуть-чуть (укр.).
¶104§
Триказов из Делового двора, отслужившийся солдат, был хорошим мастером
декоративной живописи. И я еще в последний приезд в Чугуев не без
удовольствия смотрел на его большие картины в осиновской церкви. "Лов рыбы
по манию Христа", "Нагорная проповедь" и другие картины составляют хорошее
украшение церкви и мне очень дороги по детским впечатлениям. Я заглядывался
на эти картины до самозабвения; это было дурно во время службы, особенно во
время херувимской; отвернувшись от всей таинственности богослужения, я,
вместо того чтобы, опустив голову, даже коленопреклоненно, тихо молиться,
задирал голову и глазел на кар-тины. За это мне очень доставалось дома от
маменьки.
— Ведь тебя считают за дурачка, — говорила она с сердцем. — Кто же
так стоит в церкви?
Были и другие живописцы: Крайненко, также отставной солдат из Делового
двора; Филипп Мяшин, еще носивший форму Чугуевского улан-ского полка,
хороший колорист; он любил ярко раскрашивать "гвенты" * святых, не смешивая
красок; Яков Логвинов, Иваников (этот был безда-рен).
Но Рафаэлем Чугуева был Леонтий Иванович Персанов8. Блондин, высокого
роста, одетый в серый длинный редингот, Персанов казался еще выше и
отделялся от всех, всех. Он был родом из Балаклеи. Выра-жение его лица было
необыкновенно глубоко и серьезно. Жил он у позо-лотчика Нечитайлова на
выгоне, против Делового двора, и в небольших комнатах при трех светлых окнах
на поле, на юг, он создал дивные про-изведения. Особенно хороши были его
портреты хозяина и хозяйки до-ма — Нечитайловых; написанные с натуры груши;
но еще лучше — про-филь Якова Логвинова. Это было по колориту нечто
высокохудожест-венное.
С Яковом Логвиновым он дружил, повелевая.
Однажды, когда они проходили в Осиновке над Донцом, мимо нашего дома,
дьячок Лука и маменька упросили Персанова зайти к нам посмот-реть на мои
начинания.
Я копировал болыную гуашь** английской работы: в тенистом зеле-ном
парке башня замка отражалась в воде. Персанов добродушно смот-рел на мои
старания скопировать оригинал, потом подвел меня к окну над Донцом, за
которым сейчас же начинался лес.
— Вот видишь: вода и лес над водой, вот так и надо рисовать — прямо с
натуры.
Высокая фигура Персанова, всегда своеобразно одетая, внушала к себе
уважение. В маленьком городке быстро устанавливается оценка
* Гвенты — контурные рисунки.
** Г у а ш ь — картина, исполненная непрозрачными водяными красками.
¶105§
всякого обывателя, к какому бы кругу он ни принадлежал. Так, молодой
живописец Иваников всюду возбуждал смех. Мальчики, еще издали за-видев его,
кричали: "Итальянец — лак и масло!" Перед Шамановым все мальчишки снимали
шапки; на Персанова не смели смотреть просто: остановившись, долго провожали
его любопытным взором и не догады-вались даже шапки снимать; на дурачка
Карпушу бросались с гикань-ем, стараясь сбить его с ног; Любже,
выстроившись, кричали "ура"; завидев Мирошниченка, ефрейтора, мигом летели
кувырком под кручу к Донцу и прятались за огромными кускамп паслена и
коро-вяков.
О Персанове знали и говорили все окрестные помещики, он был зава-лен
заказами отдельных образов и портретов.
Все чугуевские живописцы, несмотря на свои зрелые годы, к молодому
Персанову относились, как к старшему. Однажды Триказов узнал (он служил в
Деловом дворе в качестве начальника отдела живописной мастерской и потому
хорошо был осведомлен о всех высших новостях по искусству), что через Чугуев
будет проезжать сам Айвазовский9, "изве-стный художник морских видов", и
объявил всем чугуевским живописцам о дне и часе его проезда. Желающие, мол,
могут видеть его на почтовой станции, когда в его коляске будут
перекладывать лошадей. Персанов. Триказов, два брата Бунаковы и Крайненко с
раннего утра дежурили на почтовой станции. Напоказ Айвазовскому они понесли
картину — копию с картины Айвазовского, изображавшую восход солнца за
Аю-Дагом. Эта копия была так дивно исполнена, что Айвазовский долго с
восхищением рассматривал ее. Персанову, в знак памяти, Айвазовский подарил
кисть и на прощание дружеск
...Закладка в соц.сетях
