Жанр: Мемуары
Далекое близкое
...а ведь мы вчера приехали, у Ивана Алексеева остановились в
избе.
— А пачпорт у те есть?
— Есть паспорт, на квартире.
За это время группа, окружавшая меня, значительно увеличилась
новопришедшими бабами и мужиками; все что-то шептали, указывали на пятачки,
все еще валявшиеся тут же, и делались все мрачнее и злее.
— Подавай нам пачпорт, — гудят на разные лады мужики, — зубы не
заговаривай!
— Пойдемте к квартире, — успокаиваю я, — мы не беглые какие.
Академические свидетельства тогда выдавались с приложением большой
круглой академической печати вроде церковных (на метриках). Курсивом был
литографирован текст, в котором — о предусмотрительные учредители,
насадители искусства в России! Они как будто предчувствовали эти
недоразумения! — на противоположной стороне листка свидетельства петитом
напечатано было: лица начальствующие благоволят оказывать содействие при
занятиях ученику такому-то. Пишу своими словами и не ручаюсь за точность
слов...
Признаюсь, я сам только там, в избе, прежде чем вынести свое
свидетельство, прочитал его про себя и очень обрадовался.
— Да разве такие пачпорта? Это не пачпорт!.. Ты, брат, зубы-то не
.заговаривай, видали!
_ А что тут прописано? — назойливо тянет один старикашка. — А ты
прочитай, ведь мы народ темный.
---- Да читайте сами, а то, пожалуй, не поверите, — возражаю я.
Оказалось, во всей честной компании из тридцати душ обоего пола "-ни одного
грамотного.
— Ну что же, позовите дьячка какого-нибудь, — советую я.
— Да где он? У нас церкви нет.
— Ларька! — крикнул один мужик побойчее мальчишке. — Забеги на мой
двор, сядь на пегого мерина и айда в Козьи Рожки за писарем!..
Уже по дороге, когда меня вели, как пойманного преступника, многие,
особенно уже бурлаковавшие саврасы, приставали и довольно нахально напирали
на меня в толпе, готовясь "проучить".
Теперь, в ожидании писаря, толпа росла и загородила все улицы перед
нашей квартирой; работы в поле кончились, обыватели освобождались и ехали и
шли к избам.
Ко мне подступали все ближе и рассматривали с желанием сорвать зло.
— А вон писарь едет, писарь, писарь! — сказали, указывая на
бородатого мужика, рысившего на пегом, широко расставив локти.
¶247§
Мужик в красной рубахе, огромных размеров нисколько не был похож на
писаря — как есть бурлак: лицо отекшее, пьющий.
¶VIII§
¶ИМПЕРАТОРСКАЯ ПЕЧАТЬ§
Ему передали мой паспорт,Он грамотно прочитал его, но,
вероятно,быстрее, чем способно ухватить ухо простолюдина.
— А это что же за печать такая? — ткнул большим черным пальцем
ближайший мужик в мой паспорт у писаря.
— А это: "Печать императорской Академии художеств..." — прочел
казенно писарь, поворачивая круг...
Эффект вышел, превзошедший все мои желания.
Толпа вдруг замерла и попятилась назад; тихо, инстинктивно стали
бойцы-дерзилы затасовываться друг за дружку.
Как будто даже все ли на вдруг потемнели; глаза уже смотрели или в
землю, или вбок куда-то с явным намерением скрыться.
— Императорская печать... императорская печать... слышь... ты? --
как-то шуршало в толпе и, расходясь, таяло вместе с ней.
А вон, кстати, и наши: Макаров, Васильев и мой брат возвращались
домой...
— Это что? Э-э-э... что это? — уже паясничал Васильев издали.
— Что? Им паспорта? Вишь, начальство! Сейчас же к писарю:
— Зайдите к нам, мы вам все подробно объясним, кто мы, а вы уж,
пожалуйста, вразумите этих чудаков...
— Ну что вы, ребята? — обратился Васильев к мужикам. — Ведь мы не
краденые: целое лето будем жить у вас; справиться о нас у начальства в
Петербурге можете. Ну, марш по домам; вишь, ярмарку какую устроили, --
весело командует Васильев. — Как они вас притиснули!
— Айдате, братцы, ужин варить, — уже обратился он к нам. — Ну,
Василий Ефимович, доставайте-ка спиртовку, макароны, смоленскую крупу; это
нам не Ставрополь: тут, я думаю, никто не умеет готовить... А есть как
хочется!
— Кроме молока можно ли тут чего-нибудь достать на приварок? --
обратился Васильев к бабам.
— Да, чай, можно; где же, чай, нет; вестимо, можно, только это уж
завтра: рыбаки стерлядки принесут. Когда же, чай, нет? Слава богу, у нас все
есть, — поясняют бабы.
— А!.. Стерляди... Стерляжью уху будем варить, вот так фунт! --
восхищается Васильев.
¶248§
И мы стали варить макароны. Принесли молоко, черный хлеб и так далее.
Мы досыта нахватались, стало темнеть, и захотелось спать. Меня долго ночью
одолевали кошмары. А тут еще: матрацев никаких, скамейка твердая, узкая; я
накрыл ее чем мог-- куском тонкой шелковой восточной материи да простыней,
— больше нечем. Жестко было сначала, но в течение лета я привык к этому
жесткому ложу. (А вот попробовал было теперь, два года назад, так не
выдержал: бока разболелись! Никакой возможности не стало терпеть, и бросил.)
Писарь стал предлагать разные услуги, но нам он не внушал ни дружбы, ни
симпатии, и мы отказались.
— А вот что, братцы, надо нам собрать белье и отдать перемыть...
Собрали, записали, отдали. И что же оказалось? Через неделю, когда нам
принесли хозяйские бабы наше белье, мы в недоумении робко взглянули на него
и только вздохнули... Бабам промолчали, конечно: дешево. но полезли
доставать уже брошенное прежде в грязное — оно оказалось чище вымытого.
Вымытое бабами было цвета кофейного крема и все в мелких морщинах. Оно даже
катано не было, а сложено кое-как. Едва разобрали, которое чье... Решаем
возить в Самару и там отдавать белье в стирку.
Самара от Ширяева всего пятнадцать верст: только обогнуть Самарскую
луку, после Царевщины, за Козьими Рожками, а там скоро и Самара видна. И мы
в продолжение лета часто ездили туда за покупками консервов, сушек, чаю,
сахару и всего, что требовалось. Все это брали мы в магазине Санина.
Сложилось как-то так, что к вечеру, убирая кисти, палитры и прочее, мы
всегда что-нибудь напевали. У Васильева был довольно звучный тенор, я
подхватывал вторить, брат выводил высокие вариации на флейте; только
Макаров, как истинный барин, в совершенстве оправдывал замечание Тургенева:
"Нефальшиво поющего русского барина мы еще не встречали". Но Макаров умно
держался: никогда не открывал рта для пения.
Особенно прижилась к нам песенка-романс "Поле росится".
— Посмотрите, — сказал кто-то, случайно взглянув в окно, --
посмотрите!
Перед нашими окнами стояла уже порядочная кучка людей.
— А что, нравится? Хорошо мы поем? — спрашивает Васильев.
— А когда же, чай, нет, — отвечает мужик, — больно тоже. А что это,
дозвольте спросить, ваше благородие, молитва такая? Вы какой веры будете?
— Что ты, что ты, какая же это молитва? Просто песенка.
— Тоже, тоже; а мы думаем: словно как в церкви поют. Известно, что мы
знаем?
К этому заключению привело ширяевцев петое нами "Коль славен" и "По
небу полуночи ангел летел".
¶249§
¶IХ§
НАТУРА — УЧИТЕЛЬ
Жизнь наша пошла мирно и плодотворно для нас,
В кустарниках, на Лысой горе, я впервые уразумел законы композиции: ее
рельеф и перспективу. Растрепанный, чахлый кустарник на первом плане
занимает огромное пространство картины; кокетливо, красиво он прячет за
собою лесную тропинку, а великолепную группу деревьев второго плана делает
фоном. Вот .рельеф картины; а мы все барельефы сочиняли в Академии.
Вечерами, за чаем, мы делились своими наблюдениями; спорили, острили и
много смеялись. Конечно, запевалой был Васильев. Вечера еще были очень
короткие, и мы старались раньше вставать. У меня был затеян этюд восхода
солнца с Лысой горы на Ширяево. Его можно было писать только от пяти часов
утра до половины седьмого.
Какая фантазия эти дымы из труб! Они так играют на солнце! Бесконечные
варианты и в формах и в освещении то раскинутых кисейным флером, то
сгустившихся один над другим густыми облаками. Надо ловить: никогда мотивы
не повторяются точь-в-точь.
Иногда вдруг туман приползет по Волге и станет стеною, закроет всю
Курумчу, и ничего не видно на левой, луговой стороне. Во время этюда меня
начинает удивлять постоянство мальчика-пастуха: он стоит передо мною на
расстоянии шагов сорока, будто позирует мне, застыл, не шевельнется.
Надо его расспросить. Как жаль, я все ловлю дым и никак не могу
удосужиться набросать мальчишку... Посмотрел на часы... А-а, мне пора к чаю;
собираю ящик, бегу рысью, чтобы не опоздать, мимо пастуха.
— А что это ты тут стоишь? Ведь ты отсюда ничего не видишь! Я разумею
свою работу, которая была загорожена от него крышкой ящика.
— Больно тоже, — говорит пастушок.
— А что тоже? — не понимаю я. — На что же ты смотришь? Ведь не на
меня; так что же гоже-то?
— А блестит, — говорит мальчик.
— А что такое там блестит? Ведь ничего, кажется, нет! — удивляюсь я,
оборачиваясь.
— А вот эта крышка блестит, — указывает он на мой ящик, висевший уже
на моем плече, на ремне.
Каково?! Его приковала к себе лакированная крышка ящика, блестевшая на
солнце... Вот спектакль!.. Как они нетребовательны.
Еще издали, с горы, я увидел, что на крыльце Кириллыч углубленно чистил
свои боты и сосредоточенно хокал на матовые пятна... Ну, значит,
я не опоздал. А в тумане невидимкой и пыхтел и свистел подошедший
спрятанный туманом пароход, — очень смешны были звуки — так близко как за
стеной, в бане, звук мягко шипел. Все больше окрашивался туман молочным
цветом. Наконец-то показался нос парохода, мачта с флажком.
Туман рассеялся — о радость для всех пассажиров! — они узрели
пространство и покатили смело. "Полный ход!" — отрубает капитан.
Вскоре мы научились сами себе мыть носовые платки и даже кое-что из
белья, если заказы из Самары не поспевали вовремя. Продовольствием и
стряпней занялись Васильев с моим братом, после того как на пробу сварила
нам обед солдатка Марья...-- Ничего в рот нельзя было взять! Стерлядей
приносили нам вязанками, небольших, но свежих, и мы наслаждались стерляжьей
ухой, подернутой янтарем.
Под нашими окнами к вечеру группа слушателей увеличивалась до толпы;
это заставляло нас стараться не ударить лицом в грязь. Но страшно надоело.
"Поле росится" мы уже запретили для себя. Пошла в Ширяеве слава и о нашей
живописи, но не вдруг. Утром после чая я специально шел на берег охотиться
на моих "бурлаков".
Пройдя каменистым берегом выше Лысой горы верхней тропинкой, и поджидал
барку с луговой стороны: здесь, на одной из отмелей, бурлаки складывали
лямки, подбирали бечеву, садились, ложились в сладкой неге и свободе на
палубе и иногда даже запевали. Мне все слышно сверху и видно как на ладони.
На ходу, во время тяги лямок, я никогда не слыхал поющих бурлаков: это
и неудобно и тяжело, особенно на местах быстрых, когда надо крепко упираться
ногами, чтобы не сорвало назад.
Против чистой золотой косы-отмели я сижу на гористой стороне, мне
слышен всякий звук и хорошо видны все фигуры и лица бурлаков на барке,
идущей прямо к моему месту. Я это знал. Лежащие на палубе чаще всего
занимаются туалетом: вынимают, кто откуда, металличе-ские гребеночки и
расчесывают свои запекшиеся, скомканные волосы; некоторые даже снимают
рубахи, вытряхивают их и вешают проветривать.
— "Не шибко бежит, да бурлак-то лежит", — повторяют иные из них с
удовольствием любимые изречения на плотах и во всех случаях спуска по
течению реки на парусе.
Я спускаюсь навстречу тихвинке, на которой приближается команда из
одиннадцати бурлаков с подростком-мальчиком, уполномоченным от хозянна, как
я узнал после, доставить из Царевщины известь в Симбирск. Должен сознаться
откровенно, что меня нисколько не занимал вопрос быта и социального строя
договоров бурлаков с хозяевами; я расспрашивал их, только чтобы придать
некоторый серьез своему делу. Сказать правду, я даже рассеянно слушал
какой-нибудь рассказ или подробность об их отношениях к хозяевам и этим
мальчикам-кровопийцам.
¶251§
— Вы не смотрите, что он еще молокосос, а ведь такое стерво: как за
хлеб, так за брань. Нечего говорить, веселая наша семейка, — жаловался
почтенный старик в арестантской фуражке.
Но меня это нисколько не занимает: нет, вот этот, с которым я
поравнялся и иду в ногу, — вот история, вот роман! Да что все романы и все
истории перед этой фигурой! Боже, как дивно у него повязана тряпицей голова,
как закурчавились волосы к шее, а главное — цвет его лица!
Что-то в нем восточное, древнее. Рубаха ведь тоже набойкой была
когда-то: по суровому холсту пройдена печать доски синей окраски индиго; но
разве это возможно разобрать? Вся эта ткань превратилась в одноцветную кожу
серо-буроватого цвета... Да что эту рвань разглядывать! А вот глаза, глаза!
Какая глубина взгляда, приподнятого к бровям, тоже стремящимся на лоб. А лоб
— большой, умный, интеллнгентный лоб; это не простак... Рубаха без пояса,
порты отрепались у босых черных ног.
— Барин, а барин! А нет ли у те-е папироски?
— Есть, есть, — радуюсь я общению и знакомству. — Всем, кто курит,
дам по папироске (я тогда еще курил). — Я оделяю всех на ходу, стараясь не
испортить хода.
— А можно вот с этого портрет списать? — спрашиваю я.
— Патрет? Слышь, Канин, баит: патрет с тебя писать?! Ха-ха-ха!..
— Чего с меня писать? Я, брат, в волостном правлении прописан, --
говорит обиженно Канин, — я не беспаспортный какой...
— Да ведь я не даром, — стараюсь я поднять свое униженное положение,
— я заплачу.
— Слышъ ты, баит: заплачу!.. А много ли ты заплатишь? — гогочут
отпетые рожи, скаля зубы и уже готовясь к остротам в своих лямках.
— Да вот постоит часа полтора или два и получит двадцать копеек.
— Стало быть, на полкварты? Вишь ты!
— Относи вперед! Вперед, живее! — командует с барки мальчик.
С тех пор как тихвинку на буксире двое дюжих гребцов на душегубке
(лодчонке, привязанной у кормы каждой барки) уже отвели вглубь от берега,
бечеву растянули на громадное пространство и только в конце быстро
приспособленными узлами закладывали свою упряжь — потемнелую от пота
кожаную петлю, хомут. Надо было сильно прибавить ходу... Но я иду рядом с
Каниным. не спуская с него глаз. И все больше и больше нравится он мне; я до
страсти влюбляюсь во всякую черту его харак-тера и во всякий оттенок его
кожи и посконной рубахи. Какая теплота в этом колорите!
— Так что же, можно будет нарисовать или написать с тебя портрет? --
возобновляю я со страхом и боязнью, что что-нибудь помешает моему счастью,
моей находке. Типичнее этого настоящего бурлака, мне кажется, ничего уже не
может быть для моего сюжета.
¶252§
— Да ведь мы сейчас в Ширяеве опять на барку сядем и перевалим к
кургану, в Царевщину; нам сидеть некогда, — отвечает нехотя Канин.
_ А оттуда назад? Ведь будете же опять с известью идти?
_ Так что? Только во время обеда разве...
В Ширяеве, прежде чем переправиться в Царевщину, они стали обедать.
Прежде всего черный котелок с дужкой повесили на треножник, собрали
хворосту, развели костер и чего-то засыпали в котелок. Сварилось скоро. Все
сняли шапки; мальчик принес по сходне на берег ложки, соль, хлеб, нож; все
помолились на восток и, поджимая, кто как, ноги, сели кругом котелка, очень
тихо и почтенно, долго ели, не торопясь. Окончив, они так же серьезно
помолились и только тогда вступили в разговор.
— А ведь я знаю, — сказал один шутник Канину, — ведь это он с тебя
"кликатуру" спишет, просит-то не даром.
— А нам покажешь? — загрохотали все.
— Я видел ведь: весь обед он все на Канина глядел да что-то в грамотку
записывал, — пояснял наблюдательный бурлак.
— Ха-ха, быть тебе в кликатуре! — допекали Канина.
Канин как-то удрученно до благочестия молчал и даже не обижался, ни с
кем не связывался, не возражал; только брови его все выше поднимались к
тряпице да выцветшие серые глаза детски отражали небо... Мне он казался
величайшею загадкой, и я так полюбил его.
Скоро сели они на барку, поставили парусок и завалились на боковую --
на ту сторону. Барку сдвинули двое кольями и сами взобрались на нее.
Целую неделю я бредил Каниным и часто выбегал на берег Волги. Много
проходило угрюмых групп бурлаков; из них особенно один в плисовых шароварах
поразил меня: со своей большой черной бородой он был очень похож на
художника Саврасова21; наверно, из купцов... Но Канина, Канина не видно...
Ах, если бы мне встретить Канина! Я часто наизусть старался воспроизвести
его лицо, но от этого Канин только поднимался в моем воображении до
недосягаемого идеала.
— Да что же ты киснешь? — говорит мне Васильев. — Влюбленные всем
видны, и их хотя и презирают, но все не прочь помочь при случае. Вот
чудачина: киснет со своим Каниным. Скажи, ведь у нас лодка есть? Есть. А
Царевщина разве далеко?
— Да что ж, за час можно добраться, — просыпаюсь я к
действительности.
— "Благодарю, не ожидал!" Ребята, собирайтесь, завтра после чая мы
едем в Царевщину! А?
— "Благодарю, не ожидал!"
— То-то же!
Наша лодка была с косовым парусом. И мы поплыли. Какое блаженство плыть
на парусе! Поставили правильно направление по диагонали
¶253§
через Волгу. Брат мой — на руле. Мы невольно запели "Вниз по матушке,
по Волге", и нам стало вдруг весело. Хотелось дурить, хохотать: у всех были
лица счастливые до глупости, до одури.
Прежде всего мы взобрались на самый Царев курган; на него шла дорога
яровыми хлебами; плоская вершина круто обрывалась отвесными глыбами извести,
расположенными вроде египетских колонн... И налево и направо уходила Волга
между горами.
Внизу я увидел копошащихся людишек у каменоломен; они накладывали
пласты извести на носилки и сносили их на барку. А ведь это мой: я по барке
узнаю. А вон и Канин — это он. Надо спуститься к ним ближайшею тропою.
Стараясь угадать дорогу, почти напрямик, я спрыгиваю по довольно крутым
обрывам и наконец добираюсь до них.
Канин? Вот он. Но нет, это не он? Что за чудо? Он совсем не интересен:
обыкновенный мужичонка... Да нет, это не он... Подхожу, здороваюсь со всеми;
да, это Канин. Но куда он сбросил всю свою интересную часть? Ничего особого,
этого и писать не стоит...
Я разочарован. Но узнаю, что они будут в Ширяеве как раз в воскресный
день, и я могу писать портрет.
Макаров совершенно пленен египетской колоннадой (стиль Птоломеев
целиком). Он решает завтра же приехать сюда с акварелью. Васильев с братом
решают углубиться по Воложке, которая образовала у себя второе дно на
полтора аршина от первого; но страшно ходить по этому второму этажу:
поминутно проваливается нога, а внизу речка. Васильев решает писать ее, уже
вышедшую на песок. До невероятности странна эта растительность, похожая на
лопухи седого цвета и вся заклеенная шмаром, как траурным флером. Мы
развертываем ящики и начинаем свои этюды. В своем увлечении мы забыли о
времени.
А ведь пора собираться домой! Солнце к закату. Темнеет быстро, а нам
теперь ехать против течения. С парусом надо лавировать; да мы еще с
непривычки...
Сумерки быстро наступали; дорога берегом взбудоражена половодными
наносами, и откуда это набралось? Спотыкаешься поминутно. А вот и наша
лодка. Я вооружился всем терпением: приковавшись к веслу, стараюсь
подладиться под энергичные охваты весел Васильева. О, как длинна эта дорога
против течения: эти четыре версты нам кажутся за десять.
Как быстро, даже на Волге, летом наступает ночь! Еще девятый час
всчера, а уже кажется полная ночь, и темно-темно; а главное — какое быстрое
течение! Так и сносит, так и сносит нас. Хорошо, что на барках фонарики на
мачтах заведены и пароходы с сильным светом видны изда-лека, а то страшно --
как раз попадем в беду...
Добрались мы до Ширяева только в двенадцатом часу, голодные и усталые.
Мысль о макаронах на спиртовке, о чае с филипповскими суш-
¶254§
ками _ отрадная мысль, но ведь, значит, еще надо развести самовар,
собрать, сварить, заварить... А как вкусно все кажется голодному! Но все
естество тяготеет уже ко сну и покою, как только оно наглотается... Как бы
опять кошмары не стали одолевать... Не могу я удержаться на умеренности,
непременно нахватаюсь! Вот и теперь... О, как хорошо прилечь даже и на
жесткой узкой скамейке! Макаров в особой комнатке долго еще совершает свои
омовения. Вот педант! Ни за какие коврижки не стал бы я теперь еще
умываться. Брат мой спит на дворе — пристроился где-то на крыше сарая, у
застрехи, и очень доволен: ветерок отгоняет комаров, дождик, если бы пошел,
его не захватит. А уж воздух!.. Брат совершенно счастлив своим логовом.
Васильев не ложится. Он взял альбом побольше и зарисовывает свои
впечатления Царевщины. Прелестно у него выходили на этюде с натуры эти
лопушки на песке в русле Воложки. Как он чувствует пластику всякого листка,
стебля! Так они у него разворачиваются, поворачиваются в разные стороны и
прямо ракурсом на зрителя. Какая богатейшая память у Васильева на все эти
даже мельчайшие детали! И как он все это острым карандашом чеканит, чеканит,
как гравер по медной доске!.. А потом ведь всегда он обобщает картину до
грандиозного впечатления: Воложка видна уже в темном таежнике заброшенного
леса, большей частью ольхи. Вся она переплелась и снизу и сверху, как
змеями, гибкими кривыми ветвями с молодыми побегами уже со второго этажа
помоста... И как он это все запоминает? Да, запомнить-то еще не штука, вот и
я помню — сорок четыре года прошло, — но выразить, вырисовать все это на
память! Да еще примите во внимание, сколько мы с ним отмахали веслами
сейчас! У меня прямо глаза слипаются, я засыпаю.
Просыпаюсь от тяжести полного желудка; а лампа все горит, и сам
Васильев горит, горит --всем существом ярче нашей скромной лампы... Вот
энергия! Да, вот настоящий талант! Вот он, "гуляка праздный", по выражению
Сальери. Да, это тот самый франт, так серьезно думающий о модной прическе, о
шегольском цилиндре, лайковых перчатках, не забывающий смахнуть пыль с
изящных ботинок на пороге к мировому. Зато теперь он в полном самозабвении;
лицо его сияет творческой улыбкой, голова склоняется то вправо, то влево;
рисунок он часто отводит подальше от глаз, чтобы видеть общее. Меня даже в
жар начинает бросать при виде дивного молодого художника, так беззаветно
увлекающегося своим творчеством, так любящего искусство! Вот откуда весь
этот невероятный опыт юноши-мастера, вот где великая мудрость, зрелость
искусства... Долго, долго глядел я на него в обаянии. Дремал, засыпал,
просыпался, а он все с неуменьшающейся страстью скрипел карандашом. Ну,
завтра он долго будет спать; он всегда позже всех нас просыпается, он прав.
"Спокойной ночи, дорргой товарищ, — думаю я уже во сне. — Мог ли бы я
теперь встать, взять альбом и сочинять, то есть воспроизводить
¶255§
впечатления самого интересного из всего путешествия в Царевщину? Ни за
что, ни за какие сокровища...".
Все более и более острыми розовыми иглами лучится наша лампочка перед
Васильевым. Он едва слышно насвистывает мотивы из "Патетической сонаты"
Бетховена. Он обожает эту вещь; начал одним пальцем разучивать ее и наконец
знал в совершенстве всю наизусть. Меня уже одолевает волнение, я начинаю
думать: вот те перлы поэзии жизни, которые мы, как и я сейчас, так мало
ценим, так не стремимся их ловить. понять и жить ими... Так всегда, и
теперь, на старости, так же. Ах, как тронул меня недавно поэт Верхарн:
приехал из Парижа в Питер *, сейчас же в Эрмитаж. И к нему Верхарн уже
подготовлен: он знает, что у нас лучшие в мире Рембрандты... По дороге к
Рембрандту он встречает Тьеполо и другие очароватольные, удивительные
сюрпризы искусства; все ценит, всем дорожит Верхарн, как просвещенный
человек. И вот он видит "Возвращение блудного сына". Слезы умиления в
великом восторге охватывают душу поэта.
Я потому обратился к Верхарну из сорокачетырехлетней давности своего
тогдашнего настроения, что картина Рембрандта своим тоном всегда напоминает
мне тот бессмертный трепет поэзии, который окутывал и Васильева в его
творческом экстазе тогда в Ширяеве буераке...
Как часто бывает в жизни: если сегодня вечером у вас было нечто очень
интересное, то завтра в это время ждите скуку.
Так и вышло.
К нам, как-то крадучись и оглядываясь, извиваясь к полу, как
провинившаяся собака, попросился хозяин нашей избы. Ну, мы, конечно,
обрадовались, усадили его, стали ждать от него чего-нибудь интересного,
бытового.
В нашей аптеке у Васильева была водка, чтобы натереть ноги, если кто
промочит их. Это очень расположило Ивана Алексеева к нашей компании.
Несмотря на таинственность, он, как оказалось, был весьма словоохотлив. Мы
насторожились, слушаем, слушаем, ничего не понимаем. Все больше — то
неизвестные нам существительные, то междометия. Ни одной связной мысли, ни
одного ясного представления; а он все быстрее и свободнее вел свой рассказ о
чем-то будто бы очень хорошо известном нам и нас очень близко касающемся...
Пробовали останавливать, переспрашивать — никакого толку, все тот же
поток слов без начала, без конца, без смысла.
— Да мы, брат, ничего не понимаем из твоего рассказа, — говорит
...Закладка в соц.сетях
