Жанр: Мемуары
Далекое близкое
...-- Да ведь вы, бают, пригоняете...
--- Куда пригоняете? Что такое плетешь ты, не понимаю. А к антихристу,
бают, пригоняете...
— Ой, что это! Какая выдумка! — уже начинаю я горячиться.--- Вот
вздор!
— Ладно, брат, мы все знаем,-- переходит он уже в ссору.--
Послу-хай-ка, что народ баит. Теперь, баит, он с тебя спишет, а через год
придут с цепью за твоей душенькой и закуют, и погонят ее, рабу божию, к
антихристу... Ась?
— Неужели ты этому веришь? — серьезно-укоризненно стараюсь я
разубедить его. — Да бог с тобой и с твоей душою...
И я поскорей ушел догонять своих.
Невольно думалось: "Каков бюджет у этих бобылей. Двадцать рублей — так
это капитал ему на всю жизнь, да и тот он зарыл бы в землю, да так и умер
бы, никому не открыв своего клада".
Однажды напугал нас Макаров: он не вернулся из Царевщины к ночи, как
всегда, и мы всю ночь прислушивались, не постучится ли он... Стука не было.
Встали раньше обыкновенного, выпили наскоро чай и — за Волгу, в Царевщину,
узнать, жив ли он, где он? Страшно, жутко стало всем нам. Переехав на
луговую сторону, мы боялись даже заглядывать в кусты лозняка: а вдруг он там
лежит убитый?
Трава за Волгой выше роста человеческого, а цветов, цветов — самая
пора косить. Были сильно примятые следы. Если в этой траве где-нибудь кинули
убитого, разве увидишь отсюда? Вот смята трава. Вот еще смята — кто-то
скрывался. Страх берет... Что-то волокли. Идем на курган поскорее — оттуда
виднее. Взобрались на вершину, видим: жив и здоров, сидит наш Кириллыч в
цилиндре, очки блестят, и, поднимая высоко голову на свои ненаглядные
капители Птоломеев *, совершенно забыл весь мир. Мы присели и начали бросать
в него камешками. Далеко, не добросишь. И вот он, художник по страсти,
противный хохол: наши камешки все с треском разбиваются об известняк, стук
слышен даже нам, а Кириллыч — ноль внимания, сидит, покачивая головою
вправо-влево. Наконец подошел к нам свежий чугуевец, мой брат Вася; он еще
не забыл, как бросал через Донец камешки. Камень его загудел, свистя в
воздухе, и ударился у самого стакана с водою для акварели, который всегда
неотлучно
— Репин сравнивает глыбы известняков Царева кургана с капителями
колонн ЭПОХИ Птоломеев (одной из царских династий Древнего Египта).
¶267§
находился при акварелисте. И как метко бросил... артист! Только тогда
наш коллега встал, и то не торопясь, медленно, стараясь понять, откуда
камень, начал философски оглядываться кругом.
Мы, разумеется, в это время, согнувшись, наблюдали его, а потом долго
еще бомбардировали, хохоча до упаду от радости, что он жив. Наконец
расхохотались громко, поднялись, и между нами произошла перестрелка. Сбежали
вниз. Закидали его упреками. Потом снова стали бросать камни — кто дальше.
Разумеется, чугуевец оказался вне конкурса. Как он играл в городки! Палка,
брошенная им, гудела, как машина, как-то кружась в воздухе, а достигнув
земли, она со скребом взрывала почву... Городок взлетел на воздух голубями.
Васильева ошарашило искусство юнца, и он страстно, чуть не до вывиха правой
руки, предался этому спорту и делал успехи.
Возвратились домой мы поздно. Хозяева дожидались нас озабоченные и
объявили нам, что завтра опять становой сам беспременно будет, только не
знали, в какое время.
¶ХIII§
¶НАША ВЗЯЛА§
Мы прождали станового все утро, страшно злились и пошли, наконец, на
этюды развлечься от тяжелого состояния. Наказали только мальчику, чтобы
прибежал за нами, если завидят станового. Мы ждали его с Волги и все время с
горы поглядывали на Волгу, с досадой рассуждая о неле-пости географического
положения нашего Ширяева буерака.
Мы, то есть наше Ширяево, считались Сызранского уезда, Симбирской
губернии; но до Симбирска от нас верст триста, от Сызрани более ста верст.
Самара же в пятнадцати верстах, да не наш губернский город. Писарь говорил,
что туда, то есть в Сызрань и обратно, свезли бы нас рублей за десять. Да
ведь десять рублей для нас деньги большие. Слава богу, что жизнь, большею
часть на черном хлебе и молоке, не была для нас разорительна. Стерляди
мелкие, в четверть аршина, продавались вязками по десятку и стоили по две
копейки штука.
Видим, бледный, как полотно, наш мальчишка взбирается к нам на гору и
кричит еще издали, задыхаясь:
— Айдате домой, становой уже приехал и ожидает вас!..
Торопимся, волнуемся страшно, подходим. Видим еще издали, стоя у наших
ворот, он с ласковой улыбкой снял фуражку и довольно низко кланяется нам.
"Ведь это он иронически,-- думаем мы.-- Ну, чем это кончится?" Приблизились.
Он опять очень радушно, дружески жмет нам руки и просит позволения войти в
наше жилище.
¶268§
Переступаем с биением сердца.
_ Вот ваши паспорта, господа, простите, я вас, кажется, несколько
обеснокоил последним "отношением" из стана (то есть официальной бумагой). Но
войдите же в мое положение: форма, служба. Очень, очень извиняюсь перед
вами, господа, и прошу вас, умоляю, если будет вам за-прос от губернатора из
Симбирска, уж будьте милостивы, не мстите мне: я не мог предположить, что у
вас такие связи в Петербурге, откровенно вам признаюсь...
— Объясните нам, господин становой, в чем дело: все это время мы так
были перепуганы этапом, что и сейчас еще не можем успокоиться и даже думаем,
не иронизируете ли вы над нами? — волнуется Васильев.
— Э, нет, нет! Симбирскому губернатору была телеграмма о вас из
Петербурга из больших сфер, и он сейчас же очень внушительно, по телеграфу,
предписал в уезд оставить вас в покое. Пожалуйста, господа, в случае какого
недоразумения прошу вас обращаться прямо ко мне: все, что касается вас, все
будет ограждено, и вы будете пользоваться самой заботливой опекой
администрации стана...
Мы переглядываемся, благодарим.
И какая опять перемена в нем. Даже ростом стал меньше. Мужикам,
остолбеневшим от страха, он сказал нечто вроде речи: берегите, дескать, мне
этих господ, так как начальство из Петербурга предписывает оказывать им
содействие в их занятиях.
— А засим,-- обратился он очень почтительно к нам,-- не смею больше
беспокоить вас и отрывать от ваших занятий.
Опять наотмашь снятая фуражка и низкий поклон, после чего он поскорей
сел в свою таратайку и укатил. Уф, как хорошо!
— Чье же бы это влияние из Петербурга?!--гадаем мы. Как после
выяснилось, оно было главным образом от Исеева. До Академии художеств он
служил вице-губернатором в Костроме, и у него, конечно, были влиятельные
связи в Петербурге.
Васильев получил торжественное удостоверение из Общества поощре-ния
художеств за подписью президента Общества графа Строганова22 и его секретаря
Д. В. Григоровича. Он поименован был действительным членом Общества
поощрения художеств.
Шансы наши и у писаря и у всех десятских Ширяева и Царевщины поднялись
уже до мифической высоты. Но с этого же момента пошла в ход о нас фантазия
обывателей. Они замкнулись. На порабощенных, молчаливых лицах ясно было
написано: "Разве это спроста, что даже становой боится этих неведомых
записывателей? Это, брат, неспроста.... Известно: от антихриста, его слуги,
а в будущем году, бают, всех, кого теперь запишут, всех закуют болыною цепью
и погонят прямо в пекло. А деньги их — черепки: только перекрести их с
молитвою, так вместо денег одни черепки останутся в руках...*
¶269§
И нам пришлось даже наблюдать это перекрещивание наших пятаков... Видно
было однажды из окна, как трое бурлаков, получивши от нас плату за сеансы,
стали крестить на ладонях наши деньги и долго таинственно толковали, пока не
скрылись внизу, в переулке к Волге.
Баба, взявшаяся готовить нам пищу, оказалась невообразимой
бездарностью, есть ничего нельзя было, такая безвкусица.
— Да ради Христа, ну свари, как варишь дома для себя, чего тут
мудрить!--просим мы.
— Да, ведь вы, барин, не станете есть нашей еды, ведь у нас еда
простая,-- отвечает баба.
— Ну, хорошо, это-то нам и надо; вот мы и будем есть простую еду,--
решаем мы, думая, что наконец-то наладится наш стол.
Вышло невозможное: в рот ничего нельзя было взять. И вот как-то шутя
артист, чугуевский дискобол *, взялся совершенно случайно что-то состряпать
к нашему обеду, и что же? Вышло прелесть как вкусно! И с тех пор мы без
всякой совести эксплуатировали нашего юнца. Он нам готовил все лето, и мы
восхищались его способностями кулинара.
При неаккуратной, случайной и скудной подчас пище мы были вполне
здоровы и каждый день ходили на Волгу купаться с берега. Гигиена сознательно
вошла в нашу жизнь. Каждый убирал свой угол, и мыла мы но жалели. Мужчины, и
особенно молодые парни и мальчишки, все же нас не боялись и не дичились. Во
время нашего раздевания и купания, особенно если был праздник, кругом нас
стояли и лежали любопытные целой гурьбой. Они обсуждали вслух всякую вещицу
нашего туалета и особенно дивились нашей трате хорошего, пахучего мыла на
мытье тела. Здесь выразился их взгляд на тело вообще и на некоторые части в
особенности. И как это нелепо; места тела, требующие особенной чистоты и,
следовательно, тщательной промывки, вызывали у них самый непристойный смех и
презрение... Они отворачивались с хохотом от нас: "И яму честь! Ха-ха-ха..."
Но я тогда читал им целую лекцию о том, что мытье начисто всего тела
необходимо и что много накожных болезней у людей — от нечистот. Слушали и
понимали все.
¶ХIV§
¶ОТВЕРЖЕННЫХ НЕ ЖАЛЕЮТ§
Отношение к нам у них установилось особое, как к иностранцам. Это бы
еще не беда, но вот что скверно: они верили, что мы слуги антихри-
Дискобол — метатель диска
¶270§
ста, и, казалось, втайне радовались бы какому-нибудь нашему несчастью.
Такое предположение оправдалось.
Однажды Макаров поехал в Самару за покупками. Он это любил, так как при
этой оказии привозил с собой какие-нибудь новые духи или мыла. В его комнате
стоял всегда аромат нежной барышни, и весь туалетный столик был у него
заставлен флаконами и склянками разных величин.
В назначениый час, около восьми часов вечера, брат мой с Ларькой должны
были подъехать к пароходу, идущему из Самары, и принять в свою лодку
товарища с пакетами.
Приходилось не раз и нам всем так выезжать, дело стало привычным: мы
знали все расстояния и знали, где стоять на воде, держась на месте, в какое
место метить, приближаясь к пароходу, знали хорошо, что опасно было попасть
вперед, под колеса (пароходы "Самолета" были еще колесные), и нисколько не
боялись подъезжать.
В семь часов мы с Васильевым понесли кисти к Волге и, вымыв их,
надеялись встретить Кириллыча с пакетами и помочь нести их домой. Слышим и
свисток: пароход "бежит". Видим дым и видим также, как брат Вася на веслах,
а Ларька на руле отчалили от берега и сильно понеслись к пароходу. Мы
подвигались потихоньку по берегу. Слышим вдруг тревожный свисток: вызывают
еще лодку. Прибавляем шагу. Видим,-- как это скоро делается и в городах и в
деревнях, если стрясется нечю вроде нечаянного несчастья,-- уже бегут к тому
месту, где что-то случилось: ближе к пароходу уже народ сбежался; а
некоторые уже идут к нам навстречу по берегу с веселыми лицами и махают
издали руками, указывая на пароход.
— Ха-ха. а ведь ваши-то утонули, угодили под пароход: лодка — в щепы,
а они — ко дну... Бают, Ларьку вытащили,-- добавляет мальчишка,-- да,
Ларьку вытащили, а ваши товаршци потонули. Хе-хе-хе! Ах, чудаки, прямехонько
под колесо...
Можете вообразить нашу лихорадку, мы уже бегом к месту, откуда лодка
наша отчалила (вроде пристани, за порожком; места эти часто меняются в
зависимости от обмеления).
Сколько народу! И откуда вдруг и так скоро? И все веселые, добрые,
смеющиеся лица: как будто поздравляют вас с обновками, повторяют со смешком:
"Да, потонули, потонули". Но вдруг мы видим: целы и невредимы — Макаров
стоит, брат мокрый и особенно Ларька еще мокрее сидят уже в чужой лодке, их
правят к берегу. Мы даже глазам не поверили и стали вдруг хохотать как
сумасшедшие от радости...
Оказалось: брату, сидевшему спиною к пароходу, конечно не было видно,
куда правит рулевой. И, так как они несколько запоздали выехать и держаться
на середине на веслах, брат боялся опоздать и потому налег на весла, а
Ларька зазевался, не скомандовал ему остановиться вовремя
¶271§
и угодил выше колеса. Счастье, что пароход вовремя остановил колеса,
они не двигались. Брат почувствовал вдруг сильный удар в спину корма
вдребезги, а дно лодки провалилось из-под его ног; он успел броситься на
колесо и повиснуть на нем, а Ларька, с провалившимся дном и поплывшими в
разные стороны бортами лодки, мог бы потонуть, но он, конечно, умел плавать.
Ему бросили спасательный пояс, а брата с палубы третьего класса публика
вытащила наверх за руки; оттого он мокр был только до пояса.
Привезли после к берегу даже осколки нашей лодочки, но что с ними
делать?.. Долго они валялись на берегу, пока не растаскали мальчишки.
Так кончила свое существование наша милая лодочка, которую мы так
любили и к которой так приспособились.
¶ХV§
¶КАНИН§
И вот я добрался до вершины сей моей бурлацкой эпопеи: я писал наконец
этюд с Канина! Это было большим моим праздником. Передо мной мой
возлюбленный предмет — Канин. Прицепив лямку к барке и влезши в нее грудью,
он повис, опустив руки. Публики, свидетелей было немного — только свои
бурлаки да разве еще случайный прохожий с "тифинки" *.
Несмотря на воскресный свободный день, ширяевцы даже и близко не
подходили. В их глазах на берегу у барки бурлаков совершалось нечто роковое,
страшное: человек продавал антихристу свою душу... Бабы даже издали
отворачивались... Детям приближаться к нам запрещали... Там, в ширяевских
избах, морил всех страх, говорили вполголоса.
Зато здесь, у самого берега, я свободно отводил душу, созерцая и
копируя свой совершеннейший тип желанного бурлака. Какое счастье, что Книн
не вздумал сходить в баню или постричься, как бывало с некоторыми моделями,
приходившими подстриженными, подбритыми до неуз-наваемости. Он был извещен
заранее и, как все серьезные люди, позировал серьезно; умело выносил
непривычное положение и легко приспособлялся без помехи мне.
— Что, тащишь? Тащи, брат, тащи! — острили прохожие бурлаки. Все-таки
за моей спиною образовалась группа зрителей — прохожих отпетых, не
деревенских.
— Дивлюсь,-- говорит один голос,-- и тут человек и там человек..
чудно! Диковинно...
Тифинка (тихвинка)--грузовое деревянное судно, барка
¶272§
— Э-эх, батюшки!!! Да, брат, вот оно: кому какой предел, стало быть,
положон... господи-батюшки... и до чего это люди доходят: ведь живой, совсем
живой стоит на холстике.
Один сел близко около меня на корточки, вздыхает.
— Тиртисенью лисируете? * Оглядываюсь: самый обыкновенный бурлак лет
под сорок.
— А вы что же, живописью занимаетесь? — спрашиваю.
Да-с, я иконописцу отдан был в ученье, писать образа... Давно уже это
дело было... А и как же смело это вы с красками обращаетесь! Ну, да у нас и
красок таких не было.
И он начал что-то объяснять товарищам.
— Да ведь ты что понимаешь?.. Ты посмотри, как он горит всей душенькой
своей! Ведь как замирает! Ты думаешь, это легко!.. Ведь душа-то из него чуть
не вылететь хочет. Стало быть, туда, на холст...
Эти разговоры я слыхал во время наших отдыхов, когда Канин курил.
Но во время стояния в лямке он поглощал меня и производил на меня
глубокое впечатление.
Было в лице его особая незлобивость человека, стоящего неизмеримо выше
своей среды. Так, думалось мне, когда Эллада потеряла свою политическую
независимость, богатые патриции железного Рима на рынках, где торговали
рабами, покупали себе ученых-философов для воспитания своих детей. И вот
философа, образованного на Платоне, Аристотеле, Сократе, Пифагоре,
загнанного в общую яму или пещеру с беглыми преступниками-земляками, угоняли
на Понт Эвксинский **, и он лежал там на солнцепеке, пока кто-нибудь не
покупал, наконец, его, шестидесятилетнего старика... Воображаю, сколько
претерпевал такой праводник от всей грубой дворни, которая мстила ему за то,
что он допускался в боярские покои оптиматов ***, ослеплявшие роскошью;
разумеется, тогда его преодевали в чистую тунику, очищали от лохмотьев с
паразитами...
И Канин, с тряпицей на голове, с заплатками, шитыми его собственными
руками и протертыми снова, был человек, внушающий большое к себе уважение:
он был похож на святого на искусе.
Много лет спустя я вспоминал Канина, когда передо мною в посконной,
пропотелой насквозь рубахе проходил по борозде с сохой за лошадю Лев
Толстой... Белый когда-то картузишко, посеревший и порыжевший
* "Т и р т и с е н ь ю" — терра ди Сиеной (или жженой сиеной) --одной
из красок, которыми живописцы вследствие их относительной прозрачности
пользуются для лессировки, то есть для вторичного прописывания тонким слоем
уже высохших частей картины с целью видоизменить или усилить какой-либо тон.
** Так называлось в дренности Черное море.
***О п т и м а т ы — аристократия в Римской республике.
¶273§
от пыли и пота, с козырьком, полуоторванным от порыжелого околыша.
Казалось бы, что могло быть смешнее и ничтожнее этого бородатого чудака
(проходившие баба с мужиком долго стояли в сторонке, пристально вглядываясь
в графа, и ирония — мужицкая — "божьего произволения" — не покидала их).
А в этом ничтожном облачении грозно, с глубокой серьезностью светились
из-под густых бровей и проницательно властвовали над всеми живые глаза
великого гения не только искусства, но и
жизни...
Канин по сравнению с Толстым показался бы младенцем; на его лице ясно
выражалась только греза. Это была греза самой природы, не считающая часов и
лет,-- вселенская греза.
Всего более шел к выражению лица Канина стих Некрасова:
Ты проснешься ль, исполненный сил? ...Иль... духовно навеки почил?
Кстати, стыдно признаться, никто и не поверит, что я впервые прочитал
некрасовский "Парадный подъезд" только года два спустя после работы над
картиной, после поездки на Волгу. И в самом деле, я не имел права не знать
этих дивных строк о бурлаках. Все считают, что картина моя и произошла-то у
меня как иллюстрация к бессмертным стихам Некрасова. Но это не так. Сообщаю
только ради правды23.
В Неаполитанском музее, при самом входе в вестибюль с улицы, помещены
две статуи скифов — одна по правую, другая по левую руку. Фригийские
колпаки на головах и порты на ногах сейчас же напоминают куль-обские вазы и
плоские круглые блюда в нашем Эрмитаже. На вазах тех тонко выгравированы,
так же и на круглом блюде, изображения скифов с лошадьми. Они ловят лошадь
арканом, треножат ее ремнем, точно так же как и посейчас донские казаки
ловят и треножат своих коней, и одежды скифов очень напоминают казацкое
платье, какое я еще в детстве знал на них24.
Эти две превосходные статуи непременно должны быть скопированы или
отлиты из гипса и помещены в наших скульптурных музеях... "3ачем? — спросит
читатель. "Эти два славянина необыкновенно интересны для нас,-- отвечу я,--
а для меня это родные братья Канина: та же глубина выражения лиц и те же
черты чисто славянского типа". По стилю скульптура этих статуй относится к I
веку до нашей эры.
И эти славяне — одни из тех многих пленников, добыча тюрских
всадников, которые угоняли наших предков в Константинополь и там, на
невольничьем рынке, продавали их богатым патрициям. Многие славяне попадали
в большую доверенность к своим господам и становились старшими и в домах над
рабами и особенно в морях, на галерах, над матросами и прикованными к веслам
гребцами. В ХVI веке у турок эти
¶274§
должности еще практиковались и остались в наших песнях и былинах
казачества Запорожья. Песня о Самийле Кошке представляет очень ценный тип
такого положения доверенного лица, до поры до времени
дерущего шкуру со своих же братьев *.
Эти две статуи два типа, вероятно, были уже на положении рабов.
уважаемых своими господами, и, вероятно, за свои заслуги они и увековечены в
статуях по воле их господина.
Левый — высокого роста красавец, должно быть, блондин, с окладистой
бородкой, представитель севера... и его лицо неотразимо обвевает меня своими
бесконечными грезами, неотступными грезами о крае родном. Да, он тоскует по
родине... Ни великая культура Древнего Рима и его провинций с великолепными
виллами, ни веселая жизнь южноязычников — ничто не может заменить ему
бедных широких степей и теплых изб грубой родины... О, как загадочно и
неисчерпаемо лицо с красивыми чертами этого русского ярославца!.. Другой --
тип "моторного" человека: нос небольшой, картошкой; лицо озабочено делами
двора; он некрасив, но что-то в нем напоминает и Крамского и Льва Толстого;
этот скиф был, разумеется, очень умный и дельный мажордом у патриция.
Высказав так много своего личного по поводу бурлака Канина, я не могу
не привести здесь мнения другого лица. Четыре года спустя после написания
этюда я жил в Париже как пенсионер Академии художеств. Мастерскую мою
посетил однажды А. А. Половцов25. Этюд бурлака Канина висел на стене,
приколотый кнопками. Сановник заинтересовался им, внимательно рассматривал и
сказал: "Какая хитрая бестия этот мужичонко: посмотрите, с какой иронией он
смотрит"...
Впоследствии, когда А.А. Корелин устраивал в Нижнем Новгороде музей в
отведенной для него башенке, я пожертвовал этюд Канина в Нижегородский музей
26.
¶ХVI§
ОТЪЕЗД
Вечера стали длиннее, и мы впервые подумали о чтении. У кого-то из нас
нашлось много книг Писарева. Стали читать — нет, никакого интереса не
представляла уже для нас его задорная талантливая полемика; а статьи
Репин имеет в виду украинскую думу "Побег Самийлы Кошки из турецкой
неволи (I599). Самийло Кошка — гетман запорожцев попал в плен к туркам в
Трапезунд и был рабом много лет. В качестве надсмотрщика над рабами и
изображен сотник Лях Бутурлак, который "потурчился. побасурманился" и
обращался с невольниками христианами очень жестоко.
¶275§
критические, вроде "Пушкин и Белинский". нас даже обидели, и мы его
бросили. Нашелся Тургенев. Вот, думали, где душу отведем, — увы! От книги
пошел приторный флер-д'оранж... Романтизм совсем не в нашем духе. Нам
показалось все это сентиментальностью, и претила эта праздная помещичья
среда.
— А вот у меня есть "Илиада" Гомера,-- говорит, осклабясь, Кириллыч,
— как это вам покажется? Не попробовать ли?
— Ха-ха, — развеселился от этой неожиданности Васильев. — Да ты
несомненный антик! Какую книгу в дорогу берет!
— Нет, где же нам, заснем от этих шестистопных дактилей и спондеев;
это ведь надо особенно как-то читать, нараспев, я не берусь. Если нас,--
продолжал Васильев, — даже Тургенев не восхищает, так уж не до этой
допотопности... А ну-ка, дай "Гнев. богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева
сына..."
— Ничего не понимаю, нет. А ну, дальше!
И вдруг неожиданно совсем, слово за словом, стих за стихом, и мы не
заметили, как нас втянула эта живая быль. Мы уже не могли оторваться.
Васильев устал, взял я и чувствую, что меня охватывает восторг, и я
начинаю представлять, будто все это пишется про самых близких нам людей. И с
этого вечера, с этого постоянного чтения (нашлась и "Одиссея"), куда бы мы
ни пошли, ни поплыли на лодке, везде стихи из бессмертных, живых поэм
сопровождали нас и пели живым языком наши чувства...
Например, каждый вечер, возвращаясь в сумерки, как не сказать:
Солнце тем временем село, и все потемнели дороги.
Всякий раз, как мы въезжали в наши меняющиеся пристани, мы невольно
повторяли заученные строки вечно живой книги:
С шумом легкий корабль вбежал в глубодонную пристань. Все паруса
опустили, сложили на черное судно, Мачту к гнезду притянули, поспешно,
спустив на канатах. И корабль в пристанище дружно пригнали на веслах.
Когда же в полном сборе с утра мы направлялись в какую-нибудь сторону
по Волге, то, дополняя друг друга, громко вычитывали:
Но лишь, являлась заря, розоперстая вестница утра... Мачту поставили,
парусы белые все распустили; Средний немедленно ветер подул к поплывшему
судну, Страшно вкруг киля его защумели пурпурные волны; Быстро оно по
волнам. бразды оставляя, летело.
¶276§
Понемногу мы все более и более пристращались к героическому эпосу и.
наконец, начали комплектовать полки из мальчишек и не шутя стали воевать.
Как-то странно произошло, что Макаров и брат мой совсем не принимали в этих
баталиях участия. Усевшись где-нибудь повыше на горах. они наблюдали нас с
птичьего полета. Впрочем, Макарову, конечно было жаль и сапог и всего
костюма, которые горели на росе в лесу.
А армия Васпльева и моя вели ожесточенную войну. Засады в кустах,
прятки в ямках, ползание за камнями-- все это делалось с трепетавшим
сердцем, пересохшим горлом. Обойти неприятеля, взять в плен его зазевавшуюся
где-нибудь роту, отбить отсталого, ловко схватив за шиворот мальчугана, ему
давалась подбойка правой ногой под коленки сзади и... Тут же сам собой
срывался классический стих при виде, как
С шумом на землю он пал, и взгремели на падшем доспехи.
Хотя доспехи эти были большей частью ватная рвань и ложилась она мягко,
неслышно на траву или на
...Закладка в соц.сетях
