Жанр: Мемуары
Далекое близкое
...риациев, мучеников в
колизеях и Юлиев Цезарей т.д.
Эстет опьянен этим абсентом; он давно уже алкоголик этих холодных
экзерцисов на исторические темы. Что ему, что родина иронически нема на его
долголетние ухищрения в техниках "последнего слова* искусства... Он никогда
не задумывался, сколько стоили отечеству все эти никчемные совершенства...
Да, никчемные. Разверните "Войну и мир" Л.Н. Толстого, начните читать
эту великую книгу жизни, которую написал русский человек, и вы невольно
сконфузитесь перед величием искусства, воплощающего русскую правду.
И художнику, желающему стать живым, сбросить весь хлам в пошлость,
прививаемые методически курсами авторитетных учреждений, предстанет
колоссальный, самостоятельный и трудный путь искусства правды и жизни; чтоб
идти по этому пути, нужно беспощадно отречься от усвоенной пошлости общих
мест, готовых форм (как в литературе — от литературности, навевающей
скуку). Нужно стать подвижником, как Александр Иванов, преодолевавший
ложные, мертвые формы искусства в течение два-дцати семи лет. "
И Василий Максимович понял с юных лет этот путь правды и ишзни в
живописи.
Ничего не дается даром. И ему долго надо было отучаться от шаблонных
условностей — и работать, трудиться наново: видеть, чувствовать, искать и,
что всего важнее, уметь перенести на холст свое новое, излюбленное. Много
было труда, и бессмертие нелегко достигнуто им.
¶ИЗ МОИХ ОБЩЕНИЙ С Л.Н. ТОЛСТЫМ§
Лев Николаевич Толстой как грандиозная личность обладает поразительным
свойством создавать в окружающих людях свое особое настроение. Где бы он ни
появился, тотчас выступает во всеоружии нравственный мир человека и нет
более места никаким низменным житейским интересам.
Для меня духовная атмосфера Льва Николаевича всегда была обуревающей,
захватывающей. При нем, как загипнотизированный, я мог только подчиняться
его воле. В его присутствии всякое положение, высказанное .им, казалось мне
бесспорным.
Его трактаты известны. Касаться их я не буду. Здесь, в этой краткой
заметке, я попытаюсь сообщить только несколько эпизодов внешнего бытового
характера его жизни, близким свидетелем которых мне посчастливилось быть.
¶1 В МОСКВЕ§
Его первое появление. В 1880 году в Москве, в Большом Трубном
переулке, в моей маленькой мастерской, под вечер все вдруг приняло ка-
кой-то заревой тон и задрожало в особом приподнятом настроении, когда
¶368§
вошел ко мне коренастый гооподин с окладистой серой бородой,
большеголовый, одетый в длинный черный сюртук.
Лев Толстой. Неужели? Так вот он какой! Я хорошо знал только его
портрет работы И.Н. Крамского и представлял себе до сих пор, что Лев
Толстой очень своеобразный барин, граф, высокого роста, брюнет и не такой
большеголовый...
А это странный человек, какой-то деятель по страсти, убежденный
— проповедник. Заговорил он глубоким, задушевным голосом... Он чем-то
потрясен, расстроен — в голосе его звучит трагическая нота, а из-под густых
грозных бровей светятся фосфорическим блеском глаза строгого покаяния.
Мы сели к моему дубовому столу, и, казалось, он продолжал только
развивать давно начатую им проповедь о вопиющем равнодушии нашей ко всем
ужасам жизни: к ним так привыкли мы — не замечаем, сжились и продолжаем
жить и преступно подвигаемся по отвратительной дороге разврата; мы потеряли
совесть в нашей несправедливости к окружающим нас меньшим братьям, так
бессовестно нами порабощенным, и постоянно угнетаем их.
И, чем больше он говорил, тем сильнее волновался и отпивал стаканом
воду из графина.
На столе уже горела лампа, мрачное и таинственное предвестие дрожало в
воздухе. Казалось, мы накануне страшного суда... Было и ново и жутко...
Когда он поднялся уходить, я попросил позволения проводить его до их
квартиры — четверть часа ходьбы.
Прощаясь, он предложил мне по вечерам, по окончании моей работы,
заходить к ним для предобеденной прогулки, когда я буду свободен.
Эти прогулки продолжались почти ежедневно, пока Толстые жили в Москве,
до отъезда в Ясную Поляну.
По бесконечным бульварам Москвы мы заходили очень далеко, совсем не
замечая расстояний: Лев Николаевич так увлекательно и так много говорил.
Его страстные и в высшей степени радикальные рассуждения взбудораживали
меня до того, что я не мог после спать, голова шла кругом от его беспощадных
приговоров отжившим формам жизни.
Но самое больное место для меня в его отрицаниях был вопрос об
искусстве: он отвергал искусство.
— А я,-- возражаю ему,-- готов примкнуть к огромному большинству
нашего образованного общества, которое ставит вам в упрек ваше отстранение,
от себя особенно, этого прекрасного дара божьего.
— Ах, этот упрек! Он похож на детские требования от няни: непременно
рассказать ту самую сказку, что няня вчера рассказывала,-- знаете?
¶З69§
Непременно эту, знакомую,-- новой не надо. Я знаю, один молодой
художник бросил искусство: он нашел, что теперь отдаваться искусству --
просто безнравственно. Он пошел в народные учителя.
Значительно запоздав к обеду, мы возвращались уже на конках. Непременно
наверху, на империале,-- так он любил.
В сумерках Москва зажигалась огнями; с нашей вышки интересно было
наблюдать кипучий город в эти часы оообенного движения и торопливости
обывателей. Кишел муравейник и тонул в темневшей глубине улиц, во мраке. Но
я мысленно был далек от этой обыденности, меня глодала совесть.
— Знаете, на что похоже ваше искусство и ваше пристрастие к нему?--
сказал Лев Николаевич.-- Пахарю надо взорвать поле плугом глубоко, а ему тут
кто-то заступает дорогу, показывает копошащихся в земле червяков и говорит:
"Да пощадите же вы этих так хорошо устроившихся червячков,-- ведь это
варварство Или еще: "А Неужели же вы не обойдете этих красивеньких полевых
цветков?!" Вот ваше искусство для нашего серьезного времени.
¶II§
¶В ЯСНОЙ ПОЛЯНЕ§
В августе 1891 года в Ясной Поляне я увидел Льва Николаевича уже
опростившимся '.
Это выражалось в его костюме: черная блуза домашнего шитья, черные
брюки без всякого фасона и белая фуражечка с козырьком, довольно
затасканная. И, несмотря на все эти бедные обноски, с туфлями на босу ногу,
фигура его была поразительная по своей внушительности. И при взгляде на него
не было уже и помину о той характеристике одного очевидца, бывшего в
шестидесятых годах учителем в крестьянской яснополянской школе: "Что? Сам
Толстой? Да, но это же, батенька мой, граф на всю губернию".
По лесной тропинке мы часто ходили вместе купаться версты за две, в их
купальню, в небольшой речке с очень холодной водой.
Лев Николаевич, выйдя из усадьбы, сейчас же снимал старые, своей
работы, туфли, засовывал их за ременный пояс и шел босиком. Шел он
уверенным, быстрым, привычным шагом, не обращая ни малейшего внимания на то,
что тропа была засорена и сучками и камешками. Я едва поспевал за ним и за
эту быструю двухверстную ходьбу так разогревался, что считал необходимым
посидеть четверть часа, чтобы остыть,-- простудиться можно сразу в такой
холодной воде.
¶370§
— Все это предрассудки,--говорил Лев Николаевич, быстро снимая с себя
свое несложное одеяние, и, несмотря на обильные струи пота по спине, одним
прыжком бросался в холодную воду.-- Ничего от этого не бывает,-- говорил он
уже в воде.
Я еще не успевал остыть, а он, выкупавшлсь, уже быстро одевался, брал
свою корзиночку и шел собирать грибы один.
Да, внушительная, необыкновенная фигура: босяк с корзинкой в лесу, а
осанка военного — в скорой походке и особенно в манере носить этот белый
картузик с козырьком, немножко набекрень.
Грозные нависшие брови, пронзительные глаза — это несомненный
властелин. Ни у кого не хватит духу подойти к нему спроста, отнестись с
насмешкой. Но это добрейшая душа, деликатнейший из людей и истинный
аристократ по манерам и особому изяществу речи. Как свободно и утонченно
говорит он на иностранных языках! Как предупредителен, великодушен и прост в
обхождении со всеми! А сколько жизни, сколько страсти в этом отшельнике! Еще
никогда в жизни не встречал я более заразительно смеющегося человека. Когда
скульптор Гинцбург 2 на террасе у них, в Ясной Поляне, после обеда
представлял перед всею семьею и гостями свои мимические типы,-- конечно,
смеялись все. Но Гинцбург говорил потом, что даже он боялся с эстрады
взглянуть на Льва Николаевича. Невозможно было удержаться, чтобы не
расхохотаться, глядя на него. А я, признаюсь, забываясь, смотрел уже только
на Льва Николаевича, оторваться не мог от этой экспрессии.
Чувства жизни и страстей льются через край в этой богато одаренной
натуре художника.
Только мудрецы всех времен и народов, возлюбившие бога, составляют его
желанное общество, только с ними он чувствует свое блаженство, только с ними
он в своем кругу. Разумеется, его религиозность несоизмерима ни с каким
определенным формальным культом религий* она у него обобщается в одном
понятии: бог один для всех.
В одном впечатлительном месте, в молодом лесу, над большим спуском
вниз, Лев Николаевич рассказал, как в детстве они играли здесь с другими
детьми, и их играми заправлял всегда, старший его брат Николай. Конец целой
серии игр, с одной заветной палочкой, эаключался тайными похоронами этой
магической палочки. Было сказано, что когда найдется эта палочка, тогда на
земле наступит райская жизнь.
— Мы все с детьми обожали брата Николая и часто и подолгу* искали
заветную палочку,-- вспоминал Лев Николаевич.
— Теперь я пойду один,-- вдруг сказал Лев Николаевич на прогулке.
Видя, что я удивлен, он добавил:
— Иногда я ведь люблю постоять и помолиться где-нибудь в глуши леса.
¶371§
— А разве это возможно долго? — спросил я наивно и подумал: "Ах, это
и есть "умное делание* у монахов древности*.
— Час проходит незаметно, — отвечает Лев Николаевич задумчиво.
— А можно мне как-нибудь, из-за кустов, написать с вас этюд в это
время?
Я рисовал с него тогда, пользуясь всяким моментом. Но тут я сразу
почувствовал всю бессовестность своего вопроса:
— Простите, нет, я не посмею...
— Ох, да ведь тут дурного нет. И я теперь, когда меня рисуют, как
девица, потерявшая честь и совесть, никому уже не отказываю. Так-то. Что же!
Пишите, если это вам надо, — ободрил меня улыбкой Лев Николаевич.
И я написал с него этюд на молитве, босого. И мне захотелось написать
его в натуральную величину в этом моменте. Показалось это чем-то
значительным.
Татьяна Львовна уступила мне свой холст, но он оказался мал, пришлось
надшивать.
Лев Николаевич великодушно позировал мне и для большого портрета
(устроились ближе в саду) и даже одобрял мою работу. Вообще у Льва
Николаевича есть слабость к искусству, и он увлекается им невольно.
В один жаркий августовский день, в самую припеку, после завтрака, Лев
Николаевич собирался вспахать поле вдовы; я получил позволение ему
сопутствовать.
Мы тронулись в путь в час дня. Он был в летней белой фуражке и легком
пальто сверх посконной рабочей рубахи лиловатого цвета. На конюшне Лев
Николаевич взял двух рабочих лошадок, надел на них рабочие хомуты без шлей и
повел их в поводу.
За выселками деревни Ясной Поляны мы заходим на нищенский дворик. Лев
Николаевич дает мне подержать за повод одну лошадку, а другую привязывает
веревочными постромками к валявшейся тут же, на дворе, бороне — дрянненькой
рогатой самодельщине. Выравнивает постромки и идет в знакомый ему сарайчик,
вытаскивает оттуда соху, и, повозившись с сошничками и веревочными
приспособлениями, приправив их умело, как приправляют плотники пилу, он
запрягает в соху другую лошадку.
Берет пальто, вынимает из его бокового кармана бутылку с водой, относит
ее в овражек под кусты и прикрывает пальто. Теперь, привязав к своему поясу
сзади за повод лошадь с бороной, берет в руки правила сохи. Выехали со двора
и начали пахать. Однообразно, долго до скуки...
Шесть часов, без отдыха, он бороздил сохой черную землю, то поднимаясь
в гору, то спускаясь по отлогой местности к оврагу.
¶372§
У меня в руках был альбомчик, и я, не теряя времени, становлюсь перед
серединой линии его проезда и ловлю чертами момент прохождения мимо меня
всего кортежа. Это продолжается менее минуты, и, чтобы удвоить время, я
делаю переход по пахоте на противоположную точку, шагах в двадцати
расстояния, и становлюсь там опять в ожидании группы. Я проверяю только
контуры и отношения величины фигур; тени после, с одной точки, в один
момент.
Проходили нередко крестьяне яснополянцы, сняв шапку, кланялись и шли
дальше, как бы не замечая подвига графа.
Но вот группа, должно быть, дальние. Мужик, баба и подросток-девочка.
Остановились и долго-долго стояли. И странное дело: я никогда в жизни не
видел яснее выражения иронии на крестьянском простом лице, как у этих
проходящих. Наконец переглянулись с недоумевающей улыбкой и пошли своей
дорогой.
А великий оратаюшка все так же неизменно методически двигался взад и
вперед, прибавляя борозды. Менялись только тени от солнца да посконная
рубаха его становилась все темнее и темнее, особенно на груди, на лопатках и
плечах от пота и чрезмерной садившейся туда пыли. Изредка, взобравшись по
рыхлой земле на взлобок, он оставлял- на минуту соху и шел к овражку
напиться из бутылки воды, заправленной слегка белым вином. Лицо его блестело
на солнце от ручьев пота, струившегося по впадинам с черным раствором пыли
3.
Наконец я попросил позволения попробовать попахать. Едва-едва прошел
линию под гору,-- ужасно накривил, а когда пришлось подниматься на взлобок,
не мог сделать десяти шагов. Страшно трудно! Пальцы с непривычки держать эти
толстые оглобли одеревенели и не могли долее выносить, плечи от постоянного
поднимания сохи для урегулирования борозды страшно устали, и в локтях,
закрепленных в одной точке сгиба, при постоянном усилии этого рычага
делалась нестерпимая боль. Мочи не было. "Вот оно, в поте лица",-- подумал я
утираясь.
— Это с непривычки, — сказал Лев Николаевич. — И я ведь не сразу
привык; у вас еще и завтра в руках и плечах скажется труд. Да, все же
физический труд самый тяжелый,-- добродушно рассуждал он с улыбкой.
И опять началось бесконечное тяжелое хождение взад и вперед по рыхлой
пахучей земле. Вот он, Микула Селянинович, непобедимый никакими храбрецами в
доспехах. Микула вооружен только вот таким терпением и привычкой к труду.
Мы возвращались к дому в сумерках; вызвездило на холод. Было уже
настолько свежо, что я боялся, как бы он не простудился. Ведь его рубаха
была мокрая насквозь. В окнах дома весело блистал свет: нас ждали к обеду. Я
мог повторить за мухой: "Мы пахали*.
¶373§
¶3§
¶В ГОЛОДНЫЙ ГОД§
Зимою в 1892 году, во время голода, я был у Льва Николаевича в
Рязанской губернии, где он кормил голодающих в организованных им столовых.
Снегу выпало тогда невероятно много. Заносы заметали все дороги и совершенно
заглаживали все, даже глубокие овраги *.
Район столовых Льва Толстого раскинулся верст на тридцать, и Лев
Николаевич несколько раз в неделю объезжал их для проверки.
— Не хотите ли прокатиться со мною? — пригласил он меня.
— Я, конечно, с удовольствием.
— Да, у вас это городская шинель, этого мало, в поле продует, надо
одеться потеплее. Не наденете ли мой тулуп?
Тулуп черной овчины, крытый синим полусукном, был так тяжел — не
поднять, и я решил остаться в своей шинели; попросил только еще что-нибудь
поддеть. А главное — валенки.
— Непременно наденьте валенки. Что, глубокие калоши? Нет, без валенок
нельзя ехать,-- вы увидите. У нас запасные есть.
И действительно, я увидел (убедился на опыте) и был очень рад, что
надел валенки.
День был морозный, градусов двадцать по Реомюру при северном ветре, и
светом солнца слепило глаза. В деревнях от заносов появились
импровизированные горы; сильным морозом они были так скованы, что казались
из белейшего мрамора с блестками. Дорога местами шла выше изб, и спуски к
избам были вырыты в снегу, между белыми стенами. Совсем особый, необычный
вид деревни.
Мы заезжали в два места. В одной большой избе во всю длину, и даже в
сенях, стояли приготовленные столы, узкие, в две доски на подставках. Здесь
кормилось много детей. Час для еды еще не наступил, но дети давно, уже с
утра, ждали здесь обеда, околачиваясь то на лавках, то в сенях и особенно на
печи, где сидели один на другом. Лев Николаевич принял отчет от
распорядительниц-хозяек, и мы поехали дальше. В другом селе, пока мы
доехали, нахлебники только что вставали из-за стола. Молились, благодарили и
уходили не торопясь. И здесь больше подростки-дети. Взрослые как будто
стыдились.
Некоторым семьям выдавали пайки,-- мы заехали и к таким пайщикам В
одной избе мне очень понравился свет. В маленькое оконце рефлексом от солнца
на белом снегу свет делал совсем рембрандтовский эффект.
— В 1891--1893 годах Толстой работал среди голодающих: объезжал
некоторые пострадавшие от неурожая уезды, открывал столовые и пр. Репин
посетил Толстого в Бегичевке, Данковского уезда, Рязанской губернии.
¶374§
Лев Николаевич довольно долго расспрашивал хозяйку о нуждах о соседях.
И, наконец, мы повернули назад, домой, но другой дорогой! Место пошло
гористое. Красиво. Вдали виднелся Дон. То с горы, то на гору. Сани наши при
поворотах сильно раскатывались. Весело было. Но хотелось уже и домой
вернуться; сидеть в санях надоело, плечи и ноги устали.
И мы быстро несемся домой по блестяще-залосненной дороге. Лошадь
постояла в четырех местах и бежала домой резво. Скрипели гужи, и ворковала
дуга с оглоблями.
— Эх, мороз-морозец!
Но вот на спуске с одного пригорка наши розвальни без подрезов очень
сильно раскатились, сделали большой полукруг, завернулись влево, тр-р-р! --
и мы с санями потянулись назад: вдруг глубоко провалялись в овраг и потянули
за собой лошадь; оглоблями подбивало ее под ноги, она не могла удержаться на
залосненной горе, сдавалась, сдавалась за нами назад и провалилась наконец и
сама между оглоблей глубже саней; только голова из хомута торчала вверх.
Побилась, побилась, бедная, и улеглась спокойно... Мягко ей стало. И мы в
санях сидели уже по грудь в свегу.
Я решительно недоумевал, что мы будем делать. Сидеть и ждать, не
проедут ли добрые люди и не вытащат ли нас из снежного потопа?
Но Лев Николаевнч быстро барахтается в снегу, снимает с себя свой
пятипудовый тулуп, бросает его на снег по направлению к лошади и начинает
обминать снег, чтобы добраться к ней.
— Прежде всего надо распрячь,-- говорит он,-- оовободить от
чврво-седельника и оглоблей, чтобы она могда выбраться на дорогу.
Северный ветер поднимал кругом нас белое облако снежной пыли. На фоне
голубого неба Лев Николаевич, барахтаясь в белом снегу, казался каким-то
мифическим богом в облаках. Энергическое лицо его раскраснелось, широкая
борода искрилась блестками седины и мороза. Как некий чародей, он двигался
решительно и красиво. Скоро он был уже близ лошади. Тогда я, сдедуя его
примеру, начинаю пробираться к лошади с другой стороны по краю саней и по
оглоблям, чтобы помогать. Вот где я сказал "спасибо" своим валенкам! Что бы
я теперь делал в калошах? Они были бы полны снегу. Какое блаженство! Вот я и
у лошади.
Но с животным недалеко до беды: оно не понимает наших добрых намерений.
И, отдохнув, так вдруг рванется и двигает ногами! Ушибет, ногу сломает! Я
уже получил несколько чувствительных толчков от ее подкованного копыта.
А Лев Николаевич уже размотал супонь, вынул дугу, бросил ее в сани и,
освободив лошадь от оглоблей, взял ее за хвост и погнал к дороге, на кручу.
Лошадь взлезла на дорогу прыжками, и Лев Николаавич, не выпустив ее хвоста
из рук, уже стоял на дороге; он держал ее в поводу, бросив мне вожжи, чтобы
завязать ими оглобли саней и лошадью вытащить сани на дорогу.
¶375§
Руки коченели от мороза и от непривычки. Трудно, но, как
загипнотизированному, мне как-то все удается: я все понимаю я все делаю как
надо Завязал вожжи за оглобли, вытащил даже втоптанный в снег тулуп, взвалил
его на сани и по значительно уже примятому снегу лезу с концами вожжей ко
Льву Николаевичу. Он вытягивает меня на вожжах, привязывает их к гужам
хомута, и наши сани торжественно поднимаются на дорогу. Какое счастье!
И во все это время ни души проезжих.
Слава богу, и сани и сбруя --все в целости, только запрячь. Лев
Николаевич совершенно легко и просто проделал всю запряжку, как обычное
дело, хорошо ему знакомое. Закладывается дуга, поднимается нога к хо-муту,
чтобы стянуть гужи тонким ремешком супони, продевается повод в кольцо дуги,
завожживается лошадь,-- готово. Надо было только выбить овчину тулупа. Мы
взяли его за края и долго старались вытряхнуть забившийся в овчину снег. Вот
тяжесть! На месте трудно удержаться во время тряски. Нельзя же его надевать
со снегом... Разгорелся и я от этих упражнений, весело стало.
— Хо-ох, так вот как...-- улыбнулся Лев Николаевич радостно.--
Теперь,-- говорит он,-- мы спустимся вон с той горы и поедем Доном. Я знаю,
там дорога хорошая, и внизу по реке не наметает таких сугробов. А? Каков
глубокий овраг. Ужас как намело. А вы мне хорошо помогали. Я замечаю:
живописцы народ способный. Вот Ге — тоже, бывало, удивительно подвижной
человек, необыкновенно находчив и ловок во всех таких делах. Ну что, вы не
промерзли? — смеется он добрейшими глазами со слезинками от ветра и мороза.
По тихому Дону мы катили весело и бойко. Лошадь, полежав в овраге,
отдохнула, да и дорога ровная по льду — кати! Только левую сторону
неумолимо пробирает морозным ветром. Борода моего ментора развевается по
обеим сторонам, и мы весело разговариваем о разных знакомых.
— Ну, так как же? А вы все такой же малодаровитый труженик? Ха-ха!
Художник без таланта? Ха! А мне это нравится, если вы действительно так
думаете о себе. Искусство очень любите и никогда его не бросите?
— Да.
— Вот так!.. Как лошадка бежит охотно... И по своим нравственным
идеалам вы все еще язычник, не чуждый добродетели? Так, кажется, говорили
вы? Этого мало, мало.
Вдруг я с поразительной ясностью вижу: впереди нас, шагах в тридцати,
полынья. Из глубины черной воды валит морозный пар. Я оглядываюсь на Льва
Николаевича, но он совершенно спокойно правит разогнавшейся лошадью. Резво
мы летим прямо в пропасть. Я в ужасе...
С криком "боже мой!" я схватываю его за обе руки с вожжами, стараясь
остановить.
¶376§
Но где же удержать на лету! Лошадь скользит, и мы, как в сказке, летим
по пару над черной глубиной.
О счастье! Так зеркально в этом глубоком и тихом омуте замерз Дон, а
снежная пыль, несущаяся поверху, делает вид пара. Я точно проснулся от
тяжелого сна, и мне было так совестно 4.
¶IV§
¶В ПЕТЕРБУРГЕ В 1897 ГОДУ§
Моя академическая мастерская в Петербурге также удостоилась посещения
Льва Николаевича, даже в обществе Софьи Андреевны и ревностных его
последователей — Черткова, Бирюкова, Горбунова и других.
Было около одиннадцати часов утра [8 февраля], когда неожнданные гости,
как буря с грозой, освежили мои работы.
Дорогие гости зашли ко мне по дороге к Черткову в Гавань, где он жил в
доме своей матери. Л. Н. приехал из Москвы проводить Черткова за границу,
куда его выслали с Бирюковым административным порядком *.
И вот в моей огромной мастерской собралась группа близких, преданных
Льву Николаевичу. Посетившие ходили гурьбой за учителем и слушали, что
скажет он перед той или другой картиной.
Счастье выпало на долю картины "Дуэль" 5. Перед ней Лев Николаевич
прослезился и много говорил о ней с восхищением. Все смотрели картину и
ловили каждое его слово.
После осмотра целой гурьбой по академической лестнице мы спустились на
улицу, где нас ждала уже порядочная толпа.
Соединившись, мы заняли весь тротуар, и двигались к Большому проспекту,
к конкам.
Кондуктор конки, уже немолодой человек, при виде Льва Николаевича
как-то вдруг оторопел,широко раскрыл глаза и почти крикнул: "Ах, батюшки, да
ведь это ж, братцы, Лев Николаевич Толстой — и благоговейно снял шапку.
Лев Николаевич, в дубленом полушубке, в валенках, имел вид некоего
предводителя скифов.. Что-то несокрушимое было в его твердой поступи --
живая статуя каменного века.
* Постановление властей о высылке В.Г. Черткова и П. И. Бирюкова (по
делу духоборов) последовало 2 февраля 1897 года. Черткова выслали за
границу, а Бирю-кова — в Курляндскую губернию.
¶377§
Удивительно! Широкие скулы, грубо вырубленный нос, длинная косматая
борода, огромные уши, смело и решительно очерченный рот, как у Вия, брови
над глазами в виде панцирей. Внушительный, грозный, воинственный вид, а
между тем и этот предводитель и последователи его сожгли уже давно всякое
оружие насилия и вооружились только убеждениями кротости на защиту мира
жизни и свободы духа.
И сам Лев Николаевич своею личностью и физиономией выражает победу духа
над миром собственных житейских страстей. И глаза его ярко светятся светом
этой победы.
В. Г. Чертков помещался всегда необыкновенно живописно, где-нибудь на
окраинах. Кра
...Закладка в соц.сетях
