Жанр: Мемуары
Далекое близкое
...Но закроем глаза и пройдем поскорей мимо этой гадости прямо к
первостепенному таланту — Беклину.
Если бы без всякого предисловия выставить целую серию последних работ
этого чудесного мастера перед нашей просвещенной публикой, она бы весело
расхохоталась перед этими полуграмотными, наивными холстами, но,
заинтересовавшись, спросила бы: вероятно, это какой-нибудь начинающий
мальчик? Он смешон, должно быть глуповат, но, кажется талантлив. И чем
дольше смотрели бы на эти странные картинки и картины наши любители, тем
больше привыкали бы к ним и в один голос сказали бы под конец: да,
это-большой и истинный талант. У него многое плохо нарисовано, но живопись
его прелестна, глубока, настроение сильное, очаровательное, а эта юная
наивность просто обворожительна. Что он? Недоучка? Юродствует или впадает в
детство?
Арнольд Беклин 25 родился в Базеле в 1827 году. Любители живописи,
посещавшие в Мюнхене картинную галерею Шака, уже более двадцати лет знают
его картины, и большинство восхищается ими безусловно. Картины его невелики
по размеру, не слишком эффектны на первый; взгляд, но необыкновенно странны,
поразительно оригинальны и глубоки по впечатлению. Некоторые из них,
особенно последние, очень слабы по выполнению; я не поверил бы даже их
подлинности, если бы не была так убедительна их искренность. Содержание его
картин почти невозможно передать словами. Их надо смотреть подольше и,
главное, отрешившись. от многих условностей хороших школ. Тогда зрителем
овладевает невыразимое ощущение поэзии. Начинаешь что-то припоминать,
чувствуешь какую-то связь с этим странным миром художника и увлекаешься
его-фантазией. А перед тобой — всего небольшой кусок южной природы под
вечер. На сером облачном небе, до обмана уходящем в простор, вниз, широко
рисуются роскошные кипарисы; ближе — остаток какой-то каменной террасы;
слева она заросла темным кустарником со странными красными цветами. На
первый план идет густая, темная, зеленая трава, за-
¶408§
брызганная полевыми цветами,-- вот и все *. И ничего не выходит из
моего описания; чувствую, что это уже область живописи, незаменимая другим
искусством, имеющая свое право на независимое существование _ это надо
видеть, чтобы воспринять.
Попытаюсь описать еще одну картину: на середине моря --плоский камень,
покрытый темно-красной волокнистой плесенью; на нем спиной головой к
зрителю, лежит наяда, но не та условная академическая наяда, каких писал
Рафаэль и многие другие художники; эта наяда какая-то случайная, живая, даже
некрасивая. Она выпачкала правое колено в этой темно-красной водоросли,--
кажется, будто в рыбъей крови. Левой рукой она придерживает какого-то
фантастического зеленого змия вроде колос-салъного удава. Удав больше чем
наполовину погружен в черную морскую-воду. За наядой сидит Нерей, спиной к
зрителю; он оброс зеленым мхом, и только на чешуе его ляжки блестит,
отражаясь перламутром, случайное вечернее облако. Видно, что он только что
выплыл из глубины и принялся трубить в огромную красную раковину **... Опять
описание мое какое-то схематическое, что-то совсем не то: из картины веет
морем, пахнет кислородом, а сидит перед зрителем такая живая чертовщина, что
даже страшно делается,-- а отойти не хочется.
Но некоторые его картины непозволительно плохо нарисованы, например
"Сотворение человека"" Человек изображен еще юным мальчиком — это ново, но
он написан как гуттаперчевый уродец; на открытом воздухе он освещен как-то
фальшиво, снизу. А сам бог-отец даже смешно нарисован. Точно елочный
игрушечный дед: голова маленькая, волосы налеплены, точно из пакли, борода
привешена, как у балаганного деда, а ярко-красная мантия с такими складками,
как витебские еврейчики рисуют на вывесках своих цирюлен, драпируя бреющихся
и стригущихся в разные цвета. И, несмотря на такую профанацию штудии, в этом
наивном малевании, особенно в пейзаже (почему-то совсем северном, болотном
по характеру) с круглыми камнями на болоте, есть опять та же притягивающая
струя поэзии и та же сильная непосредственная индивидуальность. Вещь эта
ярко выделяется из легиона безличных и подражательных вещей.
Особенно подражания — вот на что падки немцы. И даже такой
превосходный художник, как Ленбах 26, в своих прекрасных портретах всегда
кому-нибудь подражает: Тициану, Рембрандту. Его копии с Тициана в галерее
Шака — совершенство; их смотришь, как оригиналы — с большим удовольствием.
Но сколько в этой прославленной галерее отвратительных,
* Пейзаж Беклина "Р у и н ы у м о р я". Известен в двух вариантах
(1880, 1883). ** Картина Беклина "Т р и т о н и Нереида" (1873--1874).
Находится в галерее Шака.
¶409§
ничтожных копий, которые следовало бы сжечь, как никуда не годную
дрянь! И вообще если во всех музеях сделать генеральную очистку от ничтожных
картин, занимающих пространные места, вставленных в дорогие рамы, а главное
— так убийственно утомляющих посетителей!
Странным явлением кажется Беклин в мюнхенской школе: его можно
причислить скорей к французским символистам "Розового креста""*, хотя он
начал лет за двадцать пять раньше этого движения. Теперь у него есть и
наследник — Франц Штук 27. Он работает в том же духе, как и Беклин,
некоторые сюжеты совсем повторяет за Беклином, но на свой манер как,
например, "Убийство под наблюдением трех фурий". Теперь в изданиях очень
распространена его загадочная женщина, обвитая удавом, --"Грех". В его
работах больше художественной изысканности, чем наивности. Я думаю, многие
видели также в репродукциях его сатиров, бьющихся лбами перед большим
обществом нимф и сатиров. Действие происходит на горячем песке перед темной
скалой.
А предшественником этих двух художников можно считать Морица Швинда 28.
Это очень плохонький художник тридцатых-сороковых годов. В галерее Шака есть
более двадцати его картинок. Маленькие, черненькие, они не в состоянии
остановить и увлечь зрителя. Однако же они оригинальны и не без фантазии.
Без комментария их понять нельзя, а возиться с комментариями перед этим
эмбрионом скучно.
И пришла же фантазия сделать художественный центр в Мюнхене! Климат
отвратительный, хуже Петербурга. Вот уже пять суток идет беспрерывно мокрый
снег и тает на грязной слякоти скучных улиц. Повсюду мертво, в семь часов
вечера на улицах пусто. Все кругом так порядочно уныло и однообразно... Не
спасают, не веселят настроения даже два прекрасных здания-копии: греческие
"Пропилеи" и флорентинский портик "лоджиа" пиаццы деи Синьории; не радует
также и уцелевшая кое-где готика. Пиво, одно пиво составляет утешение --
действительно бесподобное.
12 ноября 1893 г., Мюнхен"
¶ПИСЬМО ВОСЬМОЕ.§
С каким удовольствием я уезжал из Мюнхена! Его белая слякоть
известковой грязи на улицах, непрерывный мокрый снег в течение целых
* Репин имеет в виду художественное объединение "Rоsе Сгоiх", о котором
см. примечание на стр. 387.
¶410§
пяти суток и особенно эта мертвая пустота по вечерам начинали наводить
тоску. А впереди грезилась Венеция.
Начался Тироль.
Горы все покрыты белым снегом; на елях, на крышах домов и церквей
лежали чистейшие, густые белые покрывала. И стены везде белые, только черные
окна, черные фигурки людей да темные пятна дерев оттеняли общую
белизну.Спокойно кругом, как на небе. Но поезд наш тяжело гремел по-земному
и ворчал про земные интересы.
Я стал сводить счеты с Мюнхеном, и мне сделалось совестно за свою
опрометчивость в письмах. По моему описанию читатель подумает, что в Мюнхене
совсем нет хороших художников. Это неправда. А Иосиф Брандт, а Карл Марр, а
Диц, а Фельтен, Шпринг, наконец, учившиеся некогда в нашей Академии, да мне
всех их и не перечесть.
Я люблю И. Брандта29. Картины его очень известны нашей публике. Он
пишет живые сцены. То в необозримой степи запорожцев, "чимчикующих" напрямик
по густой траве, с бандурами, на добрых "конях". То на пыльной ярмарке
барышников лошадьми в Западном крае — расстервенившихся еврейчиков, как они
взбучивают своих кляч. То конфедератов, застигнутых врасплох на каком-нибудь
постое, бросающихся на коней и — "до лясу", и т.п. У него большое собрание
дорогих, редких исторических вещей, костюмов, сбруи, оружия всяких родов,
клейнодов и булав гетманских. Сам он бравый поляк лет пятидесяти, живой,
веселый умный. Он много штудирует с натуры и обладает солидным знанием
своего дела.
Карл Марр известен своей огромной картиной*-- флорентинской
католической процессией самобичевателей.
Диц31 — уже пожилой профессор, замечателен красивыми историческими
композициями.
Фельтен32 — прекрасный миниатюрист. Его средневековые сценки рыцарских
транспортов превосходны по своей серьезной отделке.
Шпринг 33 — очень добросовестно пишет сцены из монашеской жизни. Да, я
чуть было не пропустил Габриеля Макса 34; про Бешшиа и Ленбаха я писал,--
художники известные.
Художники первого ранга ведут себя здесь аристократически, со всеми
приемами утонченных церемоний. Даже в мастерских, которые у них изящно
декорированы, они работают всегда одетые по моде, как в гостиной — с
иголочки. Визиты, кареты — все как следует. Жены некоторых из них --
законодательницы мод для прочих дам.
Однажды на улице я был поражен общим изяществом прекрасной дамы и ее
необыкновенным- туалетом а lа Маkагt, в бархате, кружевах, перьях. У моих
компаньонов мигом широко отмахнулись шляпы с голов, по здешней моде. "Это
жена Ленбаха*,-- сказал мне г. Штиллер (президент общества выставки). "Она
урожденная графиня*, — прибавил г. Бауер (его секретарь). Оба они художники
и очень почтенные люди...
¶411§
Ох, я совсем не умею описывать. Пожалуй, прочтут еще да обидятся. Вот
мой добрый друг Владимир Васильевич Стасов страшно на меня огорчился, даже
заболел оттого, что я сказал, что он любит наше варварское искусство35. И не
он один вправе обидеться на этот эпитет. А у меня это прилагательное
сорвалось нечаянно. Древние греки называли варварским все, что не было их,
эллинским, а варварами всех " греков". В некотором кругу художников мы давно
уже делим всех художников по характеру созданий их на два типа: на эллинов и
варваров, Слово "варвар", по нашим понятиям, не есть порицание: оно только
определяет миросозерцание художника и стиль, неразрывный с ним. Например,
варварами мы считаем великого Микеланджело, Караваджо, Пергамскую школу
скульпторов, Делакруа и многих других. Всякий знакомый с искусством поймет
меня. Варварским мы считаем то искусство, где "кровь кипит, где сил
избыток*. Оно не укладывается в изящные мотивы эллинского миросозерцания,
оно несовместимо с его спокойными линиями? и гармоническими сочетаниями. Оно
страшно резко, беспощадно, реально. Его девиз — правда и впечатление.
Конечно, как все в природе редко встречается в определенных резких образцах,
так и эти два типа большею частью переплетаются и смешиваются в своих
проявлениях. Из наших русских художников эллинским характером отличаются
Айвазовский К. Маковский, Семирадский и другие. Разумеется, многие не
согласятся со мной, будут упрекать, оспаривать. Я еще раз повторяю, что в
этих письмах излагаю совершенно искренне свои личные впечатления и не считаю
их непогрешимыми истинами.
Поезд наш в горах заметно поднимался все выше и выше: все белей и белей
становилось кругом. Порхавшие сначала в виде белых мотыльков снежинки
усилились, шел настоящий, сухой, зимний снег; быстро заметал он следы по
горам от спусков срубленных дерев вниз; становилось холодно, грезился
Петербург и еще что-то неприятное...
Да, меня произвели прямо в отступники, в ретрограды за то, что
осмелился написать, что в данную минуту меня интересует только "искусство
для искусства". Как будто я что-нибудь проповедую, учу кого нибудь! Избави
боже, я уже оговорился, что буду писать свои мимолетные думы по чистой
совести. Должен сознаться, что и теперь, несмотря на многие веские доводы
вроде того, что теория "искусства для искусства так давно опровергнута и
осмеяна, что только косточки от нее остались, я остаюсь при своем взгляде. И
здесь теперь, как всегда, меня интересуют только те образцы искусства,
которые имели целью совершенствование самого искусства, одна, чисто
художественная сторона дела. Для меня, например, не имеет никакого значения
важность принципиальных лиц, Гирландайо в его фресках во Флоренции в S.
Магiа Nоvеllа и трогают более всего его чисто аксессуарные лица и предметы,
написанные художником по одной любви к искусству36. И кому из нас неизвестна
та масса
¶412§
огромных картин на важные исторические и государственные темы, которые
мы проходим, как ординарную мебель? И кто из истинных любителей искусства не
простаивал подолгу над художественными пустяками, не имеющими никакого
серьезного значения? К чему это тенденциозное ипокритство?.. * Разве нас
занимают теперь глубокомысленные аллегории художников ХVII и ХVIII веков,
встречающиеся даже у Тициана, Поля Веронеза? Мы любим и ценим в них только
искусство...
Вагон прекрасно устроен так, чтобы видеть грандиозные пейзажи в горах,
— почти сплошная стеклянная стена. Самые вершины гор освещались уже розовым
светом заходящего солнца. Какие перспективы долин! С бурными бирюзовыми
потоками, с мостами, старыми замками и бесконечными извивами вдаль. Что-то
невероятное, нарочито изысканное, но великолепное. Как мало воспроизводят
европейские художники эту декоративную зиму! И у них здесь давно уже
господствует вкус к простым мотивам незатейливой природы вроде нашей...
Надоела
красота!
Поезд несся с возмутительной быстротой. Темнело — горы чернели. Взошла
луна. Становилось теплее, и уже снеговые вершины гор светились белыми
призраками. Промелькнули кипарисы, еще и еще. Стало совсем тепло. Террасы
для виноградников тепло и прозрачно освещались луной. Вот и симпатичные
городки на возвышенностях — Италия!..
Мы пересели на границе в другие вагоны с настежь открытыми окнами с
обеих сторон. Сквозняк приятно продувал, — в конце ноября! Кругом звучал
красивый язык опер. Хотелось выйти и остаться здесь.
Первый раз я приехал в Италию в июне 1873" года. Перед отъездом, кончая
Академию, я был с большими, расстроенными нервами и более всего хотел
отдохнуть где-нибудь в тиши. Но я обязан был ехать в Италию как пенсионер
Академии. Раскаленная от солнца, кипучая жизнью, как муравейник, Италия
утомляла и раздражала меня. Я не знал, как пройти жгучую улицу между
высокими каменными стенами. В густых апельсинных садах парило, как в бане...
Как о рае небесном, мечтал я тогда о нашей тихой деревне с зеленой муравой,
с теплым солнышком. Я страдал нестерпимо, упрекал товарищей, хваливших
Италию, и капризно, как боль-
ной, порицал все.
— Подожди, ты после полюбишь Италию более всех стран на свете,--
говорил мне А.В. Прахов 37.
Я только горько улыбался и не чаял дождаться осени, чтобы уехать
в Париж.
Потом в воспоминанияхl моих Италия все хорошела и хорошела. И, побывав
понемногу во всей Европе, я пришел к убеждению, что Италия не
*Лицемерие.
¶413§
только лучшая страна на нашей планете, но даже не может быть и
сравниваема с другими странами по своим очень многим счастливым условиям. Ее
природа, ее культура, искусство, памятники навсегда останутся вне всякого
конкурса... В ней есть что-то такое чарующее, увлекательное, изящное, что,
помимо воли, глубоко западает в душу и, как лучшие грезы детства, как мир
фантазии, влечет к себе... Как это глубоко чувствовал и выразил Гоголь!
— Опять измена прежним симпатиям! Опять перемена убеждений по
отношению к итальянскому искусству! — вознегодуют справедливо мои друзья.
Однако, восторгаясь итальянским искусством, совершенно законным в своей
стране, нельзя не видеть того непоправимого зла, которое оно внесло в
искусство прочих стран, особенно во времена своего упадка. Трудно теперь
понять, как вычурные берниниевские позы барокко, со смешными и
неестественными вывертами, долго считались грацией. Грузные, размашистые
складки драпировок, плотно обхватывавшие передние части форм, были
необходимой прннадлежностью хорошей школы. Оголе- ние без всякого смысла, до
неприличия, частей тела было неразрывно с понятием о высшей
художественности. Как исковеркан был Рубенс прививкой этой итальянщины!
Два с половиной века (ХVII, ХVIII и половина ХIХ столетия) академии
всей Европы раболепно поклонялись этому направлению. Молодежь воспитывали
только на гениальных образцах Греции и Италии, но не только не сделали ни
одного шага вперед в искусстве, а низвели его на ничтожность. Искусство
этого времени — однообразное, сухое, безжизненное, скучное. Кого восхитит
теперь Болонская школа, Камуччини Давид, Лессюэр, Энгр, Рафаэль Менгс,
Корнелиус, Овербек, наши Угрюмов, Егоров, Басин? Это все еще выдающиеся силы
своего времени; а что наделала за два с половиной века вся плеяда средних
талантов, окружавших, как обыкновенно бывает, этих главных деятелей! Вот
хлам, взлелеянный, как оранжерейные растения, поощряемый, содержимый
правительствами!
Не только в северной Европе, которой совершенно чуждо было это
направление и которая повсеместно бросила и презрела для него свои
прекрасные, полные жизни начинания, как, например, Голландия, Германия, --
даже сама Италия ничего не могла произвести под гнетом своих гениев; она
жила почти копиями, о ней совсем замолчали. В Риме наш гениальный художник
Иванов слушает, как оракула, Овербека, сухого стилиста, ничтожного художника
немца.
Более активное искусство началось во Франции и ве могло не столкнуться
с царившей и там благополучно Академией.
Бойцом за свободу в искусстве выступил в Париже Делакруа. Как всякий
новатор, он впадал в резкости, даже в ущерб искусству, но одержал полную
победу. В первое время он показался чудищем, нигилисток в искусстве. Еще во
времена П. Деляроша "порядочное* общество академического света презирало
Делакруа, но не прошло и тридцати лет как имя его сделалось обожаемым
воФранции38. И теперь Делакруа считают самым ярким выразителем французского
гения в живописи. Его плафон в Лувре "Апофеоз Гелиоса" восхищает всех
художников последнего времени. По колоритности, по смелости композиции, по
необыкновенной жизни и свободе, по блеску и силе красок он сделал смелый шаг
вперед. в искусстве. Его "Данте в лодке Харона" известен всем по
воспроизведениям. В его картинах есть цельность, художественность общего,
есть. поэзия и жизнь. В рисунке он небрежен и полон неоконченности. Стиль --
варварский.
В то же время в Германии усиливается натуральное искусство,
воспроизведение окружающей жизни, что называется до сих пор неопределенным
словом "жанр", и в лице двух художников — Кнауса и Вотье39 --
самостоятельно достигает здесь необыкновенных результатов. Глубина знания
жизни, тонкость выражения, человечность, юмор, каким проникнуты их небольшие
по размеру картины, ставят их в ряду великих созданий нашего. зремени. Они
не повторяют наивного отношения к жизни прекрасных художников Голландии
(Тенирса, Ж. Дова, Метсю и других). Их картины полны серьезного значения, их
наблюдения над жизнью двумя веками выше предшественников, их мысль обобщает
жизнь в более интересных проявлениях для своего времени. Это искусство
следовало бы назвать искусством современным вместо укоренившегося слова
"жанр".Не только ничего не определяет это странное слово, но имеет еще
какой-то пренебрежительный оттенок академического педантизма.
В России также Брюллов как гениальный талант почуаствовал
свое-оранжерейное воспитание; ему сильно хотелось внести жизнь в искусство.
"Помпею" он начал под свежим впечатлением раскопок, на месте. В композиции
ее он выбивался к свободе и жизни. В "Осаде Пскова" сказывается еще большее
стремление к реальности; но было уже поздно; он сам сознавал условность
своей школы и глубоко страдал, как рассказывали современники (профессор
Никитенко и
В. Самойлов).
Он очень любил работы Федотова и всеми силами протежировал ему..
Иванов по глубине своей натуры хотел соединить все. Его главный труд
стоит особняком. Но в дальнейших композициях к библии он поразителен по
своей новизне и оригинальности воображения; он отрешился от всех старых
традиций.
С Федотова и Перова русская школа живописи начинает жизнь
самостоятельную и делает быстрые успехи.
В самой Италии за последние тридцать лет искусство возродилось к
настоящей жизни только благодаря разрыву с традициями своих великих
¶415.§
предков. Выросла новая школа еще небывалых колористов в Неаполе.
представитель — Морелли, в первых работах которого еще много условности. В
своем "Тассо перед Элеонорой", "Искушении св. Антония" и особенно в
композициях позднейших он достигает необыкновенной художественности и
глубины, а в колорите и силе — совершенно новых гармонических сочетаний.
Его последователи: Боскетто — необыкновенно изящный, с небывалой еще
выдержкой цветовых отношений; от композиций его веет высоким умом и тонкой
оригинальностью. Скульптор Ахиле д'Орси40 — самый реальный и смелый
художник нашего времени.Его "Рабочий в копях" в Римском национальном музее и
"Паразиты" в неаполитанском Капо ди Монто — вещи поразительные по своей
неожиданности и силе. Эти новые музеи новой, объединенной Италии полны
теперь такими чудесными вещами совершенно нового искусства, восхитительног,
живого, что едва верится глазам. И только вековые предрассудки публики и
гидов держат еще эти дивные создания в неизвестности. А сколько новых имен
совсем неизвестны нам! Не только нам — даже самим итальянцам, до сих пор
только и признающим из новых художников одного посредственного Фракассини.
Итак, несмотря на все мое обожание искусства великих мастеров Греции,
Италии и всех других, я убежден, что увлечение ими художника до подражания
губительно.
Как бы ни был очарователен художник старой школы отжившего времени,
надобно поскорей отделываться от его влияния и оставаться самим собою,
уничтожать в своих начинаниях беспощадно всякое малейшее сходство с ним и
стремиться только к своим собственным идеалам и вкусам, каковы бы они ни
были.
Увлечение новыми художниками не так опасно; оно может совпадать с
личными симпатиями таланта и открывать ему дорогу к новым откровениям
неисчерпаемого и вечно нового искусства.
¶ПИСЬМО ДЕВЯТОЕ§
Прощай, Италия! Еще дня три в твоих прекрасных пределах, под глубоким
голубым небом, по зеленым тучным нивам, по цветущим, как рай, садам, по
изящным шумным городкам с синими горными далями.Еще дня три я буду видеть
этих наивных бездельников, слышать бешеную трескотню извозчичьих двухколесок
по гладкому паркету из железной лавы, по узким улицам без тротуаров, без
полицейских, без тумб и без всяких прочих церемонностей северного европейца.
Я уж попривык и освоился с этой теснотой и быстротой движений. При подобных
условиях у нас, на Руси, каждую минуту надо было бы ожидать смертоубий-
¶416§
ства, увечий и тому подобных неприятностей, — здесь идешь спокойно:
знаешь твердо, что эти лихие и быстрые, как вихрь, лошадки — в ловких руках
артистов-возниц; он несется только тогда с такой быстротой, когда уверен,
что между пешеходами и его кареткою есть точных полвершка расстояния --
колеса не заденут даже фалд пешехода. Оглушительные щелканья бичей мигом
раздвигают густо запруженные улицы: кати!
Без устали гам и крики на улицах: разносчиков, развозчиков, детей и
ослов, и особенно ослов. Мне кажется всегда, что осел горько вопиет к небу,
когда, подняв свою страдальческую голову, он начинает реветь, прерывисто
задыхаясь. Вечно нагруженный непропорционально своему росту, всегда с
придавленной спиной, с явными следами побоев, горько и громко рыдает он под
тяжелой ношей. Но никакого внимания не обращает на него неугомонная жизнь. И
все кругом неугомонно делает свое дело. Море громыхает у берегов, Везувий
неугомонно ворчит, куря свою трубку. Апельсинные и лимонные деревья всегда
отягчены плодами; и в то же время они еще цвели на моих глазах по всей
Сицилии и неаполитанскому краю чудными белыми подвенечными цветами, одуряя
все кругом своим сильным сладким ароматом. Неугомонно, без устали, вот уже
целых почти два месяца красуется здесь весна в цветах всевозможных форм. Еще
в половине февраля на сером фоне голых ветвей прелестно зацвели миндали, за
ними персики, абрикосы, апельсины, потом груши, вишни, яблоки, сливы и так
далее. И до сих пор еще цветут поздние породы яблонь, терновников. А сколько
цветов для цветов! Бесплодных, даже без запаха,-- и пахучих!
Итальянцы безжалостно обращаются с цветущими деревьями. Густо
облепленные цветами ветки миндалей, апельсинов и лимонов продают по улицам и
ломают для забавы, как у нас черемуху. А цветут деревья здесь так изрядно,
что кажутся сделанными нарочно, для показу. Цветут малые, едва поднявшиеся
от земли, не по росту густо. Цветут и огромные — вишни например, в обхват
толщино
...Закладка в соц.сетях
