Жанр: Мемуары
Далекое близкое
...оттен-плац, просто превосходят воображение
своей роскошью и богатством,
И не угодно ли перенестись после этого на нашу площадь Исаакия с
чудесной статуей Фальконета! * На этот непроходимый булыжник, на ко-
* Памятник Петру I в Ленинграде ("Медный всадник*), работы французского
скульптора Этьена Мориса Фальконе (1716--1791).
¶398§
тором черт ногу сломит, ввиду чахлых лип и Адмиралтейства
староказарменного покроя... Какая тоска нападает даже при одном
воспоминании!..
Мое удивление богатству Вены растет с каждый днем.
Ведь вот совсем новый Исторический музей! Но это надо видеть, сюда надо
ходить годы, чтобы изучить здешние сокровища. А великолепие самого здания, а
убранство лестниы, декорации зал, роспись плафонов! В Центральном зале на
потолке написана картина колоссального размера, она представляет соединение
фигур различных деятелей на почве габсбургской империи. Короли, королевы,
изобретатели, ученые, художники — все это красиво и широко разместилось на
фантастическом портике. Тициан стоит рядом с Карлом V, толкнул его локтем и
отвернулся; а Карл толкнул Тициана в локоть и тоже отверяулся. Кажется, Карл
раскаялся, что поднял однажды кисть этому нахалу, разрядившемуся в красную
мантию, — вот зазнался! Зато другие художники перед центральной фигурой
эрцгерцога, кажется Максимилиана I, показывают свои работы, стоя на коленях.
В этой картине много хорошего в обработке фигур, но какая странность:
невысокий выступ платформы бросает на ступени определенную тень от солнца,
тогда как от фигур совсем нет теней на полу. Художник забыл или побоялся
испортить картину тенями? Вот, куда ведет традиция гениев. Шекспир, Гете,
Шиллер произвольно изменяли исторические лица и события в художественных
целях, а живописец меняет по вкусу законы света и тени. Это свое, авторское.
А в общем эта картина есть подражание "Полукругу" Поля Деляроша в Парижской
Академии.
Что-то у вас там? Здесь сегодня с раннего утра валит снег в отеле
холодно, но против моих окон на улицу окна растворены, и все матрацы и
пуховики выложены на подоконник, как всегда по утрам. Мне нравятся здесь
нравы: в десять часов вечера все уже спят, в семь часов утра уже все по
делам. В Кракове в семь часов профессор уже читает студентам лекции, и
никогда никто не манкирует, хотя никакого контроля нет ни над кем. Нет и
экзаменов, а учатся хорошо.
ПИСЬМО ШЕСТОЕ Вена, 1 ноября 1893 г.
Вена с каждым днем все более и более поражает меня своими богатствами.
'
Какие неисчислимые капиталы шли на возведение этих колоссальных
общественных великолепий!.. Вот места, где двадцать лет назад, во время
Всемирной выставки 1873 года, стояли пустыри, огороженные ваборами,
залепленными колоссальными афишами. На этих местах теперь с робостыо
¶399§
приближаешься к царственным дворцам; не веришь глазам, что это
общедоступные музеи; осматриваешь себя кругом, свою обувь, чтобы не внести
как-нибудь пыли, сора в этот дивный храм блеска и чистоты.
Внутри с каждым шагом, с каждым поворотом взгляда удивление растет.
Конца нет затеям, переменам деталей. На каждом шагу надо останавливаться по
крайней мере на полчаса, чтоб хоть бегло осмотреть все затеи архитектора и
техников. Под ногами — калейдоскоп мраморов, цоколь из роскошной яшмы, выше
— колонны черного мрамора с белыми широкими разводами, золотые капители,
белые пьедесталы; далее — розовые балюстрады. Еще выше — разные статуи, а
там мозаичный купол с крупным пролетом во второй этаж... Все это ново,
чисто. Но пестро, не гармонично, не художественно.
В историческом музее вход в картинную галерею кроме прочего
ве-ликолепия еще богато украшен и живописью. Многие панно написаны Макартом
16. Средний плафон — Мункачи. Во всех даже небольших промежутках между
классическими пилястрами белых мраморов очаровательно гармонирует
макартовский тон глубокой живописи.
Надо отдать справедливость, что это самый изящный живописец Германии за
все ХIХ столетие. Единственно в нем возродился, промелькнул Ренессанс, хотя
и болезненно, с небрежными формами, но зато с глубиной и поэзией в тонах,
еще небывалых.
Как скучны, бездарны, сухи все его предшественникиl Все ХVIII столетие
совсем ничтожно по искусству. Оно даже не представляет барокко итальянцев,
как например, Тьеполо, Помпей Батони и многие из Болонской школы. Там
видится некоторый чрезвычайный размах искусства, традиций еще хорошей школы,
хотя и изуродованной разнузданностью.
Нет, ХVIII столетие дало мало, за исключением некоторых талантливых
имен, которые уже можно отнести к началу ХIХ века, например: Канова, Грез,
Ватто, Делакруа, Брюллов, Торвальдсен, Каульбах, Пименов I7.
Все остальное за целые полтора века представляет такую мизерную
мелочную лавочку картин и особенно картинок, что при осмотре этих ничтожных
холстов здесь или в Берлинском музее невольно думаешь, как хорошо было бы
сжечь всю эту дрянь, чтобы она не утомляла глаз и не занимала бы места в
этих чудных, роскошных помеще-ниях.
Вот и здесь, в Вене, в этом раю для искусства, сколько собрано этого
хламу! Авторам этого художественного сора воздвигли мраморные, чудесной
работы, бюсты и поставили их на высоте Тицианов, Веласкесов, Рафаэлей,
Рембрандтов; некоторые из этих немецких мужей, вероятно благодаря
идеализации скульпторов, имеют даже удивительно художе-
¶400§
ственную внешность: один похож на Веласкеса, другой на Мурильо; все они
задрапированы плащами...
Но, хоть убейте, я не помню ни одного их имени, ни одного произведения
их кисти или резца. И как подавляюще это огромное количество их усидчивого,
академического труда, этих гладко вылощенных картин, картинок, картиночек с
массой фигур или в одну фигуру. Во всех жанрах плодовитость их неисчислима,
особенно в батальном. А классический жанр на все темы классического мира!
Есть торжества побед, есть идил-лии, есть мифология — герои и боги
перебраны все, — есть буколические празднества, есть драмы, трагедии,--
все, все тут есть, только нет ни одной искорки таланта, вкуса, жизни.
Почему же эта эпоха так отделилась от подлинного искусства? Эта мысль
долго не давала мне покоя. Невольно перебирались в голове все события эпохи
и учреждения, которые могли влиять таким или другим образом на искусство.
Правительствами европейских стран оказана была еще небывалая заботливость к
искусству; везде были учреждены академии, пользовавшиеся покровительством
царских особ. Искусство вверялось особо компетентным лицам.
Вместо прежних вольных мастерских и единичных меценатов,
руководствовавшихся только личными потребностями и вкусами да приватными
знаниями художвства, в это время академиям дали привилегии, их
культивировали в связи с науками; вырабатывались методы преподавания
искусства. Питомцы обставлялись оригиналами. А вместо прежних случайных
симпатий отдельных мастеров искусство велось уже по возможности полно и
широко. Изучались антики, изучалась эпоха Ренессанса, изучалась и натура.
Чего же недоставало этим школам?
Недоставало души искусства.
Сделавшись чиновными учреждениями, школы эти вместо работающих мастеров
велись прочно засевшими посредственностями, которые всегда сильны только
своим педантизмом и традициями. Завладев официально общественным мнением,
они совсем задавили проявление личных вкусов. Меценаты доверялись их
компетентности; ученики были задавлены их педантизмом, мастера работали по
традиции, бездушно, укрепляясь в педантизме.
Даровитые люди уже чувствоваяи этот гнет посредственных корпораций и
возмущались.
Давид18 первый усомнился в их полезности и, быв членом Конвента,
предложил закрыть Академию. Делакруа уже открыто объявил им войну во имя
свободы искусства. Реньо в наше время страшно тяготился их опекой и из
прекрасной виллы Медичи в Риме бежал в Альгамбру и Марокко 19. У нас наше
русское искусство только со времени тринадцати протестантов открыто перешло
к самодеятельной жизни в искус-
¶401§
стве и только благодаря частной личной инициативе Третьякова имело
материальную возможность развиться в нечто значительное, национальное.
И это нисколько не тенденциозно, как подумают многие, кто удостоит
прочтением сии строки.
Очень естественно, что предоставленные собственной инициативе художники
будут культивировать только искусство, стараясь быть интересными
господствующему общественному. вкусу и потребностям страны. Там не будет
места мечтам отсталых жрецов искусства о теплых местах, постоянных окладах.
Частный образованный меценат собирает, как, например, Третьяков собирал,
только все лучшее, все выдающееся, все живое без всякой тенденции, без
всякой партийности, действуя только по любви к искусству.
ПИСЬМО СЕДЬМОЕ Мюнхен, 5 ноября 1893 г.
"Вне национальности нет искусства", — сказано где-то у Тургенева.
Да, искусство хорошо и вполне понятно только на своей почве, только
выросшее из самых недр страны. Никакие внешние меры поощрения не создадут
здоровое искусство, никакие академии, никакие гениальные художники-учителя
не в состоянии не только создать, но и правильно развить талант.
Искусство каждого народа фатально проходит все фазы своего развития.
Никакие меры не помогут ему перешагнуть свой архаический период. Все, что
шагнет вперед под влиянием более культурной страны, оторвавшись от
художественного роста своей нации, будет ей чуждо и, хотя возбудит большое
удивление специалистов, в конце концов забудется и небудет иметь значения в
общем росте школы. Все поощрительные приспособления, все теории, все
огромные сооружения останутся не у дел, как только нация начнет жить своим
искусством. Тогда всякий молодой талант смело и свободно станет отвечать
духу и вкусу своего времени. Никакие поощрения и привилегии не удержат его в
затхлой среде отсталых специалистов.
Мне уже слышится ропот образованного читателя: "Не все руководители
будут отсталые! Будут и свежие силы, будут талантливые профессора, а таланты
настоящие не стареются"".
Увы, руководителями выбирают людей всегда уже на склоне лет. И нельзя
отрицать, что даже гениальные художники стареют. Еще вчера здесь, в
мюнхенской старой Пинакотеке, я видел одну из последних работ Тициана --
"Истязание Христа"". Какое старчество! Композиция грубая; рисунок неуклюжий,
формы дряблые.Конечно, эта вещь остановит зри-
¶402§
теля, и, прочтя подписъ автора, он сейчас же присмиреет и начнет
внимательно искать хорошее. Но ведь это теперь смотрим мы, туристы, зрители
с розовым настроением. А представьте себе уже подслеповатого старика
девяноста лет, с дрожащими руками, с установившимися приемами, не
допускающего возражений. Это — Тициан. Представьте себе его в мастерской,
как учителя молодого Мейсонье...
В каждом истинном таланте есть зародыш новой, еще небывалой ,струи
искусства. Предоставленный самому себе начинающий талант скорее окрепнет и
пророет собственное русло; воспитатели же учреждения по традиции постараются
сплавить его в готовые берега какого-нибудь излюбленного мастера, где он
быстро и безлично потечет по течению, если не обладает упорным характером.
Наш Брюллов был полным торжеством искусственного воспитания таланта.
Космополит художник произвел фурор в Италии. Учреждение ликовало славу
своего гения, считая его Рафаэлем своей страны. Но, как только страна стала
на собственные ноги, она забыла его и радовалась уже искренне своим скромным
художникам, хотя эти технически были слабее.
Матейко, если верить польским художникам, был самоучка. Эта страшная
сила польского таланта хотя и развивалась под влиянием Поля Деляроша, но
скоро вылилась в новую, энергичную форму исторического живописца. Его
подняли на щит и его нация и венское правительетво в лице императора.
Картины его поставлены были в особо выстроенных музеях на лучших местах. В
Кракове нарочно выстроили ему громадную мастерскую со всеми приспособлениями
света для работы и целое большое здание для его собственной школы живописи,
где бы он мог учить талантливую польскую молодежь без всякого постороннего
вмешвтельства.
Почему же" теперь нет наследника Матейко? Почему не появляется
какой-нибудь сенсационной сильной картины из истории порабощенной нации?
Почему ни один польский талант не блистает на этом прославленном поприще?
Или польское общество устало, изверилось в свои силы, или оно успокоилось в
тех прекрасных условиях, какие ему предоставлены австрийским правительством?
Как бы то ни было, но школа Матейки буквально пуста, и студии, выстроенные
для его учеников, занимают мо-лодые художники, учившиеся кто в Мюнхене, кто
в Париже. И в этих прекрасных помещениях вместо мрачного тона учителя царит
цветистый вольный воздух парижской манеры. При теперешних сообщениях и
быстром общем развитии трудно удержать молодых людей дома. Париж, столица
мира для всех проявлений жизни, манит к себе художников всех стран. Туда,
как у нас на Запорожье в оное время, стекаются теперь все удалые головы и
там узнают цену всему, там меряются силами хотя барахтаются в этой сутолоке
и погибают массами, как мухи в мухоловке.
¶403§
Трудно отрешиться от этого бучила жизни; надо иметь огромные силы,
чтобы остаться здесь самим собой.
Наша Петербургская Академия художеств по отношению ко всей России
представляет для молодых художников такую же притягательную силу, как Париж
для Европы. Как, поживя там, художник быстро теряет свой национальный
оттенок, подчиняется силе текущего направления, перестает жить идеалами
своей страны, так и в Петербурге я видел много примеров того, как
талантливые, с тонким чутьем формы колористы из одесской школы быстро
впадали в серую, заурядную мазню нашей Академии; а практичные москвичи с
резким, определенным рисунком, с жизненными мотивами и свежестью впадали
здесь в апатию, безделье и специальное критиканство. Впрочем, из этих все,
кто подальновидней, поскорее вернулись в Москву и Одессу; теперь это уже
определившиеся и очень интересные русские художники, как например, Нилус,
Буковецкий и другие одесситы; Рябушкин, Нестеров, Иванов и другие москвичи.
Интерес наших передвижных выставок значительно поднимается каждый год
моло-дыми одесскими и московскими художниками 20.
Теперь я нахожусь в германской теплице искусства — Мюнхене.
Царствовавшие особы, особенно Людвиг I баварский, возлюбили здесь искусство
и возмечтали создать не только второй Ренессанс, но даже вторые Афины. Это
так еще ясно. Еще не вполне вылиняли стены новой Пинакотеки, с энтузиазмом
расписанные по рисункам В. Каульбаха 21, изображающие шумный апофеоз королю,
любителю искусства, и художникам, рвением служившим своему обожаемому
государю.
Вот изображен целый ряд этих отличенных жрецов, стоящих с атрибутами
своего художества — кто с палитрой, кто с моделью плохого, ничтожного
здания, кто с хартией (поэт, вероятно).
Вот аллегорическая картина: какие-то вандалы силятся сокрушить
искусство, но вооруженная Паллада-покровительница отражает варваров и
водворяет художников.
Вот дальше художники уже вполне благополучно занимаются своим делом:
кто пишет картину, кто высекает из мрамора, кто создает проект, как
Микеланджело, с полным увлечением. К довершению полного счастья широко
отворяется дверь их огромной студии, и герольд с голубым знаменем кричит им:
"0глянитесь, любезные, убедитесь, как ценят вас!".
На малиновой бархатной подушке придворный чин несет им торжественно
целую кучу щедро насыпанных орденов...
Дальнейшая картина изображает полное умиление и восторг: художники на
коленях принимают щедрые милости короля; а самая дальнейшая — апофеоз.
Посреди стоит статуя обожаемого Людвига I; его венчают цветами музы;
осчастливленные художники по нотам поют гимн. Этот гимн магический: он
вызвал даже тени давно ушедших меценатов и деятелей искусства, Справа --
Медичи времен Возрождения, Франциск I
¶404§
и еще кто-то. Слева --Альбрехт Дюрер, Фишер и еще кто-то. И много еще
картин, назидательных для потомства22.
К сожалению, время, слепое к созданиям человеческого гения, почти
стерло эти произведения с лица казенной стены. Но утешьтесь, читатели. Если
вы никогда не увидите "3евса" Фидия и даже не останетесь довольны описанием
очевидцев этого гениального создания Греции, то здесь взойдя по ступеням
скромной лестницы наверх, вы увидите повыше все эти шедевры. Заботливые
авторы увековечили их в малом размере. Глазам не верится при взгляде на эти
грубые казенные малевания, что всего тридцать-сорок лет назад их считали
художественными произведениями!..
И вот благодаря искусственным поощрениям в этом небольшом городе, в
этих Афинах Германии, как называют Мюнхен, образовался нарочито большой
центр художества. Говорят, здесь до пяти тысяч художников. Стеклянный дворец
для выставок, много галерей искусства — и частных, и правительственных, и
торговых. Во многих магазинах выставлены хорошие картины и картинки. Даже в
передней отеля "Ваиегisсhег Ноf" я был озадачен прекрасной картинкой на
стене. Стены многих пивных расписаны очень недурными картинами. Везде
картины, картины.
Но что-то общее, однородное, цеховое видится во всех этих
многочисленных холстах. Между художниками столько разнообразвых
национальностей: немцы, поляки — много поляков,-- венгерцы, евреи,
итальянцы, даже французы; но все они, как видно, пишут по установленному
шаблону. Они питают свое искусство только мастерскими, только произведениями
друг друга. Да и где же набираться впечатлений в этом скромном городке? В
восемь часов вечера на улицах уже пусто. Все тут аккуратно, все в известные
минуты отправляют свои обязанности, все поглощены заботой о собственном
благоденствии. А искусство растет... Искусства все больше и больше...
Художники привыкли здесь жить хорошо,-- их так поощряли, о них так
заботились. Еще года четыре назад было много покупателей, особенно из
Америки. Но теперь — невероятные ли пошлины, переменилась ли мода на
искусство,-- только покупка приостановилась. Художники очень приуныли.
Устраивают огромные международные выставки, собирают прекрасные вещи со
всего света; но выставки дают дефицит. Еще бы! В этом захолустье!.. Ведь это
не Париж, где всякое предприятие может обогатить. Тут вся публика может
перебывать в один день, а иностранцы не едут... Незавидное положение этого
искусственно разведенного резервуара художеств. Пожалуй, учредители дождутся
проклятий несчастных потомков... Вот и заботься после этого о насаждении
искусства!
Мюнхенскую Академию можно считать образцовой и по системе и даже по
характеру. Рисуют только с натуры. Гипсы и антики изгнаны еще покойным
Каульбахом. В. Каульбах считал себя в свое время романтиком;
¶405§
он объявил непримиримую войну классицизму, повыкидал все античные
статуи из классов,-- теперь они стоят в коридоре. И картина по его эскизу на
стене новой Пинакотеки, изображающая войну с париками, есть символистическое
изображение войны романтизма с классицизмом. Вот он был каков!
Здесь Академия выдает ученикам денъги на наем натуры, слагая этуГ
заботу с себя. Ученики соединяются в группы, и каждая, по согласию, ставит
себе свободную модель на условленное время. Вот класс голов. Вы видите
четыре модели, окруженные четырьмя группами учеников. Модели эти не так, как
у нас,-- все одни и те же, казенные, постоянные; здесь на академической
паперти каждый день вы заметите пеструю группу людей всякого возраста и
костюма. Пара неизбежных итальянских мальчиков, чучарка, седой интересный
старик, смазливая мещаночка, ветхая старуха с чулком и т. д. Все они
терпеливо ждут, пока позовут их в общий класс или в особую мастерскую к
мастеру-профессору или к ученику, кончившему классы, уже изучающему
композицию и занимающему особую мастерскую.
Ученики рисуют углем в натуральную величину. Вероятно, благодаря
правильному и строгому приему на испытании большинство рисует хорошо. В
классах просторно, они не загромождены здесь огромным контингентом людей
непризванных, что в последнее время происходит в нашей Академии, где много
молодых людей находит себе лазейку уклониться на время от воинской
повинности.
Ученик здесь в классе свободно может отойти от своей работы, сравнить
работу с натурой. Тут и углем рисуют на особых мольбертах, стоя, а не так,
как в наших классах,-- сидя, в страшной тесноте. Работы учеников производят
впечатление свежее, живое, без сухости, но с большой выдержкой и верной
законченностью.
В натурном классе также общая студия больше. Голых натурщиков
четыре-пять, в разных интересных позах, окруженных неопределенным
количеством учеников, без тесноты; рисуют все огромные картоны стоя, Женская
модель отделена ширмами. Между учениками нет учениц; они в Мюнхене
занимаются особо, приватно.
Живопись также разделена на два класса: голов и фигур,-- пишут также
стоя. В фигурном классе живописи некоторые натурщики драпированы слегка то
куском материи, то шкурой зверя. Некоторые профессора ставят для живописи
целый костюм, обнажая только часть тела, например костюм средневекового
рыцаря: у стены представлен раненый, со святым панцирем около, в
изнеможенной позе,-- очень живописно.
Особенно мне понравилась мастерская скульптуры. Она больше всех; ее
занимали шесть моделей (одна женская, за ширмами). С каждой модели лепил
только один скульптор-ученик круглую статую в натуральную величину. Модели
поставлены очень пластично, но все на старые сюжеты.
¶406§
Убитый Авель, привязанный Стефан, распятие (как есть, с крестом нога на
ногу) и другие --все вроде уже бывших хороших современных французских
скульптур. Молодые скульпторы работают хорошо и строго, часто прибегая к
деревянному большому циркулю, которым они вымеряют каждую часть модели, так
как все они лепят в натуральную величину.
Более бедное и даже безнадежное впечатление производят мастерские
особые (Соmропiег Sсhиlе). Они довольно малы по объему, меньше по
художественности и еще меньше по содержанию. Мне часто приходится вспоминать
изречение одного моего приятеля, который Сказал про хорошо воспитанных
институток: "Говорить-то их выучили на всех языках, но их совсем не учили,
что говорить, и они молчат или ведут самый избитый разговор". Вот таковы и
эти выучившиеся прекрасно рисовать и писать молодые художники. Атрофированы
ли у них творческие способности от благонравной послушности, или от природы
они одарены только низшей способностью подражания?
Мне понравился более других один словак из Вуковины — Ивасюк 23. Он
хорошо говорит по-украински и трактует большей частью украинские сюжеты: то
казака с дивчиной, то запорожца в степи; уже много времени он разрабатывает
"Въезд Богдана Хмельницкого в Киев". И здесь как нельзя лучше оправдалось
мое убеждение о помехе профессора. Первый эскиз, который Ивасюк сделал сам,
без всякого совета-- лучший. Хотя общие пятна картины совсем европейские, а
архитектура Киева — нечто краковское, готическое, но все же в эскизе есть
жизнь и натуральность в
сочинении. Но Лицен-Мейер, его профессор, забраковал его сцену,
созданную непосредственным воображением, и ввел классическую условность --
натянутую, театральную. В колорит вместо правдивых случайных тонов, которые
всегда драгоценны, новы и непременно художественны, рекомендовано ввести
избитые, баналъные краски Пилоти24, Макарта и т. д. Ивасюк, однако,
почувствовал это и отложил выполнение до благоприятных условий. У него на
стене я увидел своих "3апорожцев" в берлинской репродукции, очень плохо
гравированных на дереве, с пухлым рисунком, с фальшивыми пятнами.
Но в Мюнхене, несмотря на прекрасную с внешней стороны Академию, я в
одну с небольшим неделю дошел до полного отвращения к искусству, до полного
отчаяния. И было от чего. Не угодно ли пройтись в Кунстферейн * или — лучше
— по постоянной выставке в прекрасном казенном помещении на королевском
плацу, против Пинакотеки... Здесь даже выучившаяся посредственность --
большая редкость. Это царство развязной бездарности, анархистов в живописи.
С легкой руки французов-импрес-
Художественное общество.
¶407§
сионистов, потом декадентов, здесь развилась и разнуздалась чернь
живописи. Особенно пришлись по сердцу новые правила этому легиону мазил.
Учиться — не надо; анатомия — чепуха; рисунок — устарелая каллиграфия;
добиваться, переписывать — самоуничтожение; компоноватъ, искать — старый
рутинный идиотизм... И пошли писать... Однако же для нового, для изобретения
во всяком роде нужно творчество, а оно — большая редкость всегда и везде;
много между людьми только низшей, обыденной способности. И вот эти обезьяны
пустились, кто во что горазд, угощать публику, совсем теперь сбитую с толку,
своим хламом. Разумеется, все это старо, скверно, безграмотно и, главное,
бездарно, безвкусно и этого много, много... Как не отчаяться!.. Мне удалось
видеть остатки еще не разобранной большой выставки, и там было еще больше
хлама.
...Закладка в соц.сетях
