Жанр: Мемуары
Взвихрённая Русь (автобиографическая проза)
...торная дорога по крышам;
крайнюю корчму проросли насквозь три сосны в несколько обхватов,
а над корнями высится двор с теремом, с садом, обнесенным
высоким тыном, а тын прорезывает соседнюю корму, торчит из
стола и из печки, нисколько не мешая стряпать. На площади,
застроенной домами и поросшей лесом, толкучий рынок, народу
тьма-тьмущая: ходят себе друг сквозь друга, сквозь стены и сквозь
деревья; у выезда гарцуют по торговкам всадники в шишаках и
латах, рубят вдоль и поперек, а им и горя мало, сидят себе
над горячими угольями — угли в горшках под подолом — и что-то
бормочут.
Не тяни, передавлю ребятишек!
— ревел он медведем.
А нечего делать, идет, давит, думает, раздавил насмерть, а ребятишки
со всех сторон:
Хи-хэ, усюсю!
Вот вышел он в поле, а среди
поля трущоба, и топь и трясина, а стадо пасется промеж баб —
бабы бурьян жнут — и ходит по ним, как по кочкам. Шли, шли,
утомился, уж переваливается на четвереньках, и завел его медведчик
в какой-то город: над развалившейся избой стоит господский
дом, на крыльцо залез колодец, в ворота забрался забор, на горне
кузницы сидит пригорюнясь Маша, а кузнец раздует мехом жар,
сунет в него шкворень, раскалит, да на голове ее, как на наковальне,
и кует, припеваючи. Поводырь дернул по ногам дубиной, и
измученный медведь повалился на траву...
А секрет андрониевской фуфырки известен был одному только
иеродиакону Михею, и о случаях превращения рассказывали как
в Таганке, так и в Рогожской, и дальше — до Сокольников. Настойка
заготовлялась в Великий пост, а подносили по преимуществу
на Святой, но не всякому, а
низким душам для воздвижениям
У всех на глазах иеродьякон Евпор, рядовой монах и без всякого
голосу, достаточно рюмки фуфырки, как превращался в архидиакона
Евпора или, по собственному величанию, лесковскому, в
архи-обер-иеродиакона, и так ревел трубой, ничего не оставалось,
как выдворить в темный подвал под спуд
, где однажды сидел
на цепи протопоп Аввакум со сверчками, мышами, тараканами
и блохами, иначе не только вылетят стекла, а подлинно сокрушатся
и древние стены, несокрушимые и татарскими стрелами; у трезвейшего,
расчетливейшего лампадника
иеромонаха о. Иосифа и с
меньшей порции вдруг как бы раскрывались глаза, и он собственными
глазами видел, как зарезанный Жилин вылезал из своего
богатого склепа и бегал с ножом среди крестов и памятников,
и красные лампады у крестов горели синим огнем.
Однажды после обедни мы зашли к о. Михею, и у него случился
желанный гость, лаврский канонарх Яшка; для препровождения
времени Яшка дернул целый стакан фуфырки — и меня потянуло
попробовать. Я на канонарха смотрел как и без фуфырки превращавшегося
во время пения во что-то нечеловеческое, может быть,
в межзвездного демона или в какого-нибудь из очень высоких
ангелов. О. Михей и другие монахи уговаривали меня не дерзать
и взамен предлагали кагору, но я, поощряемый канонархом,
хлопнул на лоб зеленую жгучую рюмку. Больше я ничего не помню.
И только помню, как, держась за руки с братом (не с тем, которого
напоили на похоронах отца, а с другим, которого только
что угощали кагором), мы очутились за воротами монастыря. Был
уж вечер. Земли под ногами я не чувствовал, я плыл и плыл под
бесконечные куранты, но у крутого откоса, как спускаться с Андрониевской
горки к Яузе, часы остановились, и я стал на четвереньки.
И вот как в ночь перед Рождеством волостной писарь, выходя на
четвереньках из шинка, видел, как месяц ни с того ни с сего танцевал
на небе, так я увидел на небе зеленые, движущиеся лесенкой
облака, и я пошел по воздушным ступеням, бескрылый, забираясь
все выше под звезды на светящийся лунный фонарь. А очнулся я
под откосом на берегу Яузы, когда Андрониевские куранты пели
звонкую полночь и луна, русалочье солнце, светила со дна Яузы.
Но с той поры — обращаться в медведя
или в летучего голландца
(так меня прозвали) отвадило, и не только фуфырка, а и
детский
кагор не прельщал.
А до чего и без фуфырки, в чистом виде меняет человека — не
узнать было Мурлыкина, забыл он свою роль наблюдающего,
расстегнул зеленый с нашивками мундир и, тыча пальцами в деликатные
воздушные блюда, сыпал похабные солдатские присказки.
И у меня после лимонаду
как развязались руки — и уж без
всякого стеснения мы закончили бесконечный поминальный обед
мороженым и сухарным квасом.
Дымя сигарой, предстал
из всеобщей белиберды мистер Фокс
попрощаться. Но Яков Яковлевич говорил уж не на языке Шекспира,
а по-калмыцки — так, по догадке Пушкина, говорили наши
бедные звери, когда они еще говорили в свое земное новоселье:
тур, архар, тарапаи, бирюк. А я отвечал по-английски.
Был тихий темный вечер. Из самой глуби сердца, как голос
лаврского канонарха, подымались органы — густые уводящие зву156
157
ки. Какие-то воспоминания о канувшем безвозвратно живо проносились
чувством, но словами не выговаривались.
У Проломной заставы, направляясь к пивной, мы приостановились
у бабушкина дома.
Калитка была заперта, а за щелястым забором ходила собака.
И мне показалось: прижавшись лицом к щели, стоит Маша. Я заглянул
в щелку и встретил глаза — эти глаза я никогда не забуду!
Испуг? Нет, это был не испуг, хоть бабушкин кот, наш Мурлыкин,
тут же о забор терся! Никого и ничего не замечая, она ждала
своего Ульяна. И ее пылающие щеки обожгли меня.
И как поутру, в этот мой
счастливый день
безотчетная радость
обняла мою душу, так теперь необъяснимая надежда заливала
мое сердце. Но чего я ждал? и чего я жду?
АНГЛИЧАНИН
— мое первое впечатление —
Гёте я нашел у нас на чердаке, как находят золотые зарочные
йлады. Имя Э. Т. А. Гофман я услышал от матери. Шекспира и
Свифта я получил от дяди. Это не тот известный на Москве
самодур
,
мой двойник, открывший мне с
Писцовыми книгами
Шевырева,
Погодина, Хомякова, Аксаковых, Киреевских, Забелина,
Строева, это другой —
англичанин
.
Первое, что я увидел в Малом Театре, это
Макбет
с Федотовой
и Ермоловой и
Гамлет
с Южиным. А
Гулливер
с картинками
— подарок на Рождество с анненковским Пушкиным — первый
камень нашей детской библиотеки.
А когда меня заодно с моим братом перевели из 1У-Й гимназии
в Александровское коммерческое училище и начались мои английские
уроки у знаменитого московского англичанина Маклелянда
(застрелен провалившимся на экзамене), я нашел себе такого
покровителя, о чем и мечтать не мог: это был старший брат матери
и мой крестный — Виктор Александрович Найденов,
англичанин
.
Странное явление в русской жизни, и что-то не слышно, чтобы
такое бывало у других народов: русский человек превращается и
без всяких колдовских чар в любого не-русского.
У Тургенева Иван Петрович Лаврецкий, чего руше, а играет в
англичанина. В XVIII и в начале XIX игра во француза поветрие,
образец у Фонвизина
Недоросль
.
Русский молодой человек,
возвращаясь из Парижа, привозил с собой наружность парикмахера,
несколько ярких жилетов, несколько пошлых острот, разные
несносные ужимки и нестерпимо решительное хвастовство
.
Это я выписываю из
Тарантаса
гр. В. А. Соллогуба.
В наше время — до Революции — русские путешественники
вывозили из Парижа повадки интернациональных кафе с Сен-Мишеля,
отпечатывающие на русских природных рылах неизгладимую
печать распущенного ухарства. Стоит вспомнить вечера у
Ф. К. Сологуба (Тетерникова) или — совсем как в Париже —
Бродячую собаку
.
Какой Бульвар — Сен-Мишель или Монпарнас — переняли наши
английские
писатели: Чуковский (Корнейчук), обольстивший
такого искушенного в языках, как Брюсов, и Замятин, обескураживший
своей Англией доверчивого, преклонявшегося перед заграничной
культурой Горького, не могу сказать, сам я в Англии
не жил.
Но мне всегда при этих
английских
встречах вспоминалось
что-то виденное на театре, какой-то, с куплетным выстрелом,
водевиль, где наши одесситы, как Чуковский, или воронежские,
|_ как Замятин, доморощенные
любители
ломали английскую комедь.
Виктор Александрович Найденов, как все его братья и сестры,
окончив Петерпаульшуле, уехал в Англию и после пятилетней
науки вернулся в Москву на Земляной вал
англичанином
.
Фабричные рабочие Найденовской шерстопрядильной сразу наклеили
ярлык
англичанин
в отличие от других хозяев — братьев
Найденовых.
Англичанина
никто не любил. Голоса он не подымет, но никогда
и не услышишь от него человеческого слова. К
англичанину
не замедля прибавилось:
скусный
(скушный) и
змея
.
Всю жизнь прожил он одиноко на Земляном валу в белом
найденовском доме в семье своего знаменитого брата
Самодура
,
гремевшего на всю биржевую Москву. Ни малейшего сходства с
Найденовыми, сам по себе, подлинно
англичанин
. В его лице
ничего, что так ярко и резко во мне — из рода суздальского
красильного мастера из села Батыева, ни китайских чувствительных
бровей, ни тибетских скул. Европеец — Берн Джонс, тонкий
профиль и тень печали без всякого намека на Азию.
Ближайший круг его брата
Самодура
—
славянофилы
, а
ему подавай московских англичан: его знакомые — обрусевшие
или приезжие англичане, директора московских фабрик и инженеры.
И дома в обиходе не филипповские и чуевские пирожные изобретения
и не от француза Трамблэ, а сухое английское от Бертельса.
А в его библиотеке не русские, а английских и немецких имен
стена.
Директор Найденовского банка на Ильинке — почетное место,
а настоящее его дело — он выписывал английские журналы и
беспредметно
следил за литературой, для него единственной,
с единственным языком английским. А кроме английских книг,
оранжерея.
Круглый год парадные комнаты белого найденовского дома ярко
цвели и благоухали. Помню, когда я с воли входил в зал, у меня
разбегались глаза и кружилась голова, особенно в дни, сверкавшие
морозом.
Садовник Егор, побывавший с таганским садоводом Дюковым
у первых садоводов в Париже, занимал одно из первых мест в найденовской
дворне. Егор ходил по двору не шарахаясь и, кажется,
единственный на человека похож: ни всеобщего испуга, ни обязательной
оглядки — сам требуя к себе внимания и никого не замечая.
Как набожный англичанин, Виктор Александрович воскресенье
начинал с церкви, и после обедни каждый нищий получит от него
пятачок. Нищие его не любили: этот пятачок не обычная копейка,
но с какой гадливостью и из какой дали протянутый; обжигающую
холодом перчатку и отмороженная рука почувствует.
Я не думаю, чтобы он кого-нибудь любил, но и у него была привязанность,
кроме английских книг и цветов, это его Молли. Но
живой я эту Молли не видел, я застал ее уже в мраморе — какое
нежное песье творение. И за эту любимую Молли он имел преимущество
перед всеми в собачьем царстве: подтишковые собачонки
— напасть бесконечного найденовского двора — за ноги его не
кусали, злые, радовались на его ласку. А ведь не было человека, да
сколько раз и я терпел от их острого зуба, не уследишь, тяпнут
молчком или снежным комом ударятся под ноги, только и знай, что
вытаскивайся, как из липкой кусающейся грязи.
При первых моих английских уроках я обратился к Виктору
Александровичу за разъяснением о произношении — мне долго не
давалось
Ш
и
г
. С этого все и пошло. И я убедился, что Виктор
Александрович Найденов, трудно поверить, подлинно англичанин,
не отличишь от Маклелянда.
Большую часть лета он проводил в Москве. Случалось, в
воскресенье он затевал, по английскому обычаю, воскресную прогулку.
Меня и моего брата, для которого,
чтобы ему не скучно было
,
меня перевели из гимназии в коммерческое, вызывали нас
обоих к Найденовым отбывать повинность. Он брал нас с собой в
Петровское-Разумовское: до вокзала на конке, потом поездом.
И
на лоне природы
вмолчанку мы пили чай с лимоном. Два часа
такой прогулки тянулись для нас без срока, большего наказания не
придумать.
Но когда он заговорил со мной по-английски, его не узнать
было. Не улыбнется, а тут улыбался — магия безулыбных английских
слов,— улыбался он по-русски. Некурящий, казалось, вот-вот
закурит и добродушно пустит дым сквозь ноздри после вкусной затяжки;
непьющий, вот хлопнет рюмку и скажет:
За ваше здоровье
.
Тут я узнал и историю его любимой Молли: вывез он ее из
'Англии и как он без нее тоскует, и всегда ему памятна — мраморная,
а как живая. И о цветах, сам повел меня в оранжерею, а ведь
л цругое время, раньше-то, и глядеть не разрешалось, а не то что
в
вйти и потрогать.
№ Помню, я как Диккенса начитался, и в первый раз, прощаясь, я
Цюзвал его дядя
.
По-английски я был первый в классе. Мои английские изложения,
заданные на дом, исправлял Виктор Александрович Найденов.
У Маклелянда первыми учениками считались только те, кто
брал у него домашние уроки — цена очень высокая: 5 рублей за
час. Я был исключением
Однажды английский дядя для испытания моих успехов дал
мне перевести из
"Птез
статью... Но это был не рассказ, а со
всякими цифрами исследование о
атмосферических осадках
.
Очень скучно, но я исполнил, одолел. И, неожиданно для себя, в
Московских Ведомостях
я увидел свой перевод:
Атмосферические
осадки
; статья была проредактирована, сокращена и, конечно,
без моей подписи.
Так безымянным
англичанином
я в первый раз попал в русскую
литературу. Не помню №-а
Московских Ведомостей
, а год
1890. Мне было 13 лет.
В то лето я собирал бабочек. Но кроме бабочек и гербария
географические карты: все цветное меня привлекало. Я все думал,
если бы мне достать такой атлас, чтобы с горами, реками и лесом
— елочками — мое
зографское
ремезовское пристрастие
(Семен Ульяныч Ремезов первый русский географ).
Английский дядя мне обещал за перевод гонорар. И на Рождество
я получил от него подарок: немецкий атлас бабочек —
нецветные, черные иллюстрации: все бабочки на одно лицо.
кокосы
Случай с
фуфыркой
— мой
голландский
полет на луну,
сбросивший меня с Андроньевской горки на берег Яузы, отвадил
меня бесповоротно от всего, где чувствовался хотя бы только намек
на спиртное, вроде
пьяных вишен
и ромовой
бабы
, но любопытство
к превращениям раздул в страсть.
6 А Ремизов
Источник у меня единственный: книга. По счастью, они сами
шли ко мне в руки. Я так и смотрю на книгу, как на живую встречу.
Потом уж я стал присматриваться и приглядываться к живым
людям и строить всякие догадки, что есть настоящее в человеке и в
чем он только
прикидывается
или, что то же, во что превращается.
А наконец, и заглянул в себя и не без удивления открыл и в
самом себе целый ряд превращений.
Одно скажу, что без долбушек, или когда прямо по голове щелкают,
без этих
ко-ко-сов
, дело не обходится. А еще я заметил,
что существеннейший признак состояния превращенности —
полнейшая искренность, и тот актер, который будет играть Иудушку
Голавлева, ханжа и лукавя, никогда не даст живой образ этого
образцового превращения, более сложного по разнообразию и
глубине и самого Тартюфа и более яркого, врезающегося
в память, чем Петр Степанович Пустолобов, гоголевский
оборотень
Квитки-Основьяненки.
И разве уж так необходима травка-фуфырка, чтобы обернуться
или обернуть?
Да, Гоголю без фуфырки не обойтись, но ему известно и еще
одно средство, и не менее действительное:
страх
. И если фуфырка
воздвигает
, у страха глаза велики, то же на то же. Для Достоевского
обязательно
горячка
, вообще высокая температура. Но
как же быть со мной, с моими лягушиными градусами, зябнущему,
когда говорится, что на воле жарко, с моим пристрастием к дождю,
к ненастной погоде и болоту, а между тем не могу пожаловаться,—
это, видно, кокосы долбят мне в голову, и недаром намедни
в голове у меня разбили чернильницу и черным залило мне
мозг.
В
Тысяча и одной ночи
я нашел много случаев превращения
и рисовал, не знаю, куда с моими собственными превращениями
задевались рисунки! В этих сказках мало указаний на способ, чем
вызвана чудесная перемена, а кроме того, дело идет о джиннахмаридах
и по преимуществу о злых маридах — ифритах, а для
меня любопытнее было узнать, как и чем человек превращается в
мышь, кота, собаку, осла, буйвола...
О превращении в медведя я узнал от Вельтмана, а про волков
открыл мне Орест Сомов.
Лучи месяца упадали на самый сруб осинового пня, и Артему
казалось, что сруб этот белелся и светился, как серебряный.
Старик Ермолай трижды обошел тихо вокруг пня, бормоча: На
море-океане, на острове-буяне, на полой-поляне светит месяц на
осинов пень, около того пня ходит волк-мохнатый, на зубах у него
весь скот-рогатый. Месяц, месяц, золотые рожки! Расплавь пули,
притупи ножи, измочаль дубины, напусти страх на зверя и на
человека, чтобы Серого волка не брали и теплой бы с него шкуры не
драли!
Ночь была так тиха, что Артем ясно слышал каждое слово.
Еремей стал лицом к месяцу и, воткнув в самую сердцевину пня
ножик с медным черенком, перекинулся через него трижды,—
в третий раз упасть головою в ту сторону, откуда светил
яц. Едва кувырнулся он в третий раз, вдруг видит Артем: стариГ^а
не стало, а на место него очутился страшный Серый волчище.
рЗверь поднял голову вверх, поглядел на месяц кровавыми глазами,
; обнюхал воздух на все четыре стороны, завыл и, воя, пустился
' бежать вон из лесу. Артемий дрожал от страха. Зубы его так часто
] н так крепко стучали, что на них можно было истолочь четверик
!гречи, а губы его сжались и посинели. Он подошел к пню, призадурлвался
и давай обходить около пня, твердя заклинания. И став
лицом к месяцу, трижды кувырнулся через ножик с медным черен^КОМ.
И за третьим разом, глядь — вот он стоит на четвереньках,
рыло у него вытянулось вперед, балахон сделался длинною пушис|
уою шерстью, а задние полы выросли в мохнатый хвост, который
: тащился, как метла. Он попробовал молвить слово, но вместо чело'веческого
голоса завыл волком.
И тут никакая фуфырка, тут месяц, медь, слово... И что удивительно,
есть, оказывается, средство обращать не только Ермила
ли Артема, это все живые люди, а и мертвого в живое. Об этом
у$нал от того же Сомова (Байский) — его рассказ известный и
.^Пушкину, и Бестужеву (Марлинскому), и Гоголю, и Погорельско|;
му, и Одоевскому. Но тут не месяц, а яркий полдень и черная свеча,—
синий огонь (
черная
,— по Новалису из тарантулова сала,
а
тарантул
в горячечном видении Ипполита у Достоевского —
жизни и смерти).
,
В последний день Зеленой недели, когда солнце шло на полI
день, она пошла в чащу леса, отыскала поляну — на поляне нет
былинки, а вокруг разрослись большие кусты папоротника,—
I очертила около себя круг белым клыком черного вепря, воткнуI
посередине в землю черную свечу,— и свеча сама собой загорелась
синим огнем. Вдруг раздался шум: с гиканьем и аукая вихрем
ЛОмчалась через поляну вереница,— на одних венки были из осоки
& (утопленницы), у других из ветвей (удавленницы), так что каза^
лось, будто у них зеленые волосы. Вот бежит и ее Горпинка. Фенна
ч"(8два успела ее схватить за левую руку и втащить в круг. Она поспешно
выхватила из земли пылавшую черную свечу, подняла ее
лад головой дочери,— и мигом зеленый венок из осоки затрещал,
Загорелся и рассыпался пеплом с головы Горлинки. В кругу Горпннка
стояла, как оцепенелая, но едва мать вывела ее из круга, на^чала
она у нее проситься тихим ласкающим голосом отпустить:
*^'Мать, отпусти меня; мне тяжко, мне душно будет с живыми!
Л Фенна не слушалась и все вела ее к своей хате. Вот пришли;
'- старуха ввела Горлинку в хату; Горпинка села против печки, облоV'.*
котясь обеими руками себе на колени и уставя глаза в устье
печки. В эту минуту черная свеча догорела, и Горпинка вдруг
изменилась: лицо ее посинело, все члены ее окостенели и стали
холоднее льда, а волосы были мокры, как будто только что она
вышла из воды. Страшно было глядеть на ее лицо, на ее глаза открытые,
тусклые и не видя смотрящие. Проходит день, настает
6* 163
ночь,— проходит и ночь, проходят дни, недели, месяцы,— все
так же неподвижно сидит она опершись головою на руки, все так
же открыты и пусты глаза ее, бессменно глядящие в печь, все так
же мокры волосы
.
И только мертвого можно оборотить в живого, хотя бы на
краткую меру свечи, самовозжигающейся при прикосновении с
землею, но есть средство создать двойник человека. А средство это
вот какое: надо, крепко наступив на тень человека, сдернуть ее
к себе и пустить на волю,— и уж не различишь, кто из двух будет
настоящий. (Сложнее потом разделаться: надо исхитриться поймать
за хвост и стащить чужую шкуру, тогда только сгинет.)
Но сама сила человеческого положения разве плоше
фуфырки
или слабее месячного блеска и медного черенка или ее синий
огонь тише тарантуловой черной свечи? И зачем мне с моей кипящей
волей механические приемы, чтобы стать и тем и не тем, обернуться
или обернуть?
Насытив свое любопытство на всевозможных превращениях,
добравшись, наконец, до русалок и хвоста двойника, я задумался.
В
Игроке
у Достоевского есть намек на загадочное явление:
безобразие
.
Я не умею себе дать отчет, что со мной сделалось,
в исступленном ли я состоянии нахожусь, в самом деле, или просто
с дороги соскочил и безобразничаю, пока не свяжут
. А у казака
Луганского (В. И Даля) я нашел живой образ безобразника:
помещик Иван Яковлевич Шалоумов.
Он по дням, по часам, по неделям принимал на себя временно
и поочередно всевозможные нравы и был сегодня не тот человек,
что вчера, иногда вовсе не тот, что час тому назад: утром скуп
до невозможности, к обеду благоразумный хозяин, к вечеру мот: в
понедельник сердит и брюзглив, во вторник насмешлив, в среду
отчаянно весел, в четверг учен, глубокомыслен, в пятницу богомолен,
в субботу страстный игрок, в воскресенье затеям нет конца
и весь дом вывернет вверх дном
И внешне он переиначивается!
Когда он является в халате, это означало, что он намерен быть
хозяином, домоседом, отцом семейства; если выходил поутру прямо
в сюртуке, то это значило, что он будет человек крайне деловой;
если же в коротенькой курточке, то это была одна из самых дурных
примет и очень походила на расправу со всей дворней; вовсе
же без верхнего платья, в одной только расстегнутой настежь жилетке
или в щегольском убранстве, показывали, что барин будет
отчаянным весельчаком
. Но он не только обращался в самых разнообразных
людей, действуя по душевному убеждению,—
и все
это он желал, может быть, сделать, все это являлось у него уже
в готовом, действительно исполненном и сделанном
; он обращался
также и в зверей и птиц: кричал петухом, собакой, конем, теленком,
выл волком, но также и в инструменты. Но, превратившись в
контрабас, сорвался
л 1
Иван Яковлевич, схватив меня с необыкновенным жаром, вытащил
на середину комнаты, поставил перед собой и, перебирая
пальцами левой руки мне по лицу, пилил меня правой рукой поперек
живота, подражая голосом контрабасу И вдруг закашлявшись
и как будто вздумав что-то новое, опрометью побежал из
зала в свой кабинет. Все затихло в ожидании. А в кабинете раздается
какой-то глухой и дикий голос
.
Желание
— это магия для всяких превращений и без всякого
Посредства и вне условий: я захотел и тотчас сделался из
самого
^ебя
, ведь и месяц, и заклинания, и тарантулова свеча без желания
никакого действия. А бывает и нехотя, а превращения налицо.
Или действуют тут подлинно магические, а без всякой магии, эти
самые
кокосы
,— какое же волшебство в долбушках? И разве я
когда-нибудь наступал, желая, на чью-нибудь тень?
Убийца
—
поджигатель
—
беснующийся миряк в кругу
бесноватых кликуш
— все это громко и цветисто на моей выцветшей,
как вызвезденное небо, бездонной памяти, но в моих глазах
и чувствах лишь выцвевшее прошлое. А любопытно
теперь
,—
мое настоящее! А я вам скажу, кто я.
Я — нянька Анисья (Анисья Алексеевна), и я — горничная
Аннушка (Анна Борисовна), и я же — повар Дементий (Дементий
Петрович). Загляните на кухню, правда час неподходящий,
и не надо,— после суетного дня ожиданий (во всех приемных
обязательно надо ждать), пустого, но обнадеживающего обещания,
грубых окликов, нечаянных толчков и когда вместо плевка
приходится смолчать, после всех
кокосов
дня, ведь это единственные
часы, когда я за своей работой и без всякого тормошения
ц никто меня не дергает в тишине: с двенадцати ночи и до трех или
цемного позже.
Отрываясь от беспокойных сливающихся строчек, в раздумье,
'Я вдруг замечаю (я как очнулся во сне, продолжая сновидение),
что я не один: под кастрюлями горничная Аннушка с поджатыми
дубами,— я не решаюсь спросить, что ее сегодня так расстроило,
какая забота? Знаю, все у нас в доме на ниточке держится,—
а вот и нянька Анисья, знаю, как ей трудно, а поднялась к плите,
Спасибо, это она осторожно ставит на стол к рукописи мой волшебный
фильтр
,— кофе, и отошла в угол, где висят щетки и
гДе примостился спиной к ордюру, вижу,
философ
повар Дементий;
набивает из окурочного табаку вытянутые советским способом
использованные гильзы, спасибо,— я закуриваю его папиросу,
Вое-таки вроде настоящей, только надо очень много... А иногда и
без всякого вдруг, подпершись кулаками, мы совещаемся, как исхитриться,
как будем жить завтрашни
...Закладка в соц.сетях
