Жанр: Мемуары
Взвихрённая Русь (автобиографическая проза)
...м, неслась она от
звезд к звездам, сама
как греза звезд
; не было конца ее полету,
и моему желанию достичь ее нет преграды! — все выше, тая, она
улетала безнадежно. Весь в зеленой пороше, я не мог оторваться.
Я руки простирал к ней — и так смотрел в цепях ее власти. Ее
горькая зелень проникала мне в сердце. Тогда, ослепленный, я
подымался и шел, безудержно, следя за серебряным лучом — ее
рукой...
И разве могу забыть я нашу первую встречу!
Я и Гофмана принял, как свое, потому что наши глаза одного
света, а свет этот резкого трепета, режущего огня и лунного
блеска. И это мне моя мать назвала впервые имя: Эрнст
Теодор Амадей Гофман. А цыганка Елена Корнеевна,
державшая библиотеку на Маросейке на углу, как поворачивать к
Чистым прудам, выдала мне 12-томного Гофмана:
Щелкунчик
и
Неизвестное дитя
, эти первые сказки ввели меня в круг Серапионовых
братьев. Ближе Гофмана я не знаю, кого назвать мне из
писателей.
И еще я помню: синими кусками она затопила комнату, мою
простыню, и подушка посинела, и на моих руках пальцы заклещены
в синие кольца... синими глазами, не отрываясь, она глядит,
бездонными, но я чувствую, они устремлены мне в самое сердце,
и не я, она рвется ко мне: от звезды к звезде бесшумно она проходит,
пороша синим серебром, и стоит в окне, чаруя. И я не
могу оторваться, и все во мне поет. И с песней, звенящей
серебряными колокольчиками, я подымаюсь к окну, я руки прости184
раю к ней — и она медленно отходит, синим серебряным певучим
лучом-поясом своим влача меня за собой...
И разве могу забыть я мой первый сон!
Это Гоголь. Гоголь, открывший мне через украинскую песню,
пропетую в Москве Заньковецкой. И когда я услышал, Гоголь,
чужого неба — ведь у нас и звезды-то с булавочную головку и
никакой сорочинской сини! — и чужого лада (у нас и цветы тихие,
колокольчики, кашка, и никакой мальвы, никаких маков,
так и в слове, все очень просто!), вдруг зазвучал мне моим и
своей
Майской ночью
и своим
Вием
и своей лунной Катериной.
И я не знаю, кто еще из писателей так нерушимо зачаровал
меня словом.
И еще один образ ее я не забуду. И такой она во сне мне снится
—
все тот же сон
; пробуждаясь, я с болью встречаю рассвет,
не глядел бы!
Из-за белой колокольни Андрониева монастыря она выплывает.
Я ее слышу Подхожу к окну. Она остановилась. Ее бледное
лицо окаймлено розовым и около глаз и рта и над бровями искривленным
крестом по зелени розы. И она меня видит Мы смотрим
друг на друга. Только! — нельзя — больше! И я различаю ее
шепот. . полуслова, и эта тень слова захватывает клещами сердце.
И у меня опускаются руки.
Что я тогда знал или что я такое сделал? И вот я понял, что
нет ни вчера, ни завтра, они в одном — в сейчас, ия должен
ответить — я отвечаю и за то, что было, и о чем позабыл я,
и за то, что будет и чего я и не подозреваю. И это, как во сне, вдруг
все, вся судьба.
Укор или совесть? — искривленные розы и зелень и до рези
упорно немигающие глаза:
убивец
! Тарантуловым черным огнем
она каплет мне в душу. Я цепенел с закрытыми глазами. И чувствую,
она не ушла, она в другом окне. И не уйдет, она следит за
мной.
Непоправимое
Бодлера? Достоевский? И эта боль, этот укор
и самое слово
убивец
из
Преступления и наказания
... Но
кто же из писателей так глубоко ранил меня, вызвав к свету мою
бедовую мысль' Бодлер и Достоевский.
Не понимаю — или и тут луна волхвовала? — как я прошел
бесконечный двор, минуя курятник, где брат считал лунные перья,
мимо фабричных спален, где, забившаяся в трубу, чертенком
вылетала при месяце Лиска, и дровяного склада, где другой
;брат громоздил свою лунную стройку, мимо фабричного корпуса,
-где у чугунной двери, в глазах невытравляемой моей памяти, на
'блестящих осколках лежал Егорка и курица-деревянная нога
^Караулила его истерзанное колесом, сплющенное ремнями синее
185
тельце под рогожкой, мимо плотницкой, мимо конюшни, мимо
парадной дубовой двери белого дома, я вдруг попал в палисадник.
Дом в котловине старинного вала (Садовая — Земляной вал),
и вверх по насыпи до улицы перед домом цветник.
Но никогда еще не видел я таких цветов — только что политые,
они жадно раскрыли синие и досиня белые чашечки и дышали,
запорошенные воздушной серебряной пылью. Кружась, я шел по
дорожке, но не хрустящей, посыпанной красным песком, она под
ногами, волнуясь, мягко чернела. Я направился к окну подвала:
там, за железной решеткой, проводила свои столетние годы наша
дальняя родственница (Ладыгина), за доброту и приветливость
все ее звали
бабинька
— единственное существо, которое не
встречало нас в этом белом доме злым лаем.
И я, как всегда, заглянул за железную решетку в подвал
поздороваться Но это была не старая
бабинька
, а там сидела у
окна и сматывала огромный клубок чья-то мать. И я видел в ее
синих глазах, с какой радостью они встретились с моими неожиданными
глазами. И она поднялась и, все глядя на меня, подала
мне из-за решетки яблоко. Я взял яблоко в руку И пошел.
Золотой
налив!
Но не по чернеющей дорожке шел я, а прямо по цветам, крепко
держа в руке яблоко. И не вверх шел я к улице — в вихре серебряной
пороши с дыханием цветов я плыл куда-то в пропасть, и за
мной глаза, я чувствовал, они звенящими синими колокольчиками
плыли, провожая.
И вдруг с повевом душистого ветра почувствовал я, что голова
моя прорастает. И увидел себя: на моей голове, из меня подымаясь,
качались ветки. Я схватил одну торчащую над правым глазом
и выдернул с корнем: зеленая — папоротник!
БЕДНЫЙ ЙОРИК
Бедный Йорик, я знал его, Горацио, человек с бесконечным
юмором, с дивною фантазией .
Отслужив Шекспиру, Йорик предпринимает с Лоренсом Стерном
свое
сентиментальное путешествие
в Париж чудить. А из
Парижа дорога ему в Россию. Радищев первый обратил внимание
на
Йориково путешествие
И начинается его русская слава.
Через Карамзина, Пушкина, Гоголя, Марлинского, Лермонтова,
Погорельского, Одоевского, Греча, Полевого, Вельтмана,
Дружинина, Булгарина, Сенковского, Белинского и Аполлона
Григорьева — на Москве и в Петербурге все с Йориком коротко
знакомы В России Йорик свой. Но ни у Толстого, ни у Достоевского,
тоже и у Лескова, имени его что-то не слышно. И только при
Чехове снова заговорили о Йорике в Москве.
Йорик не театральный и не из книг, а живой, каким дал его
нам Шекспир, ходил по московским улицам и заставам и тешил у
задних фабричных и заводских ворот фокусами, музыкой и прибаутками.
При его появлении все оживали, и даже заспанные
после ночных работ глядели прямо, а загулявшие отрезвлялись, и
имя его звучало по-русски в лад с безобидной щерястой присмешкой:
Ерник.
Йорик берет в свои живые тонкие пальцы два длинных блестящих
гвоздя. Мы потеснее придвинулись и насторожились: начинается
представление! Поводя у себя перед носом, как бы вдыхая
металлический вкус гвоздей, а затем разведя в обе стороны
воздушным
поцелуем.
Сработаем!
— бесстрастно говорит он
и, вызывающе упорно глядя в восторженно разинутые рты крепко
сомкнувшегося кольца зрителей, ловко и легко, как перышко,
всовывает гвозди до самых шляпок себе в ноздрю: в ту и в
другую.
Затаив дыхание мы ждем развязки.
У Йорика больше не блестело из носа — шляпки втянулись
в ноздри, а лицо его без кровинки еще зеленее, и только
глаза как два уголька, да над ними беспокойные бархатные
черные змейки. И вдруг — подставя ко рту ладонь, он выплевывает
себе на ладонь гвозди.
Гвозди у всех на виду — те самые, без подмены, блестящие,
длинные — гвозди дымились. И непритворное удовольствие разрисовывало
рожи на наших, на дотошных недоумевающих лицах.
Из штанов Йорик вынимал яйцо: яйцо вкрутую, тяжелое...
желающие могут проверить, бери, не бойся, в обе лапы! И чья-то
робко тянется потрогать —
да тяжельше камня!
. И как с гвоздями,
повертев яйцом у себя перед носом, а вместо расходящегося
воздушного
поцелуя, подняв яйцо высоко над головой —
Сработаем!
—
безразлично говорит он и, широко раскрыв рот, проглатывал
яйцо без облиза.
И снова, протомив зрителей, вынимал он из бездонного кармана
красный, цвета гоголевской адской красной свитки, хрустящий
платок — и выглотнутое без всякой натуги яйцо с красным волшебным
платком опускалось в плисовые штаны к горячим
гвоздям.
Яйцо ли, платок или гвозди или все вместе — Йорик вдруг,
платок, пламенел весь. Я заметил: спички! Тыча зажжен^ными
спичками себе в уши, в ноздри и в рот — и одни, погасая,
|"нз него вылетали, но тотчас же вспыхивали новые и уже горящие
I лезли обратно в уши, и ноздри, и в рот. Он высоко подымал
голову — и они горящею ржавью подымались над его головой, и
(голова его костром горит и искры — круть.
С ужасом шарахались зрители, давя друг друга,— и под
[Визг рассеивался дым.
Йорик стоит весь белый — зеленые волосы. И из белого горя|чее
— два раскаленные угля таились, а над глазами шипели две
черные змейки. Браво!!'
За представлением музыка.
Музыка Йорика самодельная: это была та самая
трынкаволынка-гудок
— тоненькие пилы для выпиливания рамок,
укрепленные на колках, пузырь с пистоном и рожок.
А какие звуки! Из каких они шли пропастей или безвозвратных
омутов? Какая, значит, тоскучая тоска в сердце самой
природы
,
в подглуби живого существа! В испанских кастаньетах и у
цыган я узнавал этот поддонный оклик и зов на — без возврата.
О этих звучащих омутах нигде не говорится, и как их выговорить?
Но они есть и были, они веяли до жизни, до первого тяжкого
человеческого слова, вырвавшегося со вздохом из нестерпимой
муки или, все то же, от переполненной души. И я скажу, что самое
трепетное в поэзии и самое чудесное в сказках — это их веяние и
отголосок, и без них только бумага, печатные знаки и только не
живые звуки, а вата — серая скука.
Музыка, подымая, погружала нас в глубокую задумчивость, я
заметил, редко не обходилось без слез. Ясным голосом рожок
возвращал нас на просторы нашей тесной и бедной жизни.
Йорика награждали копейками — больше кто из нас может!
Деньги собирала кроткая ушастая собака — спутница Йорика —
шестипалый Ярун. Кладя свою дань в такой же ушастый картуз,
каждый почитал своим долгом всякий раз пересчитать пальцы у
Яруна и подивиться
чуду природы
. Собачка не обращала никакого
внимания. А про нее говорилось, что она чутьем распознает
ведьм и колдунов. Должно быть, между нами таких не находилось.
Да и откуда?
Опуская прибыль в свои магические штаны, Йорик сыпал
прибаутки, припечатывая метко и скупых, и щедрых, и тех, кого
прошибало, и тех, кто зевал,— всем доставалось на орехи.
Но бывали случаи, увлеченный своей музыкой, Йорик только
кивал головой, показывая, что ему не надо никакой награды:
отстаньте! И снова принимался за музыку.
Йорик прирожденный музыкант, родной брат учителя музыки, о
котором учителе рассказывает Луганский — Даль:
Всюду он слышал и видел музыку: зазвенит ли стакан, брякнет
ли серебряная ложка, он откликается из третьей комнаты октавой;
он знает точно звук всей домашней посуды своей по камертону
и мне жаловался однажды, что у него одна кастрюля фальшивит,
если не долить ее водой до мерки, которую он нарочно в
ней сделал. Коли вечером девки издали поют — а жуки пролетом
гудят, он, сидя на крылечке, подбирает к голосам девок басы
жуков, коли на заре плотники рубят избу и звонкий стальной
топор звенит, он откликается на скрипке квинтой и квартой
.
Музыка Йорика была самым глубоким и затаенным его природы.
Он сам был музыкальным инструментом: через его тонкие
чувствительные пальцы говорило заволоченное и закрытое —
душа еще несотворенного, текущего слепой лавой.
Было это в ту пору моей юности, в тот стремительный книжный
круговорот, когда в мой мир Гёте, Гофмана, Новалиса, Тика,
Гауфа и Гриммов вошел Шекспир, Свифт, Стерн, Диккенс и
Вальтер Скотт.
С Йориком я познакомился у фабричных ворот, — я терся в
толпе рабочих, а он потешал нас своими гвоздями, яйцом, спичками,
музыкой и прибаутками. Я разговорился с ним, когда после
представления он, задумавшись, сидел на лавочке и вытирал себе
лицо своим красным гоголевским адским платком. Около его
ног — Ярун, жалобно засматривая ему в глаза.
Мне любопытно было, кто он, откуда и давно ли состоит в
бродячих комедиантах.
В этот раз я мало чего узнал из жизни
бедного Йорика
, но
не заговори я с ним, и не могло бы произойти наше странное
сближение. Помню еще, Ярун меня обнюхивал и подал мне
шестипалую свою лапу — я подержал ее, вещую лапу, и тихонько
погладил.
Он приходил ко мне на чердак — мое теперешнее излюбленное
местечко для занятий — я учил его английскому языку. Зачем
ему вздумалось учиться по-английски, я не спрашивал: я сам был
увлечен английским и мне казалось, так и для всех должно быть и
важно и интересно все английское.
Йорик — бродячий фокусник, а когда-то выступал он в зоологическом
саду и у Солом онского в цирке, удивляя своими фокусами
не такую, а
чистую
публику. И нигде не мог ужиться: прорывало
—
за язык беззастенчивый
, как сам он объяснял мне неудачи
свои устроиться по-человечески. У Соломонского он и свое прозвище
получил: Йорик — так значилось на афише:
Йорик
. Но ему
и в голову не приходило, какое имя он носит и кого представляет.
И когда я рассказал ему о Гамлете и открыл значение его имени,
по лицу его пробежала та судорога, как при глотке каменного
яйца
вкрутую
, он глубоко задумался, точно что-то припоминалось
необыкновенное, и чему-то смеялся, а глаза его были полны
слез.
Йорик, отработав свою комедию, приходил ко мне на чердак в
сумерки — без гвоздей, без яйца, без спичек, без музыки, но
неизменно с камертоном: камертон был ему как фонарик в слепую
ночь. Не задерживаясь у ворот, он проходил в дом, змеей вползал
наверх и, как мышь, прыскал прямо на чердак. Он появлялся вдруг
по способу цирковых
экстентриков
, превращающихся на арене
по надобности в любого зверя и птицу, а за волшебные огоньки
был ему лунный луч сквозь слуховое окно И, весь зеленый,
стоя передо мной, он пронизывал этот мертвый отраженный свет
живыми играющими угольками.
Он оказался необыкновенно переимчивым: английские слова
подхватывал с полуслова, точно вспоминая однажды хорошо
усвоенное и лишь забытое. И это меня очень радовало — Шекспира
мы читали в голос на голоса. И еще оказался он мне на руку
за свой глаз и словцо: его глазам были открыты смешные стороны
— веселые в самых, казалось бы, серьезных случаях жизни,
и увлекало его все неправдошное — мой сказочный мир. Заниматься
с ним было и легко и весело. Я и не заметил, как лето
кончилось. И совсем неожиданно кончились наши английские
уроки.
В последний раз он появился на чердаке, и что-то мне сразу
показалось не всегдашнее. Да так и было. У Йорика душа
задумчивая
,
а тут — да просто рассеянность — такое бывает, когда
одна сверлящая мысль, заполняя, не выходит из головы и туманит
глаз. И одет он был не тот Йорик — какие уж там потайные карманы!
— на его задорно завитом коке чуть держалась модная
шляпенка-лодочка, и разило от него не ваксой, и не серой, и не
бенгальским огнем, как обычно, а мылом — этой шибающей в
нос фиалкой. Я не спросил о перемене: мало ли чего требуется от
фокусника, и если бы Йорик явился монахом в рясе и скуфейке с
четками на руке, и то было бы не удивительно.
Наш английский разговор не разговаривался.
О чем-то все о своем раздумывая, он вытянул из своих модных
узких
лосиных
брюк заветный камертон. Звякнул о палец —
проверить чердачного жучка, тянущего свою однообразную точиль,
и поспешно опустил в карман. Ему не сиделось. Я не задерживал.
Простить себе не могу — все у меня так в жизни: или слов нет
или поздно приходят!
Пообещав наведаться в ближайший вечер, он змеей выскользнул
с чердака. И пропал.
Бедный Йорик! Он больше не появлялся ни у ворот со своей
музыкой и представлением, ни на моем чердаке — с камертоном.
А как ждал я его! Верю в силу ожиданий, своим желанием они
из-под земли вызовут и пропавшее без вести обнаружат и вернут.
И вот Йорик все-таки не вернулся.
Пропажа мало что волновала, а душу мою вывихивала, будь то
вещь или встреча, одинаково.
И куда исчез художник Николас со своими красками?
—
думал я, повторяя себе в десятый, в сотый, в тысячный раз один
и тот же вопрос, куда скрылся медник Павел Сафронов с апокрифами?
карлик-монашек Паисий с лунными сказками? А теперь
Йорик?
Зачем-то ведь они появлялись — то ли что-то открыть мне, то
ли напомнить о чем-то? и это не мое воображение — про меня
слава, что я все выдумываю,— нет, все их видели и чай пили. И в
ком еще кроме меня прорезали они такую тревожную память!
Кто-то из фабричных сказал, что Йорика видели на гулянье в
Ильин день. Я был на крестном ходу у Ильи Пророка, странно,
что я не заметил! Или — то, что уходит, что должно скрыться с
глаз, всем покажется, а перед тобой будет как в шапке-невидимке.
На Девичьем Поле в праздник Смоленской Божьей Матери
знаменитое гулянье
под Девичьем
. И я отправился с нашего
Воронцова Поля на другой конец Москвы.
Погодин когда-то (1863 г.) описал это гулянье
под Девичьем
.
Погодинское всемосковское древлехранилище по соседству, сколько
прошло, а как мало в чем изменилось! Нигде ведь нет такой
закоснелости, как в развлечениях — возьмите театр: из года в год
становится одна и та же пьеса, поколениями актеров играют
ее и один и тот же излюбленный, даже неподновляемый прием.
У Балагана безобразничали два паяца: розовый и палевый.
Мне показалось, что это Йорик — и розовый и палевый. Я бросился
через зрителей — нет, ошибся, не Йорик! А при имени Йорик
паяцы добродушно повторили:
Бедный Йорик
, но — где он и
куда исчез? — они только, длинно высунув язык, задрыгали ногами
и, прыснув носом, пустили — трудно передать этот безнадежный
звук.
Раешник по-прежнему легко и не прерывая, точно пишет
уставом
, сказывал свои сказы и Балду, от которых
и самый
снисходительный цензор заткнул бы себе уши
. Я заслушался —
меня всегда покоряла кованость русской речи без этих дурацких,
чуждых нам придаточных, бескровных, выглаженных периодов и
запятых в бесконечность. И опять мне показалось, что это Йорик
и никто больше, и, как к паяцам, я протолкался через вавилонскую
сутолку к самому райку — нет, и это был не Йорик. А когда
я спросил о Йорике, раешник не то не расслышал, не то нарочно
или такая привычка переиначивать, такое загнул имечко, и из
Йорика — ну, что тут дурного? — вышло что-то совсем неподходящее,
к общему удовольствию слушателей
Больше всего народу у крайней к монастырской стене палатки:
там шарманка и под шарманку песня и пляшут. С какой-то последней
надеждой я пошел к шарманке: не Йорик ли там работает, все
возможно!
И все во мне вдруг расположилось: мои двери и окна раскрыты
к зрению, к слуху; и чувствую.
Ей было не больше шестнадцати — чуть постарше меня. Узнаю
это сразу по блеску ее шеи, наполненной, как молодые побеги, и
по ее щекам — щеки были вымазаны краской, но эти красные пальцы
и пятна выпирали и отваливались на ее розовой, плотной, без
пор, шелковой коже, и еще по ее уже неспокойным, но не затемненным
гложущей заботой глазам. Разряжена она была, как в сказке
раешника его хрустальная принцесса с именем, по тайне чар, неповторимым:
на ее голове, на ее расцветающей, еще далеко не
расцветшей груди и на поясе, чуть раздвинутом, везде, где только
приколется, бантики — она вся была в самых ярких цветов бантиках.
Лицо ее было не русское, очень уж белы волосы и этот Яблоновый
овал, но произносила она слова чисто по-русски, как московская,
а пела задумчивым голосом и с каким-то отчаянным надтреском
— или такое от без передышки, не переставая петь?
Когда поют, я всегда гляжу в рот: на губах очень явственно,
я чувствую, как играет душа — весь человек со всей его тайной и
со всей под улыбкой скрытой болью.
Она пела, повертывая плечами и притоптывая,— душу свою
измученную и оплеванную:
Ну-ка, Трошка, двинь гармошкой, жарь, жарь, жарь!
Ты, девчонка, в бубен громче вдарь, вдарь, вдарь!
И с гвоздящим звуком, из глубины тоскующих звуков вдруг
обдал меня голос, и я , вдохнул его с подголосьями до самого
сердца. И как плетью всхлеснуло меня.
Я и тогда — я давно это понял, что такое загубленная жизнь
человека, и не от людей загублена жизнь — бедные вы, бедные
люди! — а по судьбе — по жестокой доле отмеченного там человека.
Я и сам ведь — не помню когда или всегда, я чувствовал
себя
отмеченным
, и оттого в моей душе звенит:
Вдарь-вдарьвдарь!
Из палатки выскочил молодой человек лет за сорок, с красным,
крылящим концами, платком вокруг шеи и, взмахнув руками,
взлетел выше лесковского Павлина — бесстрастный, понукающий
к работе хозяин шарманки — я так и ахнул: Йорик! Но это был не
Йорик, а Ерник; сделав воздушный круг над Павлином, он опустился
на землю и, ломая руками пространство, пошел вкруг —
все чаще, скорее и крепче хозяйского
валяй!
. И она, как подпруженная,
закружилась, и в кругах ее
грусть — тоска — моя
пожгучей звенит:
Есть милой — нет милова — все равно — лишь бы водка да вино!
Высоко на монастырской стене, прячась между зубцами, стоял
монах. Он был весь в черном, с четками, замотанными на белой,
белее стены, руке.
Я невольно его увидел, оглядывая ржущую от удовольствия
толпу, упорно напиравшую к подстегивающему хозяйскому
валяй
и к гвоздящему
вдарь
,— песня не прерывалась, Ерник
бесновался.
Я пристально поглядел на монаха, и что-то знакомое показалось
мне: из-под черной его скуфьи вились зеленые волосы: Йорик!
И я хотел было крикнуть туда — через головы: Йорик. И остановился:
я увидел или мне это показалось—моим приближающимдали
подстриженным
глазам: на молодом еще, но как-то до-синя
оттененном лице монаха из правой рассеченной брови капельками
текла кровь.
1 Красный был день, жарко, как бывает только вдруг после
Ильина дня — астраханский зной раскалил Москву, заваленную
арбузами. Поздно вечером я возвращался с Девичьего Поля
самым легким путем по берегу Москва-реки. Розовый месяц —
над московскими сторожами —вызванивающими часы колокольнями
старинных монастырей: Андроньева, Новоспасского, Донского
и Симонова. В розовом по берегу светились и блестели змеиные
камни и волчьи зубы.
И всю-то мою татарскую сакму — прямая дорога до Полуярославского
моста — трензелем звенело во мне, но не умирающий
трензель Стравинского, а расплавленное льющееся серебро —
тупыми гвоздями било по живому, заковывало сердце:
Ты, девчонка, в бубен громче вдарь, вдарь, вдарь!
Осенью с началом ученья я покинул свой насиженный чердак
и вернулся в комнаты к своему столику. Только у меня и у старшего
брата по столу. Мой очень маленький, но все-таки есть где
приткнуться, разложить книги, а главное тетрадка — записываю
мучительные
слова На моем столе, как тут у меня Фейерменхен,
караулит хрустальный козленок, под часовым треснутым
колпаком стоит —
никто руками чтоб не полез трогать
, а с козленком
белый вороний остов — ворона собственной выварки, и
блестят осетровые кости — кости ни за чем, верно для глаза.
Юрий Милославский
, увлекший Ивана Александровича
Хлестакова
под сень струй
, меня отпугнул фальшью народной
речи; я зачитывался Лажечниковым, нашим русским Вальтер
Скоттом. Вот было б рассказать Йорику — порадовалось бы его
английское сердце!
С осени стали поговаривать на Москве о новом, выписанном
из Лондона, чудесном парикмахере. В самой шикарной парикмахерской
на Кузнецком у Базиля вы могли его увидеть. Базильи
Теодор — первые московские куаферы.
Рассказывали, что, брея, англичанин занимает клиента такими
прибаутками, хоть с час сиди в мыле под бритвой, развеся уши
или вытараща глаза, как хотите, и не дыша: фокусы проделываются
у вас под носом, как подлинное наваждение. А фокусы
действительно были точно чго аглицкие: парикмахер, проходя,
глотал бритву, превратит мыло в сверкающий Монблан, а вспрыскивая
духами, подымет такой пенящийся душ, не различаешь
ни зеркала, ни гребешка и никакой посуды и флаконов, все окутывалось
лондонским туманом, а из облаков вдруг раздается звук,
похожий на рожок — и видение исчезло. В рассказах вовсе не
упоминалось о колдовстве:
глаза отводит
; напротив, подчеркивалось:
фокусы, с прибавлением —
аглицкие
.
И я подумал: уж не Йорик ли тут работает? Меня поразило
совпадение: я вспомнил его парикмахерский наряд в нашу послед7
А Ремизов
нюю встречу; а название
англичанин
— да ведь эти мои английские
уроки! — и знакомый каждому из нас заключающий все
фокусы Йориков рожок.
А проверить как было? Да будь у меня даже на
под польку
с
пробором, к Базилю меня все равно не пустят — к Базилю надо и
костюм от Доса или Делоса, а ботинки от Пиронэ.
Всеми правдами и неправдами я ходил в театр:
зайцем платным
и
зайцем с втиском
. Моя театральная страсть поистине
была неутолима. А как часто приходилось или только читать отзывы
о спектаклях, или со стиснутым сердцем возвращаться домой:
не пропустили!
Нет, я не завидовал — зависть всегда соединяется с недобрым
чувством, а я зла никому никогда не ж
...Закладка в соц.сетях
