Жанр: Мемуары
Апология памяти
...й очереди за кулисами, "заряженная" на выход. Причем выход не
простой, как обычно, а с фокусом, когда из глубины сцены опускается некая
громадная механическая "рука", на ладони которой и стоит певица. И тут
происходит следующее. Режиссер, заправляющий этой механической "рукой", слышит,
как стихли аплодисменты в честь Уэйна, делает из этого вывод, что певец сейчас
уйдет со сцены, к дает команду, чтобы опускали "руку" с Аллой. Но это,
оказывается, была всего лишь только пауза перед началом песни, ибо Уэйн вдруг
снова начинает петь. При этом он, естественно, не видит того, что происходит у
159
него за спиной. А там в этот самый момент "рука" опускает на сцену Аллу.
Ситуация неординарная - на сцене сразу две звезды! Что делать? В данном случае
это больше относится к Алле, которая явно не знает, как выйти из такой
щекотливой ситуации. Тут телевизионный оператор, стоящий перед певцом, начинает
показывать ему знаками - посмотри, мол, что там у тебя за спиной! Уэйн
оборачивается, видит Аллочку, тут же все понимает и находит изящный, достойный
истинного джентльмена выход. Он подходит к ней, берет ее за руку и начинает петь
как бы для нее. Но Алла при этом понимает в свою очередь, что нельзя же ей вот
так на протяжении всей песни стоять рядом с ним! Она с улыбкой освобождает свою
руку и садится на ступеньки в глубине сцены. Публика в полном восторге, ибо
неловкая ситуация разрешилась самым наилучшим способом. Но надо знать характер
Аллы! Потому что когда Уэйн подходит к ней снова в финале песни и готовится
спеть последнюю фразу, Алла как ни в чем не бывало вдруг берет из его рук
микрофон и поет вместо него эту самую фразу: "О-о, май лав!" Естественно, сия
неожиданная импровизация идет под восторженный рев публики. Создается
впечатление, что все это было задумано и отрепетировано заранее. Вот так в самом
начале своей звездной карьеры наша будущая примадонна показала во всем блеске
свои самые лучшие стороны - ум, находчивость, талант актрисы. И когда она после
этого исполняет "Арлекино", зал неистово требует бисировать снова и снова...
А после перерыва объявляют концерт советского певца Льва Лещенко, выступление
югославской джаз-роковой группы и знаменитой американской четверки "Тэм-тейшен".
Так сказать, "на закуску". Но оглушительный звездный бенефис Аллы простонапросто
забил собой все остальное... Такой ажиотаж, такой рев стоит, что,
кажется, публика уже не желает никого больше слушать! Я выхожу тем не
и ЛсЛещенко. ЗАГС. 1978 год
"Споемте, друзья..." С Татьяной Веденеевой и Ольгой Молчановой
С Вячеславом Добрыниным на лестнице фирмы "Мелодия"
С Людмилой Чурсиной на Смоленской атомной станции
подводников Севастополя
г 9
\
/
Группа "Спектр". Нам десять лет!
С солисткой группы "Спектр" Светланой Меньшиковой
Вероникой Маврикиевной и Авдотьей Никитичной. Афганистан, 1982 г.
Первое солнце. Сочи. С Сергеем Захаровым
С Юрием Силантьевым и Георгием Мовсесяном
В Ялте с Юрием Богатиковым. Диалог: "Признайся, это твой..
"Японские самураи". С Владимиром Винокуром. Токио, Универсиада, 1979 i
Свои ребята. С Николаем Гнатюком
Токио. С Владимиром Винокуром и Тамарой Гвердцители
В музее Винокура - с Юрием Борисовичем Левитаном
Лос-Анджелес, 1986 г. С Михаилом Шуфутинским и Евгением Леоновым
В аэропорту в Канаде. С Андреем Вознесенским
шшвят
Куда летим? С Владимиром Винокуром и Николаем Караченцовым
По дороге в Иерусалим. С Михаилом Боярским
Вот это встреча! Нью-Йорк. С Савелием Крамаровым
Надо посмотреть план самс
му
менее на сцену и более или менее нормально исполняю первые две-три песни. А в
конце у меня шли три безусловных, беспроигрышных хита - "Смуглянка", "Прощай,
ничего не обещай" и "Соловьиная роща". Публика, чувствую, "заводится" в хорошем
смысле слова, атмосфера теплая, приятная. Таким образом я с успехом исполняю все
свои восемь песен. На этом и заканчивается наша с Аллой болгарская эпопея...
А через несколько лет, в 1978 году, меня приглашают в Польшу в город Сопот, но
не в качестве участника, а опять же - в роли мэтра, почетного гостя фестиваля. И
на тот же фестиваль вместе со мной в качестве участницы едет Алла. На этот раз
она везет с собой песню Бориса Рычкова "Все могут короли". И заявляет: "Лева, ты
- мой счастливый талисман! Если ты со мной, я обязательно должна победить!" На
первый или второй день конкурса назначен мой сольный концерт-рецитал. Поляки
говорят: "Вам как гостю положено петь всего две песни". Я удивляюсь: "Как же
так, ведь я их приготовил восемь -десять?" Но они непреклонны - в лучше случае
три! Ладно, сходимся на трех. И я с большим успехом исполняю там три песни:
"Родная земля", "Притяжение земли" и "Соловьиная роща". Затем следует
блистательное выступление Аллы, которая, естественно, завоевывает первую премию.
После чего Алла чмокает меня в щеку: "Ну, что я говорила? Веришь теперь, что ты
- мой талисман?"
МОЕ ГОСТЕЛЕРАДИО
Часть вторая
Анатолий Папанов * Геннадий Рождественский * Родион Щедрин * Майя Плисецкая *
Евгений Евтушенко * Андрей Вознесенский * Юрий Силантьев * Владимир Шаинский
Дом радиовещания и звукозаписи на улице Качалова представлял собой лет тридцать
назад некий неисчерпаемый кладезь в смысле присутствия в нем практически всей
интеллектуально-творческой элиты страны, приходившей записываться на радио.
Музыканты, политики, актеры - кого только там не было! Идешь, скажем, по
коридору и встречаешь невзначай Анатолия Папанова. Он останавливается: "Привет,
Лева! Вы извините, что я с вами так запросто... Но мне очень нравится, как вы
поете. Вот эта ваша песня "День Победы" растрогала меня до слез. Так что хочу
признаться вам в любви и уважении..." Для меня это было событием невероятного
значения - человек, которого я считал своим кумиром, так приветствует меня,
молодого певца! Услышать такое от такого человека всего за каких-то пять-шесть
лет работы на эстраде!
Сразу же оговорюсь, что многим нынешним поп-звездам, возникающим из небытия и
тут же начинаю"
щим стремительно "раскручиваться" в теле- и радиоэфире, меня не понять. Зато и
слава их при этом так же долговечна, как пузыри на лужах после дождя...
Но не будем о печальном. Из самых радостных моих воспоминаний о том периоде
жизни является для меня первая встреча с великим дирижером Геннадием
Рождественским во время репетиции оратории Родиона Щедрина "Ленин в сердце
народном". Совершенно необыкновенный человек, очень умный, тонкий, ироничный,
потрясающий профессионал. Кажется, переверни перед ним во время исполнения
партитуру вверх ногами, он ее будет читать с таким же успехом, как и в
нормальном положении. Но больше всего меня, не скрою, поразило его отношение к
моей скромной персоне. Ну кто я был тогда? Еще, считай, мальчишка, неоперившийся
птенец. А он - полубог, корифей! Но тут у меня не было и тени "трепета" перед
великим. Он никак не подчеркивал разницы в наших положениях. В памяти осталось
его доброе, участливое внимание к начинающему, которое так важно на первых
порах.
Такой же демократичностью, теплотой в обхождении отличалась и звездная пара
Щедрин -Плисецкая. Кем я был для них? Никому не известным молодым певцом. Но
когда я приходил репетировать к ним на квартиру на улице Горького, меня
потрясали та простота и естественность, с которым встречала меня Майя
Михайловна. Кстати, в прихожей, где находилось большое зеркало, я заметил нечто
вроде балетного станка, этакую длинную пал-КУ, с помощью которой тренируются
балерины. То есть Плисецкой явно было мало бесконечных изнурительных репетиций в
Большом театре, и она добавляла в этом смысле еще и у себя дома...
Щедрин меня представил так:
- Вот, Майечка, знакомься - это Лева Лещен-ко, молодой солист Гостелерадио.
На что она ответила с улыбкой:
- Очень симпатичный парень. Здравствуйте, Лева! - и протянула руку для пожатия.
Никакого ощущения дистанции между мной, начинающим артистом, и звездой мирового
класса. Я, конечно, всеми силами пытался выражать невозмутимость и спокойствие,
хотя внутри у меня творилось Бог знает что. Такое доверие нужно ведь было еще
оправдать!
По сути, это был очередной экзамен в моей творческой карьере. В Гостелерадио
прямо так и заявили: "Вещь очень сложная, во многом экспериментальная. Если
справишься - останешься здесь у нас штатным солистом. Если нет..." Получаю
клавир оратории, две недели работаю с концертмейстером, после чего прихожу к
Щедрину. Он мне сыграл, я ему спел, после чего он говорит: "Вы понимаете, у этой
моей вещи есть одна особенность. В ней нет привычной всем системы тактов. Тактом
здесь является секунда". Словом, объяснил мне, как легче справиться с задачей, и
работа, что называется, пошла.
А на второй день наших с ним занятий произошел забавный казус. Только закончили
мы репетицию, Щедрин и говорит: "Лева, вы, очевидно, на машине. Не подбросите
меня туда-то и туда-то?" Как ему было объяснить, что сам я езжу исключительно на
автобусе и на метро и что добираться до центра из Чертанова - не самое приятное
времяпровождение? Но о машине я уже подумывал всерьез, причем решить эту
проблему в данном случае могла лишь моя суперактивная гастрольно-концертная
деятельность. И что характерно, именно состоявшаяся вскоре после этого премьера
оратории Родиона Щедрина в Ленинграде, в Концертном зале "Октябрьский", стала
для меня подлинным творческим "трамплином". Меня заметили.
Успех оратории оказался так велик, что нам пришлось совершить с ней по Союзу
настоящий гаст164
рольный тур. Особо, к примеру, запомнилась премьера в Ульяновске, бывшем
Симбирске, где я с группой солистов Гостелерадио исполнял ее с оркестром местной
филармонии под управлением Эдуарда Серова.
В это же время я познакомился со стремительно набирающим популярность молодым
поэтом Женей Евтушенко. Я, собственно, знал его и раньше по Театру оперетты,
куда он несколько раз приходил на памятные вечера читать свои стихи. Но тут, в
Ульяновске, на фестивале искусств в честь очередного дня рождения Ленина, мы с
ним сошлись поближе. Произошло это непосредственно в ульяновском мемориале -
циклопическом архитектурном комплексе, долженствующем возвеличить память о семье
Ульяновых на все грядущие века. Оказались же мы там потому, что нам довелось
выступать в одной и той же программе: я пел, Женя читал стихи, а Большой
академический хор под управлением Клавдия Птицы исполнял какие-то свои
произведения. К тому моменту я был уже лауреатом Всесоюзного конкурса артистов
эстрады, мои песни в сопровождении эстрадных оркестров Всесоюзного радио и
телевидения имели довольно большой успех, что, по моим наблюдениям, не очень-то
нравилось Жене, претендующему на то, чтобы во всем быть первым. И он, как
показало дальнейшее, это свое недовольство проявил... Тем не менее гостиничные
вечера мы коротали вместе, собираясь за столом и благодушно беседуя на самые
различные темы. Однако задиристый Женин характер очень скоро дал себя знать. В
местной газете он опубликовал стихотворение под названием "Хорист", посвященное,
так сказать, хору Клавдия Борисовича Птицы, но в стихах был заключен
недвусмысленный выпад в мой адрес, так как именно я, и никто иной, был этим
солистом. Что так распалило воображение поэта, но стихотворение начиналось
следующими словами:
С эстрады не сходит любимчик-солист, Трещат у поклонниц бретельки...
С одной стороны, мне, конечно, было очень лес-1 тно сознавать себя любимцем
публики, тем более - ее прекрасной половины. Ничего зазорного я в этом не
находил. Артист должен нравиться, это его первостепенная задача. С другой
стороны, упоминание интимных деталей женского туалета в контексте всенародно
празднуемого дня рождения вождя могло окончиться для Евтушенко плохо. Что в
итоге и произошло. Хотя, повторяю, формально эти его стихи посвящались тяжелой
судьбе артистов хора. Речь шла о том, что хористов пренебрежительно называют
"хорьем", что их "пинают", унижают и так далее. Но конечно же яркий образ
"трещащих бретелек" затмевал собой все остальное.
И естественно, грянула гроза. Первый секретарь Ульяновского обкома партии,
усмотрев в "бретельках" кощунство над памятью великого вождя трудящихся, в
порыве негодования отменил большой сольный концерт Евтушенко в здании мемориала.
В результате чего Жене пришлось довольствоваться выступлением в какой-то
скромной городской библиотеке. Я, кстати, не упустил случая послушать его новые
стихи и отправился туда со своими друзьями. Как бы там ни было, а Евтушенко есть
Евтушенко.
Обратно шли все вместе, а проходить нужно было как раз мимо мемориала. И тут
Женя, войдя в раж, вымолвил такое, что у нас от удивления глаза на лоб полезли,
учитывая время и место действия - очередной юбилей вождя, с невероятной помпой
отмечаемый на его же родине. У стен мемориала Женя изрек гордое пророчество -
через энное количество лет от всего этого пышного фара-онского великолепия не
останется и следа, зато на здании библиотеки будет висеть мемориальная доска,
свидетельствующая о том, что здесь такого-то числа такого-то месяца и года
выступал великий
пусский поэт Евгений Евтушенко! Я тогда, помню, выразил большое сомнение в таком
исходе дела. Но теперь приходится признать, что в каком-то смысле Евгений
Александрович оказался провидцем. Не знаю, как и что там будет с мемориалом
Ленина, но вот появление памятной доски на фасаде библиотеки вполне даже
возможно. Если Евгений Евтушенко не является классиком современной российской
поэзии, то кем же он тогда является? Такая вот поучительная история.
Кстати, думаю, не лишне будет припомнить и ее финал. Когда мы уезжали из
Ульяновска, нас с Женей определили в обычное четырехместное купе. Ни о каких СВ
и тому подобных "нежностях" и речи не могло быть. Так что мы устроились
следующим образом: поэт Евтушенко и певец Лещенко - на верхних полках, а на
нижних - хористки из коллектива Клавдия Птицы. Так сказать, социалистическая
демократия в действии. Но мы были люди молодые, не обидчивые, ко всему
привычные, и за разговорчиками с шуточками-прибауточками время пролетело
незаметно...
Очень ценны для меня свидетельства давней дружбы и с таким живым классиком нашей
современной поэзии, как Андрей Вознесенский. Соединило нас, к слову, творчество
того же Родиона Щедрина, когда Андрей читал свою "Поэторию" под его музыку на
наших первых гастролях во Владимире, куда мы отправились с исполнением
щедринской оратории. Там же Андрей подарил мне несколько своих поэтических
сборников с дарственными надписями, что я и принял с величайшей благодарностью.
Вообще поэзия Вознесенского, на мой взгляд, - °Дно из самых уникальных явлений
национальной культуры. Это поэт, опередивший свое время. В его строчках уже
тогда пульсировали ритмы третьего тысячелетия...
Мы, разумеется, встречались с ним после этого не раз, но все никак не было
возможности побеседовать" по душам. И вот уже где-то в 1980-х, после mockob-J
ской Олимпиады, судьба свела нас с Андреем в ca-j молете, летевшем в Канаду. Я -
в Лейк-Плэсид, на] зимние Олимпийские игры, а он по каким-то своимЛ делам.
Разговор зашел о том, что мне приходится! выступать на стадионах перед десятками
тысяч зри-$ телей, что никоим образом не сравнить с выступле-., ниями в
концертных залах. Но, говорит Андрей] ведь по большому счету "поднять" стадионы
сегодня способны разве что Пугачева да Лещенко! Я возразил - есть, кроме нас,
и некоторые ВИА, которым по зубам нечто подобное... И вдруг он
предлагает: "Давай я напишу песню специально для ! тебя? Я сейчас как раз
работаю вплотную с Женей Мартыновым и Раймондом Паулсом, сделал с ними такие
вещи, как "Начни сначала", "Миллион алых роз"... Затем разговор перешел от песен
к таким сея рьезным материям, как философия, социология. Я постепенно
увлекся, загорелся, начал высказывать многое из того, что обдумывал долгие годы.
Андрей слушал с неподдельным интересом, после чего сказал: "Лева, а тебе не
тесно пребывать всегда в одной лишь ипостаси исполнителя, эстрадного певца?" Я
его понял так, что профессия артиста, возможно, далеко не единственное мое
призвание. Что я, кроме этого (а может быть, и помимо этого), мог бы, скажем,
стать большим гуманитарием, решающим и другие проблемы человечества.
Но даже оставаясь певцом, я не могу сравнить себя теперешнего с тем Левой
Лещенко, имя которого гремело в 1970-х и 1980-х. То есть греметь-то оно гремело,
но вырваться за пределы отмеченного тебе как артисту "мелового круга" было в
принципе невозможно! Это сейчас я могу, помимо своей непосредственной концертной
деятельности, заниматься бизнесом, предпринимательством, иметь свое
Т68
"Музыкальное агентство", возглавлять какие-то общества, вести интенсивную
общественную работу. А все, что мне тогда полагалось получить за выступление
перед многотысячной аудиторией, - это сумма в двадцать семь рублей пятьдесят
копеек. Зато, правда, мое имя знала вся страна.
Но что означало массовое признание твоих заслуг в его конкретном, зримом
выражении? То, что ты - некое исключительное явление высшего порядка? Да ничуть
не бывало! Рядом с тобой всегда могли поставить фигуру какого-нибудь не менее
популярного рабочего-стахановца, шахтера, металлурга, чье имя также знала вся
страна. А если говорить о наших первых героях-космонавтах? Разве могла слава
какого-либо артиста сравниться с их славой? То есть у нас (во всяком случае, на
уровне официоза) как бы напрочь отсутствовало понятие "звездности". В стране
всеобщего равенства все должны были быть равны.
Помню, как нам, артистам, предоставлялась нешуточная по тем временам привилегия
- ходить в магазины с черного хода, "через заднее крыльцо", по выражению Аркадия
Райкина. Только там, в закрытом распределителе, так называемом столе заказов,
можно было получить к празднику кусок сырокопченой колбасы с парой баночек
крабов и черной икры. Так вот, даже там, куда мы все - "заслуженные",
"народные", "лауреаты" и "просто артисты" - приходили, как и все прочие, с
авоськами в руках, нам давали понять, что в глазах, скажем, заведующей тем же
столом заказов мы никакой особой ценности не представляем. Одна из них мне както
так прямо и сказала: "Ну что стоишь как вкопанный? Думаешь, тебе сюда все на
тарелочке принесут? Ступай в подвал, там как раз сейчас Аджубей и Тихонов ходят,
по списку выбирают". Мне конечно же было, с одной стороны, чрезвычайно лестно
оказаться в одной компании с бывшим главным редактором "Известий" (кстати,
зятем Никиты Сергеевича Хрущева) и прославленным Штирлицем. С другой стороны,
было во всем этом, несмотря на видимую щедрость заказов, которые и не снились
тогда рядовому труженику, нечто унизительное и отталкивающее. Что делать, шла
тотальная нивелировка личности на всех возможных уровнях.
Подозреваю, что здесь не то что не было элемента случайности, спонтанности, а,
напротив, все это было результатом жестко спланированной "политики кормушки".
Чтобы каждый, независимо от высоты занимаемого им положения, четко знал - за
малейшее непослушание отлучат от "кормушки"! (Даже такой, связанной с
унизительной уравниловкой.) Надо признать, это было весьма неглупое изобретение.
Немало находилось смельчаков, готовых ради достижения неких туманных идеалов
"свободы и демократии" рискнуть вполне реальным содержимым ярких баночек с
икрой...
Но самое смешное и одновременно горькое открылось нам много позже, когда мы
стали ездить на Запад и увидели, как живут там люди и что они едят... Это был
шок. Речь идет даже не о том, что испытал бы я, популярный советский певец,
увидев роскошную виллу, в которой живет, скажем, популярный английский певец
Элтон Джон. Нам хватило и того, что мы увидели, в каком доме живет чехословацкий
певец Карел Готт - то бишь наш же собрат по "соцлагерю"! При этом Готт разъезжал
в "мерседесе" - автомобиле, о котором мы и мечтать тогда не могли. Да что
мечтать, мы такие машины и в кино-то не часто видели...
"Мы" - это значит действительно все мы, двести пятьдесят миллионов, без различия
в чинах, положениях и престижах. Хотя, казалось бы, артист, представляющий такую
мощную государственную пропагандистскую структуру, как Гостелерадио, мог бы
рассчитывать и на более благожелательное отношение властей. Чего, к примеру,
стоило одно лишь мое по170
явление в каком-нибудь торжественном праздничном концерте в Кремлевском Дворце
съездов. Причем это зачастую были концерты не только официальные, но и
неофициальные, на которые нас, артистов, приглашали сильные мира сего. Но об
этом - разговор особый...
Прежде всего хотелось бы рассказать о тех людях, которым я обязан своим
восхождением на отечественный музыкальный Олимп. И к числу самых главных из них,
безусловно, относится крупнейший деятель советского эстрадного искусства Юрий
Васильевич Силантьев. Поначалу он, правда, отнесся ко мне настороженно, да это и
понятно. Надо сказать, что всех молодых, начинающих Силантьев называл
"салагами", зачем-то следуя армейскому жаргону. Так же точно он впервые
поприветствовал и меня: "Ну что, салага, давай пой". Я спел на репетиции тричетыре
песни, но, судя по иронической ухмылке маэстро, особенного впечатления на
него не произвел. И только мой оглушительный успех на концерте в Колонном зале
Дома союзов заставил его взглянуть на меня по-новому. Чего, кстати, нельзя было
сказать о некоторых других моих коллегах по площадке (надеюсь, этот эпизод не
испортит наших отношений с замечательной артисткой, телеведущей Светланой
Моргуновой, с которой мы с тех пор стали закадычными друзьями, - что делать, из
песни слова не выкинешь...). Начать же можно вообще с того, что, в отличие от
мира симфонической музыки, где я был принят с распростертыми объятиями, мир
музыки эстрадной принял меня далеко не так ласково. Видимо, следовало еще сдать
экзамен на звание эстрадного артиста, доказать, что ты здесь что-то значишь. А
пока... Я выхожу, пою свою песню. Публика в восторге. Аплодисменты переходят в
овации, начинается бисирование. Что должен делать в такой ситуации ведущий? Да
ничего, кроме того, как дать отмашку дирижеру к повторению только
что прозвучавшего номера. А если по каким-то причинам исполнение на бис
невозможно, элементарная профессиональная этика требует от ведущего хотя бы
вызвать артиста на поклон. Но в данном случае ведущая Светлана Моргунова повела
себя довольно странно. Еще не отгремели овации в мою честь, как она уже начала
объявлять выступление следующего артиста. Это выглядело явным вызовом, но тем не
менее я ей спокойно сказал: "Светлана, вы меня, конечно, извините... Может быть,
я чего-то не понимаю, как человек на эстраде новый. Но вот когда в Театре
оперетты публика так выражает свое отношение к артисту, его вызывают на сцену
хотя бы для поклона". В ответ Светлана раздраженно фыркнула и умчалась за
кулисы. Было видно, что возразить ей нечего, и я тем самым поставил ее на место.
Но, как я уже сказал, в дальнейшем мы с ней очень подружились. Особенно сдружила
нас гастрольная поездка на Камчатку с музыкантами оркестра Вадима Людвиковского,
где вместе с нами выступали такие восходящие звезды, как Валентина Толкунова,
Геннадий Хазанов... Светлана там была для всех как мама, заботилась о нас,
готовила, даже пыталась что-то постирать, насколько это позволяли гостиничные
условия.
В 1971 году, когда я, будучи уже лауреатом Всесоюзного конкурса артистов
эстрады, готовился к выступлению на песенном фестивале в Сопоте и поехал по
Союзу с целью "обкатать" свою новую программу, ведущей на моих концертах
выступала снова Света Моргунова. Практически всех нас, артистов-мужчин (меня
или, скажем, Гену Хазанова), она называла "сынками", а мы ее соответственно
"мамочкой". Пользуясь этим правом, Света, завидев в моих руках кусок хлеба,
регулярно выбивала его у меня из рук со словами: "Сынок, тебе вредно толстеть, у
тебя впереди очень ответственный конкурс, держи себя в форме!" Забавно, что все
мои жертвы
в этом смысле оказались напрасными, так как в Со-пот я в итоге не поехал...
Но вернемся к маэстро Силантьеву. Конечно же Юрий Васильевич был уникальной
личностью. Помимо того что он был непререкаемым авторитетом в области
дирижерского искусства, его познания в других сферах жизни поражали своей
энциклопедичностыо. Просто не верилось, что человек способен так много знать и
помнить. К примеру, где-нибудь в глухомани, в гастрольной поездке Юрий
Васильевич заводил вдруг со мной разговор... о дирижаблях! И даже в этой, столь
специфической области знаний Силантьев мог, на мой взгляд, дать фору любому
дипломированному историку авиастроения. Он рассказывал в мельчайших подробностях
о том, как сооружался первый "цеппелин", как летал, как потерпел катастрофу, как
после этого развивалась дирижаблестроительная индустрия. И так - долгими часами,
с цифрами, процентами и выкладками, подтверждающими все его технологические
экскурсы. У меня, признаюсь, просто голова шла кругом от обилия всех этих новых
для меня сведений, тем более что я никак не мог понять, в какой сфере
деятельности это могло бы мне пригодиться в дальнейшем... Но слушать Силантьева
было всегда необыкновенно интересно, часы летели незаметно.
Как выяснилось, основой всех этих феноменальных знаний служила собранная
Силантьевым библиотека в четыре тысячи томов. А так как в жилом помещении такое
количество книг разместить было Довольно трудно, Силантьев оборудовал под свою
библиотеку принадлежащую ему двухкомнатную квартиру на той же лестничной
площадке. Причем эта библиотека неуклонно росла, приходилось добавлять все новые
и новые стеллажи.
Надо сказать, что во мне Юрий Васильевич нашел не только подходящего собеседника
и благодарного слушателя, но и подобного ему "книжного фа173
ната", одержимого манией собирательства. Куда бы нас ни занесла гастрольная
судьба, мы первым делом бросались в местный книготорг. Сегодня, при
беспрецедентном книжном "развале", царящем
...Закладка в соц.сетях
