Жанр: Мемуары
Апология памяти
...Бригантина", где, что характерно,
выразил желание остановиться и Леонид Ильич (а ведь к его услугам были
апартаменты в какой-нибудь шикарной загородной резиденции, принадлежащей
партийной элите). Нас поместили на шестом этаже, Брежнев занял четвертый, а на
пятом разместились служба охраны, обслуживающий персонал и так далее. Когда нас
расселяли по гостиничным номерам, нам с женой дали обычный двухместный номер,
хотя я в 1974 году уже мог бы, честно гово-Ря, претендовать и на номер люкс. Но
так как "Бригантина" изобилием люксов не отличалась, пришлось
довольствоваться тем, что есть.
А вот что касается приехавшей с нами прославлен°и
невицы Клавдии Ивановны Шульженко, то с ней
пРоизошел забавный казус. Узнав, что ее поселяют не
265
в люкс, она взбрыкнула и устроила едва ли не скандал - как это для нее, народной
артистки СССР, не нашлось здесь соответствующего помещения. Скандал постарались
быстро замять, обрисовав для Клавдии Ивановны сложившуюся ситуацию: "В этой
гостинице есть всего три номера экстра-класса, расположенные на четвертом этаже.
В одном из них поселился Леонид Ильич Брежнев, в другом - секретарь крайкома
партии Медунов, а в третьем - помощник генсека Голиков, которому поручено все
руководство торжествами, а посему его апартаменты становятся как бы главным
штабом предстоящего праздника. Но для такого уважаемого человека, как артистка
Клавдия Шульженко, местные власти согласны пойти на любые уступки! А именно -
готовы тотчас же освободить для нее любой из этих люксов. Пусть только скажет,
какой именно - Брежнева, Медунова или Голикова?" Ну, Клавдия Ивановна, оценив по
достоинству юмор местных властей, тут же поспешила сменить гнев на милость и
гордо удалилась в отведенное ей помещение.
А мы чуть позже имели удовольствие наблюдать за приездом в гостиницу самого
генсека. Подъехала его "Чайка" с небольшим эскортом из "Волг", и, когда Брежнев
вышел из машины, его тут же обступила толпа собравшихся у подъезда местных
жителей, принявшихся шумно и радостно приветствовать дорогого гостя. Леонид
Ильич вошел прямо в толпу, оставив позади свою несколько обескураженную этим
поворотом дела охрану, и начал активно общаться с народом - пожимал руки,
принимал какие-то записки, словом, как бы символизировал собой в этот момент
известный лозунг тех времен "Народ и партия едины". А когда он наконец вошел в
гостиницу и поднялся в свои апартаменты, это на жизни гостиницы никак не
отразилось. Мы, как и прежде, могли свободно циркулировать по этажам, ничем не
стесняемые в своих передвижениях. Таким
образом, каждое утро мы могли с балкона видеть сцену отъезда Брежнева, который,
как нам было известно, все дни мотался по окрестным предприятиям и колхозам. То
есть на самом деле это была одна из его плановых рабочих поездок по стране,
которую он решил совместить с торжественной церемонией вручения Золотой Звезды
городу-герою Новороссийску.
И вот однажды вечером в его охранной службе началась настоящая паника -
обнаружилось, что Брежнев куда-то пропал! Как позже выяснилось, он тайком вышел
из гостиницы через черный ход и отправился прогуляться по городу. Во время его
импровизированной прогулки встречные прохожие, естественно, застывали от
изумления, не в силах поверить собственным глазам, что неудивительно, так как
Леонид Ильич к этому времени находился у власти уже десять лет и не знать его в
лицо было просто нельзя.
Но, как оказалось, нашлись в Новороссийске и такие. Говорят, что на набережной
подошла к нему какая-то старушка, привлеченная его весьма респектабельным
внешним видом.
- Вы, наверное, не местный, а из тех, что приехали к нам на праздник?
Он отвечает:
- Да, я приезжий. А она:
- Вы знаете, я ведь во время войны защищала город, воевала и, кстати, лично
знала полковника Брежнева. Вот если бы кто-то мог ему передать...
- А что именно? - интересуется Брежнев. - Может быть, я могу вам в этом
посодействовать? У вас есть к нему какая-то конкретная просьба о помощи?
- Да нет, - говорит она, - передайте ему, что мы. новороссийцы, его помним и
любим.
Ну, он, конечно, растрогался, хотя и выразил не-к°торое удивление тем, что она
его не узнала. А за267
тем сказал, что он и есть Леонид Ильич. Старушка ахнула, сослалась на темноту и
слабое зрение и поведала, что, несмотря на то что она сейчас уже пенсионерка,
она по-прежнему такая же боевая, а посему готова, как и раньше, в меру своих сил
помогать Леониду Ильичу... О том, что такого рода приключение якобы
действительно имело место, говорится в некоем рапорте службы охраны, сотрудники
которой, отыскав пропавшего генсека на набережной, и стали свидетелями этой
почти сказочной ночной встречи. Но по слухам, последствия ее оказались для
подслеповатой бабушки вполне реальными - она тут же получила новую квартиру.
Сам я склонен верить в правдивость этой удивительной истории хотя бы потому, что
слышал о трогательной душевной щедрости, с которой Леонид Ильич относился ко
всем своим друзьям и сослуживцам. Можно, конечно, расценивать это как своего
рода "кумовство", "протекционизм" и все такое прочее, но лично я такой точки
зрения не придерживаюсь. Дело в том, что мне довелось какое-то время спустя
увидеть семью Брежневых, так сказать, изнутри. Всякий раз, когда я, бывая на
брежневской даче, общался с членами его семьи, меня поражала отнюдь не показная
скромность и непритязательность этих людей. Надо было видеть, с каким увлечением
жена Брежнева Виктория Петровна самолично солила огурцы и капусту, за что над
ней постоянно подтрунивали Андрюша и Лешка... Что касается дочери Брежнева
Галины, она действительно всегда была женщиной увлекающейся, в какой-то степени
экстравагантной, любящей яркие впечатления, яркую жизнь. Но с ней мне довелось
общаться мало, в отличие от ее дочки Вики, которую я знал довольно хорошо и
которая в то время жила вместе с Леонидом Ильичом.
Однако обо всем этом - чуть позже. А пока что вернемся в Новороссийск 1974 года.
На второй день
после нашего приезда на местном стадионе состоялся замечательный концерт, в
котором выступали Эдик Хиль, Галя Ненашева, Клавдия Ивановна Щульженко, ну и,
естественно, я и моя первая жена Алла Абдалова (которая, кстати, на состоявшемся
вслед за этим банкете с большим успехом исполнила два старинных русских
романса). Я спел на стадионе "За того парня", "Не плачь, девчонка", "Королева" -
словом, все свои тогдашние хиты. Затем был дан большой банкет в ресторане
гостиницы "Бригантина", где за столами, поставленными буквой "П", располагалось
человек сорок приглашенных. Мы, скажем, сидели рядом с Александрой Пахмутовой,
Николаем Добронравовым и Клавдией Шульженко. Сидели и с нескрываемым волнением
ожидали появления в банкетном зале Леонида Ильича. Говорю о том своем волнении
без всякого смущения - что было, то было. Мне тогда было тридцать с лишним лет,
я понимал многое из того, что происходит в стране, я знал, что заграница живет
лучше нас и все тому подобное.
Но если все это имело отношение к существующей Системе, то никак не относилось к
отдельной личности. Леонид Ильич Брежнев был частичным продуктом этой Системы,
как и все мы тогда. Только теперь стало известно о том, как крепко его держал за
руки так называемый "ближний круг". Да и не только, кстати, его. Ведь предлагал
же наш премьер Алексей Николаевич Косыгин в 1978 году реформы с внедрением в
социализм каких-то элементов капитализма. Естественно, все это закончилось
ничем. А Брежнев был на своем высоком посту лишен и такой даже свободы маневра.
Никому, даже генсеку, не дано тогда было выйти за рамки Системы, которая,
несмотря на свой якобы "застойный" характер, была еще ох как сильна. Что из
того, что Режнев по природе был миролюбив, избегал лишний раз идти на конфликт?
Втянули же его в конце
концов в бессмысленную и никому не нужную афганскую войну, воспользовавшись его
болезнью...
Но тогда, в 1974 году, Брежнев выглядел еще весьма бодро и произвел на меня
самое выгодное впечатление. Он был, что называется, очарователен. Поначалу нам
сказали, что Леонид Ильич неважно себя чувствует после очередной поездки и вряд
ли спустится в банкетный зал, так что банкет будет вести Медунов. Но через
какое-то время Брежнев все же появился в зале ресторана. Мы все встали,
раздались аплодисменты. Леонид Ильич извинился перед собравшимися, так объяснив
причину своей задержки: "Вы знаете, дорогие друзья, устал я немножко за эти дни.
Я ведь встаю в семь утра, в восемь уже начинаю работать и ложусь спать в два
часа ночи. Не будете возражать, если сегодня мы все будем жить по режиму
Генерального секретаря и мой рабочий день продлится до двух ночи?" Все
засмеялись, захлопали в ладоши: "Конечно, с удовольствием!" И тогда он начал
говорить свой тост. Он говорил минут тридцать без всякой бумаги, и все это было
очень трогательно, очень толково, очень разумно и очень взвешенно. Он вспоминал
о войне, рассказывая о маршалах, генералах и рядовых солдатах с одинаковым ко
всем уважением, включая и своего тогдашнего денщика. В этом не было никакой
позы, нарочитости, пафоса, что мне, как человеку, избегающему всяческой
риторики, понравилось больше всего. И поэтому теперь, когда я слышу о том, что
Брежнев, дескать, не мог связать и двух слов, я знаю цену этим глупостям.
Да, что скрывать, впоследствии начались у него серьезные проблемы и со здоровьем
вообще, и с речью в частности. И он, прекрасно понимая это, не раз порывался
уйти по болезни в отставку, на покои. Так не отпустили же его все эти Сусловы,
подгорные и прочие, хватая его за руки и лицемерно причитая-"Ой, да куда же мы
без вас, дорогой наш Леонид
ДОльич? Пропадем ведь!" Им всем был выгоден та-кой генсек - больной, немощный,
почти не владеющий речью, - прикрываясь именем которого можно было что угодно
творить со страной, ведя ее к неминуемому развалу. Потому и держали они его "на
подсосе" до последнего часа жизни...
А Леонид Ильич, повторяю, в пору своего расцвета был совершенно нормальным
человеком. Потому тот наш официозный, по сути, банкет в его присутствии как-то
незаметно, сам по себе и преобразился в уютную дружескую вечеринку, где на время
забылись дистанции между чинами, званиями и должностями. Все веселились от души.
Что мы только там не пели в этот вечер вместе с Леонидом Ильичом, довольно верно
подпевавшим каждой песне, - и песни военных лет, и "Подмосковные вечера", и
"Забота у нас такая"... А некоторые известные песни он даже сам и запевал. На
рояле играла Александра Николаевна Пахмутова, что-то пел я, что-то Галя
Ненашева... Словом, вечер получился очаровательный.
И когда потом, во время горбачевской перестройки, сняли мемориальную доску с
дома, где жил Брежнев, я воспринял это как позор всей нашей нации. За что,
почему? Что такого безобразного и страшного он натворил с нашим народом? Могу
еще понять, почему убрали памятник Дзержинскому, это действительно
противоречивая фигура, но Брежнев... Давайте положим на чаши весов то, что было
сделано при Брежневе за восемнадцать лет его правления, и то, что сделано
правителями нынешней России за последние Десять лет. С одной стороны, Брежнев -
это свобода. Что бы там ни говорилось про "социалистический тоталитаризм", я в
те времена никогда не чувствовал себя сильно ущемленным. В любом случае я мог
уст-Раивать свою жизнь по своему усмотрению - куда пойти учиться, куда пойти
работать... Но если даже Меня тогда в каком-то смысле в чем-то и ущемляли,
разве сейчас, при сегодняшней демократии, я могу быть до конца уверенным в
завтрашнем дне, спокойным за себя и за своих близких? А говоря об экономическом
росте, не при Брежневе ли произошел у нас подъем сельского хозяйства? А успехи
во внешней политике, взять хотя бы его знаменитый договор с Америкой по ПРО? Ну
а по поводу состояния нашей армии тогда и сейчас даже и говорить не стоит... Что
же касается социальной сферы, люди, во всяком случае, в мусорных баках во
времена Брежнева не рылись.
Могут сказать: "Ну вам-то, Лев Валерьянович, грех жаловаться на нынешнюю
ситуацию - у вас и фирма, и доход, и уважение..." На это я отвечу: "Да, я живу
хорошо. Но я - не народ, я только часть народа, хотя художники и
должны так жить..." А что, при "режиме" Брежнева плохо жилось, скажем, поэту
Ошанину, режиссеру Михалкову или певцу Магомаеву? Да, не спорю, мы не жили
тогда, как жили многие художники на Западе. Не по карману было мне тогда иметь
свой особняк. Однако тогда не было и таких диких перекосов, когда один член
нашего общества имеет виллу на Канарах, а другой копается в помойке! Я ни в коем
случае не противник демократии, частной собственности и так далее, но я
категорически не приемлю проведенной у нас грабительской приватизации, когда
заводы и фабрики зачастую покупались на наворованные деньги.
Это, кстати, во многом и определяет мое отношение к прошлому, которое тоже ведь
не было столь уж безоблачным. Материальные проблемы "доставали" и таких людей, у
которых, казалось бы, все в этом смысле должно было быть благополучно. И вот
тому живой пример. На упомянутом мною банкете с участием Брежнева наша
легендарная певица, всенародная любимица Клавдия Ивановна Шульженко подошла к
помощнику Голикова и вручила ему пись272
' v
м0) в котором сетовала на то, что по достижении ею пенсионного возраста ей
назначили обычную, "рядовую" пенсию, соответствующую статусу обычной же
"рядовой" артистки. Но разве народную артистку СССР можно отнести к разряду
"рядовых"? Вопрос решился моментально, и уже чуть ли не на следующий день был
подписан указ о предоставлении Клавдии Ивановне персональной пенсии. Вообще же,
что касается не творческой сферы, в которой Клавдии Шульженко у нас долгое время
не было равных, а чисто житейской, личной, бытовой, тут, я думаю, знаменитой
певице мало бы кто мог позавидовать. То есть при всей ее поразительной
"артистической молодости", длящейся долгие годы, Клавдия Ивановна конечно же не
была счастливым человеком в личной, семейной жизни, и закат свой ей выпало
встретить в одиночестве. А что может быть печальнее одинокой старости?.. Слава
Богу еще, что ее соседкой по дому оказалась известная певица Ольга Воронец,
взявшая на себя часть забот по уходу за бывшей королевой советской эстрады. К
слову, подобную же горькую участь судьба уготовила и великой артистке Фаине
Раневской, о кончине которой, говорят, соседи узнали лишь спустя два дня...
Что же касается Леонида Ильича, я с ним встречался еще несколько раз то в
концертном зале, то в Доме приемов в Барвихе. А спустя какое-то время получил и
возможность бывать на его даче, где он жил вместе со своей внучкой Викторией и
ее мужем Геннадием Варакутой, с которым я был знаком. А произошло это так. В
1975 году я отправился в Киев на "Укртелефильм" сниматься в музыкальном фильме
"Ищу зарю" в качестве главного героя. В нем также снимался молоденький парниш-Ка
по имени Гена Варакута, исполнявший роль вто-Р°го плана. Мы с ним довольно
быстро подружились. Это был очень умный, симпатичный парень.
А так как съемки происходили на идущем по Днепру теплоходе и податься было
некуда, то мы с Ге-ной проводили много времени в разного рода дискуссиях и
беседах, бывало, что и под водочку. Там я ему и подкинул идею - пора, мол,
перебираться в Москву и поступать в какой-нибудь театральный вуз, где ему как
актеру можно будет в полной мере реализовать свои способности. Помню, все внушал
ему: "Ген, ты же сам видишь, что здесь у тебя нет никаких перспектив.
Начнешь учиться, отец у тебя - человек состоятельный, в правительстве работает,
авось без поддержки не оставит. Если будет надо, я сам тебе в Москве помогу чем
могу..." Сказано - сделано. После съемок двинули мы с ним в Москву. Гена идет
на консультацию, а через десять дней с блеском поступает в ГИТИС. Там, кстати,
он познакомился и с Володей Винокуром. А на третьем курсе - со студенткой
театроведческого факультета Викторией, любимой внучкой Брежнева. Впоследствии
они стали мужем и женой. Таким образом, мы с Володей стали бывать на даче
Брежневых, где в основном общались с супругой Леонида Ильича Викторией
Петровной, с истинно материнской заботой опекавшей молодоженов. Но сам Леонид
Ильич, врать не буду, ни разу за это время не вышел к столу, за которым все мы
отдавали должное кулинарному искусству Виктории Петровны. Конечно же там были,
помимо Вики, еще два внука Брежнева - Андрей и Леша. Обстановка была
самая уютная, люди они были очень милые и славные. Вот все, что я могу сказать.
ТРИ ВЕЛИКИХ
Три "Ф", как их часто в шутку называли друзья, - это, соответственно, Марк
Фрадкин, Ян Френкель и Оскар Фельцман, три наших замечательных композитора, во
многом определившие лицо современной отечественной песни. Чередование имен в
этом блистательном триумвирате можно в принципе и поменять, что никак не
отразится на сути дела. Ибо к каждому из них я питаю глубочайший пиетет - и к
ныне здравствующему Оскару Борисовичу, и к безвременно ушедшим от нас Марку
Григорьевичу и Яну Абрамовичу.
Но коль уже так сложилось, начну с Марка Фрадкина - великого мастера, еще при
жизни считавшегося классиком песенного жанра. И здесь непременно нужно воздать
должное популярному современному композитору, главе фирмы "Аре" Игорю Крутому,
который, честь ему за это и хвала, на проходившем в Витебске музыкальном
фестивале "Славянский ба-зар-99" организовал специальный вечер, посвящен-ньш
памяти Марка Григорьевича, который умел собирать вокруг себя талантливых людей и
отдавал им все тепло своей души. В собственном творчестве Фрадкин был своего
рода "однолюбом" - целиком посвятил себя служению Ее Величеству Песне. Он не
Разбрасывался, не превращал свою высокую профес275
сию в ремесло. Бывало, сочинял всего лишь две-три от силы - четыре песни в год.
Но зато какие это были песни: "Ночь коротка", "За фабричной заставой", "Течет
Волга", "За того парня", "И это добрая примета" и еще множество других, ставших,
по сути, шедеврами советской песенной лирики!
Как я уже неоднократно упоминал, в свое время вокруг его песни "За того парня"
разгорелись нешуточные страсти, когда Союз композиторов СССР отобрал ее для
исполнения на Международном фестивале эстрадной песни в Сопоте. Фрадкин
предполагал, что эту песню буду исполнять я. А фестивальная комиссия
Министерства культуры решила направить туда другого вокалиста. Вот тут-то Марк
Григорьевич и проявил свою недюжинную силу воли, категорически заявив, что,
ежели с его песней не поедет Лещенко, с ней не поедет никто. Ослушаться его не
посмели, в результате чего я и стал лауреатом фестиваля в Сойоте.
Само собой, после такого случая у нас с Марком Григорьевичем завязались самые
теплые отношения. Не было, пожалуй, ни одного его авторского концерта, на
который бы он не пригласил меня с исполнением его песен. А иногда приглашал
также и мою первую жену Аллу Абдалову, которую очень любил за тембр ее голоса.
Таким образом, я имел возможность наблюдать именитого маэстро в самые разные
моменты его жизни. И надо сказать, было на что посмотреть, ибо Марк Григорьевич
был удивительной, уникальной личностью.
Прежде всего, он был человеком так называемой старой закалки, то есть из породы
российской интеллигенции в чеховском понимании этого слова. Для Фрадкина было
чрезвычайно важно, как он одет. Он всегда носил безукоризненно сшитые костюмы, в
которых выглядел как прирожденный джентльмен. От него, кстати, я перенял манеру
носить вместо галстука шейный платок, что в те времена было
особым шиком. Когда я, к примеру, бываю приглашен на какую-то "демократическую"
тусовку, куда не пойдешь в галстуке, но неловко являться и в джинсовой куртке, я
в качестве компромисса выбираю шейный платок "а-ля Фрадкин". Кроме него, я знаю
лишь одного человека, отдающего предпочтение шейным платкам, - это конечно же
мой добрый приятель поэт Андрей Вознесенский. Щеголем Фрадкин был, можно
сказать, феерическим - ходил в неизменно светлого тона пиджаках непременно с
шейным платком и торчащим из кармашка уголком носового платка. И если, как это
часто бывает, хороший крой одежды призван сглаживать, скрывать недостатки
телосложения, то у Фрадкина все было наоборот - подчеркнуто стильный покрой его
костюмов лишь выявлял изящество и стройность его фигуры. У него была необычайно
мягкая походка и очень красивый тембр голоса, которым он мог заворожить кого
угодно. Что же касается его каллиграфического почерка, то меня это всякий раз
наводило на подозрение, уж не филолог ли он... А как он говорил! Если бы Фрадкин
не был музыкантом, из него бы, я думаю, вышел совершенно потрясающий оратор.
Причем к своим глубоким, умным, тонким, полным иронии и юмора публичным
выступлениям он никогда специально не готовился.
А с какой великолепной "небрежностью" он относился к своему композиторскому
творчеству!.. Его, допустим, спрашивают: "Говорят, вы написали что-то
новенькое?" А он рассеянно отвечает, словно о чем-то не очень значительном: "Да
вот написал тут одну песенку. Называется "Течет Волга" - и переводит разговор на
какую-то другую тему. Заинтригованный собеседник не унимается: "Покажи-Те"
пожалуйста, Богом молю". Тогда лишь Марк Григорьевич, пожав плечами, садится к
инструмен-ТУ и напевает своим великолепным баритоном: "Из-Далека долго течет
река Волга..." Слушатель ахает:
"Невероятно... превосходно..." А Фрадкин спокойно отвечает: "Вы так считаете? Я
рад, что вам понравилось". На чем разговор о его очередном песен-"] ном шедевре
обычно и заканчивается.
Очень интересно у нас с ним проходила работа над песней "За того парня".
Собственно, трактовка ее полностью принадлежала Фрадкину. Он мне сразу же заявил
в открытую, без обиняков:
- Лев, вы, надеюсь, понимаете, что песня эта - не совсем, так сказать,
фестивальная? Типичная балладная форма, песня-рассказ, построенная на
раздумчивой, негромкой интонации. Тем более, что и публика там будет не наша, не
русскоязычная. И чем же в таком случае вы собираетесь эту публику "брать"?
Я соглашаюсь:
- Да, Марк Григорьевич, сейчас у нас действительно все как-то слишком ровно
чередуется: куплет-припев, куплет-припев. Так эту песню исполняет в фильме
Кавалеров, в том же сдержанном, лирическом ключе ее поет Кобзон. Но что делать,
если здесь железно выстроен "квадрат"?
И тут вдруг Фрадкин хитро усмехается:
- А что, если мы его возьмем да и сломаем? - И объясняет, что и как нам нужно
сделать, чтобы в финале происходил внезапный эмоциональный выплеск, взрыв,
совершенно неожиданный для публики, настроенной на заведомо ровное течение
песни.
И замысел мастера оправдался блестяще. Когда я на концертной площадке в Сопоте
пропел всю песню до конца, пошел оркестровый проигрыш. После чего можно было бы
ожидать еще одного повторения припева, и на этом - все. Однако я повторил не
припев, а начало первого куплета. Точнее, первые его четыре строчки:
Я сегодня до зари встану, По широкому пройду полю. Что-то с памятью моей стало,
Все, что было не со мной, помню.
Именно на четвертой строчке и произошел задуманный нами "эмоциональный выплеск".
Графически это можно изобразить с помощью, скажем, нескольких восклицательных
знаков в конце фразы, ритм в ее начале как бы замедляется, а затем следует
взрывной силы голосовая атака:
Все, что было не со мно-о-ой, помню!!!
И на этом песня завершается.
Эффект неожиданности сработал на славу: этот финал действительно обрушился на
сопотскую публику и вызвал невероятную реакцию. "Вот тебе и баллада, песнярассказ..."
- думал я, глядя на неистово аплодирующий амфитеатр.
По правилам конкурса бисирование концертных номеров не разрешалось, так что
исполнить "За того парня" два раза подряд мне довелось лишь на завершающем
концерте лауреатов Сопота. Публика, впрочем, требовала и третьего исполнения, но
это в глазах устроителей фестиваля было уже чересчур. И потому, не имея
возможности спеть всю песню целиком, я еще раз повторил последний припев песни:
Я сегодня до зари встану, По широкому пройду полю, Что-то с памятью моей стало,
Все, что было не со мной, помню...
Это, собственно, и было тем, к чему мы с Фрадкиным стремились, - донести до
иноязычного слушателя смысл песни во всей ее обнаженной сути. Стоит ли говорить,
что львиной долей успеха в этом случае мы были обязаны блистательным стихам
поэта Роберта Рождественского.
Но с другой стороны, композиторско-исполнитель-ская трактовка - это еще не все.
Мало кто знает, что Для песни "За того парня" была сделана не одна, а несколько
аранжировок. Первую сделал Алексей Зубов, вторую - Борис Рычков, потом в работу
включился
В. Терлецкий, потом еще какой-то музыкант, не помню, к сожалению, его имени... И
лишь когда мы соединили все эти аранжировки воедино, у нас получилась
современная, динамичная, эмоциональная партитура. Такова цена успеха, за
который, как правило, приходится платить адским трудом. Казалось бы, что значит
какая-то высокая нота в конце песни? А вот поди ж ты ее сначала определи, эту
самую ноту...
Но что касается Марка Григорьевича, вы ни за что не разглядели бы за "сверкающим
фасадом" его изысканных нарядов и манер вечного труженика, неугомонного творца.
Таким уж он был создан - предпочитал, чтобы люди видели в нем прежде всего не
трудягу-музыканта, а комильфо самой высокой пробы. Ему, как истому аристократу
духа, страшно не хотелось признаваться в том, что за всеми его песенными
шедеврами стоит огромная черновая работа. Какой же барин будет делать "черную
работу"? К слову, в своих "аристократических притязаниях" Фрадкин был не одинок.
Так, скажем, Чайковский злился на Михаила Глинку, называя его дилетантом (пусть
даже и гениальным) как раз за то, что Глинка якобы в гораздо большей степени был
барином, чем профессиональным музыкантом, в силу чего и не реализовал свой дар
полностью. Но более всего, мн
...Закладка в соц.сетях
