Жанр: Мемуары
Апология памяти
.... А тут - настоящий кошмар... Но
с другой стороны, я помнил, что когда-то, в самом начале своего пути, я записал
песню Шаинского "Не плачь, девчонка" со второго же дубля и был собой очень
доволен. А потом, прослушивая запись, обратил внимание на то, что в одном месте
не совсем чисто пою такую-то ноту. Ну, песня и в таком виде пошла, конечно, в
жизнь, но я-то этим мучаюсь и по сей день...
А что касается записи "Соловьиной рощи", то Таня не позволила мне здесь ни одной
неверной интонации, не говоря уже о "нечистой" ноте. Но тем не менее я вышел
тогда из студии совершенно измочаленным и с одной-единственной мыслью в голове:
"Стоило ли так долго мучиться, чтобы записать еще одну никому не нужную песню?"
И вдруг спустя какое-то время до меня стали доходить слухи, что "Роща",
прозвучавшая в радиоэфире, начала пользоваться все возрастающим успехом у
слушателей. Я, грешным делом, в это не поверил. Но тут одна из наших девочекгримерш,
обычно очень иронично относившаяся к солистам из вокальной группы
Гостелерадио, делает неожидан340
ное заявление: "Знаешь, Лещенко, у тебя наконец-то появилась довольно приличная
песня. Она очень современная, модная, в стиле диско, и в то же время в ней есть
настоящая русская удаль, размах..." Ну, я чуть не упал от удивления.
Дальше - больше. И вот, наконец, становится ясно, что "Соловьиная роща" в
исполнении Льва Лещенко - одна из самых любимых песен нынешней молодежи. А сам
Лев Лещенко занимает в одном из журнальных рейтингов того времени верхнюю
строчку как лучший исполнитель (но не исполнитель какой-то конкретной песни, а
"исполнитель" в общем смысле). Вот тебе, думаю! Недаром мы тогда, оказывается,
так мучились! Надо ли говорить, насколько с этих пор возросло мое доверие к
Тухманову. И тут в 1975 году, то есть в юбилейный год тридцатилетия Победы,
подходит ко мне Адик:
- Лева, ты знаешь, есть тут у меня одна неплохая песня. Но ее почему-то не берут
на радио...
А рядом с ним стоит редактор радиостанции "Юность" Женя Широков, который
пытается втолковать Давиду, что нельзя эту песню про День Победы давать для
исполнения девушке. Оказывается, этой "девушкой" была не кто иная, как Таня Сашко.
Но худсовет радиостанции "Юность" все это категорически "зарубил", объявив,
что ни сама песня, ни ее исполнительница никуда не годятся. И тут же Женя
посоветовал Адику:
- Пусть эту песню попробует спеть Лева Лещенко. Он ведь у нас - певец как раз
гражданственно-лирического плана, обладает мягкой выразительностью...
Давид соглашается:
- Ладно, давай попробуем.
И вот где-то уже в апреле я разучиваю песню " День Победы", после чего уезжаю на
гастроли в Алма-Ату и исполняю ее впервые на публике. И вижу, что в зале
творится что-то невероятное - люди встают, сканди341
руют "Бис!", "Браво!", какой-то пожилой мужчина расплакался как ребенок и
выбежал из зала... Я понимаю, что "День Победы" произвел на них ошеломляющее
впечатление. Вывод один: "День Победы" Давида Тухманова на слова Владимира
Харитонова - не просто песня, это великая песня. В тот же вечер звоню Давиду в
Москву:
- Адик, если бы ты видел, как народ сегодня принимал "День Победы"! Это было
что-то потрясающее, в жизни еще такого не видел! Как только вернусь, немедленно
надо ее записать! Так что ты придержи ее пока для меня...
А Давид отвечает:
- Лев, да я-то в принципе не против. Но дело в том, что эту песню уже вроде как
отобрали для праздничного "Голубого огонька", где ее будет петь Сметанников.
Я говорю:
- Ну что поделаешь... Но все равно, когда приеду, я ее тут же запишу.
Одним словом, приезжаю я, записываю "День Победы", ее один раз прокручивают на
какой-то волне, но в центральный эфир не дают якобы по той причине, что премьера
ее должна состояться в "Голубом огоньке". Я, правда, эту передачу не смотрел, но
узнал, что после исполнения "Дня Победы" Леонидом Сметанниковым эту песню
"прикрыли" наглухо. Якобы в ней слишком много пафоса, дурного тона, и вообще все
это - "ряд примитивных строчек, положенных на какой-то современный фокстрот", то
есть здесь происходит явная дискредитация такой святой для нас темы, как Победа
в Великой Отечественной войне...
Ну, прикрыли так прикрыли, думаю. Петь ее в концертах это мне не помешает. И
исполняю ее каждый раз с сумасшедшим успехом. Тут наступает концерт по случаю
Дня милиции, который, как правило, транслируется на всю страну. И я контрабандой
342
"протаскиваю" "День Победы" в прямой эфир на этом самом концерте. На следующий
день все телевидение буквально завалено письмами телезрителей с просьбой еще раз
повторить эту песню в исполнении Лещенко. А через два месяца я исполняю "День
Победы" на "Песне года-75"...
После этого проходит года два, в течение которых мы записываем с Адиком еще две
его песни - "Женщины" и "Свадебные кони". И наконец, появляется в моем
исполнении третья прекрасная песня Тухманова - "Притяжение земли". Я считаю, что
Тухманов и Рождественский создали здесь не что иное, как гимн Космоса, гимн
Галактики и гимн планеты Земля одновременно. Думаю, что эта удивительная песня
актуальна и сегодня, спустя двадцать с лишним лет, и останется актуальной до тех
пор, пока будет существовать Земля. И если ее сейчас порой не слышно, то это не
ее вина, а наша. Что делать, если на Земле царят хаос, разброд, междоусобицы,
если люди забыли, что они - дети своей планеты?
Таким образом, я могу смело говорить, что Давид Тухманов написал для меня всего
три песни. Но какие!..
А еще я не могу не вспомнить моего друга по жизни, потрясающего поэта-песенника
Леонида Петровича Дербенева, с которым мы проводили довольно много времени,
общались семьями. С ним я всегда находил общий язык. Это был человек очень, так
сказать, "реальный", живой, остро чувствующий современность. О его едкости и
ироничности ходили легенды, он не выносил никакой бездарности в любой сфере
жизни. Но главное - он необычайно ценил свое рабочее время и никогда не тратил
его зря. Он говорил: "Все должно быть конкретно - вот это я пишу, это нужно. А
это я не пишу, это мне не нужно". То есть он все ставил на свои места. Вместе с
тем он был страшно ранимым
человеком. Будучи уже известнейшим и популярнейшим поэтом, песни на стихи
которого распевала вся страна, он постоянно натыкался на целую систему цензурных
запретов, возводимых для него редактурой Гостелерадио. Ему все время приходилось
слышать: "Нет, Леонид Петрович, эта песня в эфир не пойдет. Слова там у вас уж
больно такие..." - "Какие? - взвивался Дербенев. - Да вы хоть знаете, что я
написал? Слыхали вы то-то, и то-то, и то-то?" Но чинуша-редактор был
непробиваем, руководствуясь главной чиновничьей заповедью: "Как бы чего не
вышло".
Причина же подобного отношения к Дербеневу со стороны официоза была до предела
проста - не знаю почему, но такой популярнейший поэт, как Дербенев, так до конца
своих дней и не сподобился стать членом Союза писателей СССР, где, кстати,
подвизалось огромное количество литературных ничтожеств и бездарностей. Мало
того, он даже не был членом Союза журналистов. Поэтому, если он, скажем, работал
на пару с кем-то из наших корифеев - Фрадкиным, Фельцманом, Колмановским или
Бабаджаняном, - то корифеи своим авторитетом "пробивали" для него место в эфире.
Но когда он вступал в творческий союз со Славой Добрыниным или с Юрой Антоновым,
то всегда была трагедия, ибо и их самих, как "не членов" Союза композиторов, на
пушечный выстрел не подпускали к телерадиоэфиру. Поэтому, когда я брался
исполнять, скажем, песню Добрынина и Дербенева, мне доставалось уже сразу за них
обоих. Песни же были такие: "Напиши мне письмо", "Ни минуты покоя", "Где же ты
была" - все безусловные шлягеры, имевшие невероятный успех у моей концертной
публики. Или, допустим, такая блистательная вещь, как "Родная земля", написанная
ими специально для моего выступления в Сопоте...
Так что, если говорить о наших поэтах-песенниках, Леня конечно же был в числе
самых лучших из
них. Его перу принадлежат песни более чем к ста кинофильмам, среди которых
"Кавказская пленница", "Бриллиантовая рука", "31 июня". Что же касается его
суперпопулярного хита из фильма "Земля Санникова" - "Есть только миг между
прошлым и будущим, именно он называется жизнь", - то это, на мой, да и не только
на мой взгляд, гениальная поэзия в полном смысле этого слова.
Кино и эстрада, по сути, и были единственной отдушиной для Дербенева, ибо там
его никто не редактировал, в отличие от Гостелерадио, где нужно было проходить
сквозь жуткое редакторское сито. Естественно, его постоянно мучила эта дикая,
противоестественная ситуация, положение человека, хорошо знающего себе цену и
абсолютно не оцененного официозом. С другой стороны, с материальной точки зрения
ему было грех жаловаться на жизнь, деньги за повсеместное исполнение своих песен
он получал немалые и жил вполне обеспеченно, в полном комфорте. Но это, увы, не
прибавляло ему комфорта душевного. Не помогало даже такое его давнее увлечение,
как коллекционирование антиквариата. А одно время он даже увлекся собиранием
икон. Но это, вероятно, было связано еще и с тем, что в последние годы жизни
Леонид Петрович стал глубоко верующим человеком, бросил курить, выпивать. В то
же время у него начал заметно портиться характер. Первым, с кем он всерьез
разругался, был его ближайший друг и соавтор Слава Добрынин, вместе с которым
они написали невероятное количество шлягеров, заполонивших всю страну. На тот
момент они были самыми востребованными авторами на эстраде, так как открыли для
себя закон сочинения "коммерческой" музыкальной продукции в хорошем смысле этого
слова. Каждый исполнитель считал своим долгом спеть песню Добрынина-Дербенева,
так как ей всегда сопутствовал успех.
Что касается меня, то я записал где-то около двадцати песен на стихи Дербенева,
среди которых, кроме уже мной названных, хотелось бы особо выделить песню
Максима Дунаевского "Городские цветы". К слову, когда я делал ее аранжировку, я
сократил ее на один куплет. Миша Боярский, который также исполняет эту песню,
поет ее в, так сказать, "первоначальном" виде. Я же сделал свой акцент на
словах:
Как никто, понимаю я вас, Потому что, устав на бегу, Проклинал этот город я
тысячу раз, А покинуть вовек не смогу.
Мне кажется теперь, что эти строчки в какой-то степени передают ощущения самого
поэта, терзаемого противоречиями и так и не нашедшего из них выхода. ..
Конечно же жизнь тогдашней творческой элиты во многом, если не целиком,
определялась отношением к ней официальной власти. И как же доставалось в этом
плане бедному нашему Жене Мартынову!.. Как доставалось Юрию Антонову!..
Вот, скажем, Женя, который является композитором таких, не побоюсь этого слова,
песенных шедевров, как "Алексей, Алешенька, сынок...", "Яблони в цвету",
"Лебединая верность", "Отчий дом" и еще многих, многих других, - чем он был так
виноват перед официозом, что на его произведения постоянно накладывался запрет?
Может быть, дело было в его совершенно фантастическом, детском, наивном
восприятии жизни? Он словно бы смотрел на этот мир глазами какого-то "вечного"
семиклассника, так и не повзрослевшего четырнадцатилетнего подростка. Он
радовался всему, как ребенок, и хотел, чтобы эту радость разделяли с ним другие.
И он очень часто добивался своего - почти все сочиненные и исполненные им песни
пользовались поис346
'
тине головокружительным успехом. Он блестяще играл на рояле, так как был
профессиональным дипломированным музыкантом, а что касается вокала, тут он мог
дать фору многим известным певцам. Словом, одарен был Богом свыше всякой меры.
Но ему, как мне казалось, помимо этой его вечной детской восторженности и
наивности, сильно вредил в жизни его, увы, оставшийся неистребимым
провинциализм. Чувствовалось, что от своего провинциального прошлого ему уже не
избавиться. Хотя, может быть, именно это и делало его шарм неповторимым. У Жени
была очень миловидная внешность, очаровательная ямочка на подбородке... Но, как
ни парадоксально, именно эта его пресловутая ямочка и доставила ему немало
горьких минут. Когда, скажем, в верхах Гостелерадио порой планировались съемки
новой телепередачи с песнями Мартынова, заместительница Лапина Стелла Ивановна
Жданова почему-то, как правило, вычеркивала ее из плана со словами: "Боже мой,
ну сколько можно показывать на экране этого слащавого мальчика, типичного
купчика с ямочкой на подбородке!.." Хотя была она вроде бы человеком неглупым,
образованным, кажется, даже театроведом, а вот поди ж ты... Дикость же ситуации
заключалась в том, что эта высокопоставленная чиновница ставила свои личные
вкусы и пристрастия выше интересов и вкусов многомиллионной зрительской
аудитории, буквально обожавшей Женю. Словом, Женина ямочка являлась причиной
того, что послушные холуи-редакторы, зная "мнение" товарища Ждановой, беспощадно
вырезали выступления Жени из многих телерадиопрограмм. "Красавчиккупчик"
- и все тут.
Но не все, как выяснилось, женщины планеты разделяли лютую неприязнь
начальственной Стеллы Ивановны к симпатичным молодым мужчинам. Как-то,
оказавшись вместе на всемирной Универсиаде в Мексике, где Женя имел потрясающий
успех у ко347
манды наших спортсменов, мы с ним пошли прогуляться по городу. Подходит к нам
старушка очень интеллигентного вида и что-то спрашивает по-испански. Мы,
естественно, ответить ей не можем. Она повторяет свой вопрос по-английски. Мы,
увы, молчим опять. Затем, уже с помощью переводчика, объясняем, что мы -
русские, "совьетико". И вдруг она, совершенно неожиданно для всех нас, нежно
гладит Женю по щеке своей сухонькой ладошкой. Женя - в шоке, мы стоим выпучив
глаза: "Что сие значит?" А она гладит да приговаривает:
- Найс, найс...
Женя, отпрянув от нее, спрашивает:
- Что ей нужно? Что она сказала? Переводчик смеется:
- Ничего страшного, совсем даже наоборот... Просто ты очень понравился бабушке.
Вот она и восхищается - какое, дескать, у тебя красивое лицо!
Женя поворачивается к нам и с юмором говорит:
- Слыхали? Слыхали? Вы теперь Стелле Ивановне все это расскажите!..
Можно себе представить, что было с нами, его друзьями, когда мы узнали о смерти
Жени, которому и было всего-то сорок один год. Он умер от внезапного сердечного
приступа, упав в подъезде своего же дома. Пока его обнаружили, пока приехала
машина "Скорой помощи", прошло сорок минут, и Женю спасти не удалось. Если бы
его нашли чуть пораньше! Но видимо, такова была его судьба. Хотя, конечно,
трудно порой понять, почему так рано уходят из жизни самые лучшие, талантливые,
самые чистые из нас...
Много добрых слов хотелось бы сказать и о моем давнем друге и коллеге,
замечательном отечественном композиторе и исполнителе Юрии Антонове. Юра возник
на эстрадном небосклоне в 1970 году с одной из самых лучших своих песен "Не
умирай, любовь", возник как яркий метеор. Работал он тог348
да в совершенно прелестном, на мой взгляд, ленинградском вокальноинструментальном
ансамбле "Поющие гитары". Заявив о себе как об очень
интересном, самобытном композиторе, он создает вслед за этим массу
суперпопулярных хитов.
Я же как раз испытывал подлинный репертуарный голод. Хотелось каких-то новых,
свежих, нетрадиционных интонаций и мелодий. Такого рода музыку и сочиняли тогда
совсем еще молодые, двадцатилетние композиторы - Юра Антонов, Слава Добрынин,
Женя Мартынов...
Юра жадно впитывал в себя все новое, что появлялось тогда в мировой эстрадной
музыке, воплощая затем в своих неповторимых песнях. Я, помню, очень хотел с
ним познакомиться и взять у него что-нибудь для исполнения. Когда такой случай
представился, Юра дал свое согласие, но предупредил: "На Гостелерадио мою музыку
не записывают, на фирме "Мелодия" - тоже. Но у меня есть возможность записать
три мои песни в Минске, в моем родном городе. Тебя там, как звезду первой
величины, примут с распростертыми объятиями. Я имею в виду радио Белоруссии, где
есть замечательный оркестр Райского, а также вполне приличная звукостудия". Мы
купили за свой счет билеты и поехали в Минск. Чтобы мне не мыкаться по
гостиницам, Юра предложил остановиться на три дня у его родителей, совершенно
очаровательных людей. Приняли они меня как нельзя лучше, и мы могли полностью
отдаться работе, в результате чего в моем репертуаре появились такие песни
Антонова, как "Если выйдешь ты мне навстречу" и "Рыжее лето" (песня, написанная,
к слову, на стихи Леонида Дербенева). Но, как мы и опасались, ни одна из них не
прозвучала потом по
радио.
И вот однажды, набравшись смелости, я привел Юру прямо в кабинет главного
музыкального редактора Гостелерадио Нины Нарцесовны. Юра сел к
роялю и показал ей несколько своих песен. Но у людей, заправлявших тогда
музыкальной эстрадой, на все имелись отговорки. Так вышло и на этот раз. Нина
Нарцесовна определила с ходу, что музыка Антонова несамостоятельна, вторична и
потому для всесоюзного эфира никакой ценности не представляет. Я попросил Юру
подождать за дверью и спросил: "Скажите, как вы можете так пренебрежительно
отзываться о человеке, песни которого поет вся наша молодежь?" Нина Нарцесовна
помялась и промямлила, что она в принципе ничего против Антонова не имеет, что
мы можем с ним записать несколько песен, показать их ей, а она потом посмотрит,
давать их в эфир или нет...
После этого я, помню, записал песню Юры Антонова "Зеркало", но прошло лет десять
или пятнадцать, прежде чем Юра сам спел ее заново в новой записи. Я же выступал
с ней исключительно в концертах. Записал я также его чудесную песню "Маки" на
стихи Григория Поженяна. И поскольку она относилась к военной тематике, ее
приняли на Гостелерадио. Но Юра, повторяю, смог полностью реализовать как свой
композиторский, так и исполнительский дар только после того, как рухнула
Система. Точнее даже, не сама Система, а процветавшее в ее недрах трусливое
чиновничество, пугавшееся всего нового и озабоченное одной лишь мыслью - как бы
не потерять свое теплое местечко.
А сколько крови попортили тем же Добрынину, Антонову, Дербеневу, Шаферану и
многим другим зачастую далеко не столь одаренные, как они, члены всевозможных
Союзов, композиторских и писательских! Единственное, в чем можно было отдать
должное этому, по выражению Вознесенского, "клубку литтарантулов", - это
объединяющий их дух корпоративности. Здесь им не было равных. Естественно, что
руководствовались они при этом вовсе не высокими творческими или моральными
принципами, а простой грубой корыстью. Пустить в свою "кормушку" явно
талантливых авторов означало для них рисковать своим собственным жирным куском.
Но зависть и подсиживание в творческой среде - настолько естественная вещь, что
это даже не требует комментариев. А учитывая вспыльчивый характер Антонова,
который, если ему что-то не по нутру, может и послать куда подальше, легко
представить, каково ему приходилось в те благословенные времена. И я очень рад
тому, что теперь, когда к нему пришло настоящее признание, мы с Юрой остались
добрыми друзьями. Кстати, то, что я когда-то был практически единственным
человеком, пытавшимся пробить бюрократическую стену ради Юры, дает мне все
основания называть это своей "апологией", то есть попыткой защитить талантливого
человека от несправедливости и произвола властей предержащих...
В подобного же рода "апологии" в свое время нуждался и такой ныне известный
музыкант и певец, как Андрей Никольский. Подойдя ко мне как-то на фирме
"Мелодия", он подарил мне две кассеты со своими песнями и оставил телефон. Я
позвонил ему буквально через пару дней: "Анд-рюша, я, видимо, запишу целый диск
с вашими песнями". Мне так понравились песни Андрея, что я принял активное
участие в его дальнейшей творческой судьбе. И на концерте, посвященном моему
пятидесятилетнему юбилею, предложил Людмиле Чурсиной и Ирине Мирошниченко
составить трио и исполнить песню Андрея "Ах, как жаль". Но Люся по каким-то
причинам отказалась, в результате чего и родился наш с Ирой дуэт. Своего рода
творческий союз возник и у Андрея с Ириной, благодаря чему она стала
исполнительницей многих его песен. Затем я познакомил Никольского с совсем еще
молодым Филиппом Киркоровым, кото351
рый вскоре включил в свой репертуар великолепную песню на музыку и слова Андрея
"Я поднимаю свой бокал". До сих пор украшают и мой собственный репертуар такие
его песни, как "Подождите, вы уходите", "Тройка серых лошадей", "Как скучаю по
тебе, милая, хорошая" и "Славянский базар". Наиболее успешно, на мой взгляд,
Андрей работает в русле той фольклорно-жанровой городской песни, того
"городского романса", образцы которой донесли до нас Алексей Дмитриевич и
Александр Вертинский...
Что касается Филиппа Киркорова, то на моих глазах прошло не только его
становление в качестве крупнейшей звезды отечественной эстрады, а, можно
сказать, все его детство. Да что там детство, коли знал его родителей еще в ту
пору, когда они были даже не женаты! Дело в том, что я поступил в ГИТИС в том
самом году, когда будущий отец Филиппа - певец из Болгарии Бедрос Киркоров -
учился там на пятом курсе. Иногда к нему заходила совершенно очаровательная
девушка такой красоты, что мы все сбегались полюбоваться на нее, как на какое-то
чудо. Бедрос тогда уже начинал выступать в Москонцерте, где наибольшей
популярностью пользовался его хит на итальянском языке "Луна и море". Мы с ним
тогда не были особо близкими друзьями, тем более что он был иностранцем, что в
те времена придавало ему в наших глазах особенный шарм. А тут еще рядом с ним
такая красивая женщина... Потом они поженились, и через какое-то время у них
родился Филипп. Младенцем я его, правда, не помню, но уже в возрасте трехчетырех
лет он стал появляться со своими родителями практически на всех наших
концертах. А потом, по прошествии нескольких лет, юный Филя вышел на эстраду уже
в качестве начинающего певца. В тот же вечер подходит ко мне его мама: - Ну,
Левочка, как тебе мой сын?
- Ты знаешь, - говорю, - по-моему, очень талантливый мальчик. Но думаю, ему
совсем не помешало бы заняться спортом, физкультурой, а конкретно - своей
пластикой. Уж очень он какой-то неуклюжий, неловкий...
Она смеется:
- Ты слишком много от него хочешь, он ведь еще совсем ребенок, только что
закончил Училище имени Гнесиных.
Филипп, надо сказать, очень ярко стартовал, и тому есть объяснение - он с самых
малых лет благодаря своему отцу варился в самой гуще артистической кухни. А
затем его папа очень мудро указал ему прямую дорогу в Театр-студию Аллы
Борисовны Пугачевой.
В то время было модно создавать театры, в результате чего появились Театр
Пугачевой, Театр Хазанова, Театр Винокура, Театр Лещенко... Так что Филипп сразу
же нашел себе место в эстрадном мире, где Алла Борисовна взяла его под свое
крыло. Но невероятно стремительной артистической карьерой Филипп конечно же в
огромной степени обязан себе самому. Такую потрясающую работоспособность,
неодолимую тягу к профессионализму, жажду покорения все новых и новых творческих
высот не часто встретишь у молодых людей, мечтающих о восхождении на эстрадный
Олимп.
Но лично меня в Филиппе поражает даже не это, а присущая ему душевная тонкость,
человечность, неизменно доброе, уважительное отношение к окружающим. Помню, как
меня приятно удивило то, что Филя, прервав свои успешные гастроли, приехал в
Москву, чтобы принять участие в концерте по поводу моего пятидесятилетнего
юбилея. Был у меня в этом концерте эпизод "Родители и дети", когда я должен был
приглашать на сцену Володю Преснякова-старшего с Володей Пресняковым-младшим,
Юру Мали-кова с Димой Маликовым, Иосифа Кобзона с Андреем
Кобзоном и Бедроса Киркорова с Филиппом Кирко-ровым. Все они исполняли для меня
свои шлягеры в; качестве юбилейного подарка. Так что Филипп на-j глядно
опровергает в моих глазах расхожее мнение oi том, что в мире эстрады нет места
нормальным чело-] веческим чувствам и добрым взаимоотношениям. Самое же
замечательное, что и Володя, и Андрей, и Дима, и Филипп зовут меня просто
"Лева", а не, допустим, "дядя Лева" или "Лев Валерьянович", и мне это очень даже
нравится!
Вспоминается один очень трогательный момент, связанный с Филиппом, когда мы с
ним, будучи на гастролях в Иерусалиме, заглянули в обувную лавку. И вдруг Филя
совершенно неожиданно для меня заявляет, снимая с полки модные кожаные сандалии:
- Левочка, можно мне сделать тебе маленький подарок?
А дело было в том, что мы прилетели в жаркий Израиль из пасмурной, холодной
Москвы, и теперь наша обувь явно не соответствовала здешнему климату.
Я говорю:
- Филя, прекрати. Ты что? А он:
- Ну пожалуйста, позволь мне это!
И тут же платит тридцать или сорок шекелей за эти самые сандалии, которые с
сияющим лицом вручает мне. Надо ли говорить, как тепло у меня стало на сердце от
этого доброго, чисто дружеского жеста человека, которого я знаю чуть ли не с
пеленок?
Жаль, что объем данной книги не позволяет рассказать обо всех тех хороших,
дорогих мне людях, с которыми мною пройдено рука об руку немало жизненных дорог.
Говорить о них вскользь, походя, в рамках короткого эссе - значит вообще ничего
о них не сказать. Но тем не менее я не могу сейчас не упомянуть о трех моих
замечательных
подругах, ставших для меня настоящими образцами женственности, красоты и
жизненной энергии во всем, что касается нашей нелегкой артистической профессии.
Я говорю о Лайме Вайкуле, Надежде Бабкиной и Ирине Аллегровой. Все они - великие
труженицы эстрады, и все абсолютно не похожи друг на друга в жанровом плане.
Что касается Лаймы, то она прошла огромный путь, начиная с ресторанного варьете
и заканчивая истинным классическим эстрадным шоу. О ее дружелюбии и
доброжелательности вся наша актерская братия знает не понаслышке. Скажем, нас с
Володей Винокуром Лайма воспринимает как двух братьев, "братанов", как она нас
часто называет. Ар
...Закладка в соц.сетях
