Жанр: Мемуары
Апология памяти
...в центре Москвы обходится недешево. А куда деваться?
Людей где-то принять надо? А телефоны? А факс? Сотни звонков в день, переговоры,
встречи и так далее... Но я ведь все-таки по сути, по характеру не менеджерадминистратор!
Я - певец, артист! Об одном только мечтаю - песни петь! Но вот,
увы...
36
А ведь наше артистическое, певческое поколение еще в тираж не вышло. Взять, к
примеру, того же Муслима Ма-гомаева. Видели бы вы, как принимал его народ на
Севере в Усинске, куда он ездил на гастроли от нашего "Музыкального агентства"!
Я ведь чем живу? Устраиваю концерты, праздники, фестивали... Так вот, нефтяники
пришли от Муслима в такой восторг, что чуть не разнесли на куски свой местный
Дом культуры! Цветами с ног до головы засыпали, и где они их там только
достали...
Поэтому сильно ошибаются те, кто думают, что, закармливая до отвала молодежь
этой современной попсовой чепухой, они манипулируют молодыми. Это молодежь ими
манипулирует, не имея никаких вкусовых ориентиров в области музыкальной эстрады.
В этом смысле нынешнее поколение пятнадцатилетних мы уже потеряли. Каналы,
подобные МузТУ, делают свое черное дело. Но когда у молодого человека разорваны
все связи с общечеловеческой культурой, с накопленными в ней богатствами, не
ждите, что из него вырастет духовно богатая личность. Первый признак тотальной
обезлички общества - неуважение к своим кумирам. Попробовал бы кто-нибудь
покуситься на Фрэнка Синатру или Элвиса Пресли, представлявших в глазах
американцев их национальное достояние! Или, скажем, что бы сделали французы с
теми, кто вознамерился бы растоптать Эдит Пиаф, Жильбера Беко или Шарля
Азнавура?.. А у нас - умер знаменитый артист, и тут же его забыли! Но может
быть, много хуже, когда забывают еще при жизни. Кто сегодня вспомнит таких
кумиров публики, как Георг Отс, Валерий Ободзинский, Глеб Романов? Голос певца -
это главный выразитель своего времени. Весь народ не может хором петь, вот и
поет за него кто-то один. Ведь что такое песня? Это отражение целой эпохи.
Взять, скажем, 1930-е годы. Можно их представить без песен "Три танкиста",
"Москва майская"? А что такое 1940-е, предвоенные, без легендарной блантеровской
"Катюши"? А 1970-е без песни "За того парня"? Невольно вспоминается знаменитая
троица, "Три Ф", как их порой называли, - Оскар Фельцман, Ян Френкель, Марк
Фрадкин. А Борис Мокро-усов, Эдуард Колмановский, Микаэл Таривердиев, Вано
Мурадели, Арно Бабаджанян? А такие глыбы, как Исаак Дунаевский, Василий
Соловьев-Седой? И такое невероятное число талантов на единицу времени имеет, на
мой взгляд, свое объяснение. Ведь начиная с 1940-х годов по 2000-й Наша страна
переживает пик исторической активности -
взять хотя бы дистанцию от первой ракеты до корабля "Восток". Грандиозное время,
в которое нам выпало счастье жить...
В то же время меня удивляют царящие повсеместно разговоры об отсутствии у нас
некоей "единой идеологической тенденции". А чего ее искать, когда она лежит, по
сути, на поверхности? Возьмем, допустим, ту же Грецию, подарившую миру искусство
во всех его видах - от музыки до театра. Там у них национальная идеология народа
заключена в "бузуки". Садятся вечерком в зале три-четыре тысячи человек и поют
песни. Вся Греция все вечера напролет поет песни! Иногда исполняется по сто, сто
пятьдесят песен за вечер. Причем все знают их слова. Вначале появляются два
певца и начинают, так сказать, "разогрев" публики. Танцуют, входят в раж, порой
уже не разбирая, где приходится плясать - на земле или уже на столе. Ну,
например, если переиначить на наш лад, запевала заводит: "Как много девушек
хороших..." А зал ему вторит: "Как много ласковых имен, но лишь одно из них
тревожит, унося покой и сон..." И тут опять подхватывает он: "Когда влюблен..."
И так - до бесконечности. Просто не верится, что каждый житель Греции знает
наизусть несколько десятков своих греческих песен! Вот вам и единение, и
патриотизм, и любовь к Родине в самом что ни на есть прямом выражении.
Но самое главное, что ведь и у нас было нечто подобное не в таком уж и далеком
прошлом! Стоит только вспомнить, как объединяла всю страну гениальная мелодия
"Подмосковных вечеров" Соловьева-Седого. По существу, эта великая песня являлась
как бы визитной карточкой, неофициальным гимном нашего государства...
Но песня - это, разумеется, далеко не все. Есть еще одно средство от
разобщенности народа, разрушения идеологии. И имя ему - спорт, точнее, массовое
физкультурное движение. Разговариваю как-то с председателем Спорткомитета,
пытаюсь ему внушить: "У тебя открывается шанс как у функционера - возроди
движение БГТО, ГТО!" В мое время все мы сдавали эти спортивные комплексы - "Будь
готов к труду и обороне", "Готов к труду и обороне". Готов быть патриотом России
в конечном счете. Хочешь, к примеру, поступить в Милицейскую академию, будь
добр, сдай "главные" экзамены - кросс три километра, двенадцать раз подтянуться
на перекладине... Конкурс - огромный, по пятнадцать-двадцать человек на место. А
почему бы такие же правила не ввести во всех других вузах страны? Хочешь
быть экономистом, менеджером, переводчиком - будь добр, сдай физкультурный
минимум! Ну, об артистах я вообще умолчу, для них-то спорт - святое дело. А что
мы имеем сейчас? Обкуренная, исколотая молодежь, на которую всем наплевать. И
попробуйте вы потом, когда они станут взрослыми, втолковать им что-нибудь о
"национальной идеологии" ¦•¦ Хотя рецепт "лечения" от этого безумно прост -
всего лишь музыка и спорт!
Зачем, спрашивается, изъяли из начальных классов школы уроки пения? Кому они
мешали? Сидит весь класс и распевает хорошие песни. Не хотите песен Пахмутовой,
вас никто не заставляет, пойте песни Земфиры, Шевчука (хотя, конечно, в хоровом
исполнении их представить трудно)... Но все равно, есть песенная классика, пусть
уши детей с самых ранних лет привыкают к гармонии.
Вот, казалось бы, Америка, родина рок-н-ролла. И что же? В каждой их школе -
свой симфонический оркестр, своя спортивная команда. Отсюда такой дух
корпоративности, какой нам и не снился: "А мой хор лучше, а моя команда -
лучшая, а мой город - лучший, а моя страна - лучшая в мире! America the best!"
Над каждым домом - звездно-полосатый флаг.
Правда, и у нас есть такого рода прецеденты. Скажем, мой сосед по даче каждое
утро регулярно поднимает наш российский триколор. Приучает своих детей к
уважительному отношению к национальному флагу. А где вы, действительно, еще
увидите российский флаг? Вот у меня, допустим, здесь в офисе пет нашего флага. А
должен бы стоять! Обязательно займусь этим вопросом. Патриотизм и свобода -
вовсе не исключающие друг друга понятия. И когда теперь некоторые говорят, что я
прославлял в своем творчестве советский строй, то они забывают, что
гражданственность, чувство любви, уважения к Родине от рождения не даются. Они
воспитываются, привносятся извне. И дай-то Бог, чтобы эти идеи не внушались, не
вбивались в человека посредством кнута, а проходили золотой нитью в национальном
отечественном искусстве! Вот почему я гордился и горжусь тем, что эти чувства,
эти идеи я воплощал своими песнями.
И в завершение этой действительно непростой темы мне °ы хотелось вновь вернуться
к личности живого классика нашей песенной эстрады - Давида Федоровича Тухманова.
Ибо то, над чем я сейчас активно работаю, произойдет еЩе до выхода в свет
этой книги. А именно - я принимаю Участие в организации праздничного концерта в
Государ39
ственном центральном концертном зале'"Россия" в честь шестидесятилетия
Тухманова. К слову, надеюсь, что на этот раз государство не обойдет
замечательного мастера отечественной песни своим вниманием хотя бы в моральном
смысле, не говоря уже о материальном... Что меня побудило вплотную заняться этим
проектом? А кто тогда, если не я? Сам-то ведь он не в состоянии проделать такую
работу, поднять такой концерт! Значит, надо искать спонсоров, а возможно, и
вложить в это и кое-что от себя. А цены нынче, знаете, серьезные. За
производство телеверсии концерта телевидение требует столько-то. За аренду зала
надо выложить столько-то. Живой оркестр обойдется во столько-то. Декорации
потребуют столько же. Да еще реклама накрутит свое. Вот и выходит, что для
проведения юбилейного концерта необходимо наскрести по сусекам определенную
сумму. Да, разумеется, будут продаваться входные билеты. Но дай-то Бог, если мы
этим покроем хотя бы треть всех наших расходов! То есть в любом случае остаемся
в дефиците. Но что делать? Кто сегодня в России пойдет на какие-либо расходы,
если не будет уверен в их возмещении? Это не благотворительность, не
филантропия, не меценатство. Это - моя личная благодарность за все то, чем я
обязан ему в своей жизни. Конечно, при хождении по спонсорам приходится
покланяться, погнуть лишний раз спину. Но все мои внутренние комплексы по этому
поводу несколько смиряются осознанием того, что я прошу не для себя, а для
своего старого друга.
Сам же я категорически никогда и ничего у сильных мира сего не прошу. Во всяком
случае, стараюсь не просить. При этом я обычно вспоминаю анекдот про грузина,
оказавшегося в купе наедине с красивой девушкой. Грузин не сводит с нее глаз. Он
просто-таки испепеляет ее своим горящим взглядом! Девушка от неловкости не
знает, чем заняться, куда податься. А у него - глаза уже из орбит, кровью
налились. Наконец она не выдерживает: "Молодой человек, может быть, вам чтонибудь
нужно?" А он мрачно отвечает: "Для меня просить - хуже нэт!" На этом мне
бы и хотелось завершить первую интродукцию, где в общей форме обрисован круг
всех вопросов, затрагиваемых в этой книге.
Я НАЧИНАЮ ПЕТЬ
Если говорить по большому счету, то моя, так сказать, вокальная карьера началась
еще во втором классе средней школы, когда я жил в Сокольниках. К тому времени, в
1950 году, у меня прорезался высокий чистый дискант, и потому при наличии
хорошего слуха меня приняли в школьный хор. Хотя, что любопытно, уроки пения
тогда практиковались уже с первого класса школы, что я считаю весьма похвальным
начинанием. Жаль, что сейчас такого нет... Я же в тот момент благодаря своему
деду имел довольно неплохое для ребенка музыкальное воспитание. Любимым занятием
деда была, как я уже говорил, игра на скрипке. И с тех самых пор, как мне
исполнилось четыре года, он приобщал меня к музыке, к пению. Помню, как мы с ним
распевали на два голоса "Нелюдимо наше море, день и ночь шумит оно...". Дед пел
под Максима Михайлова, а я, соответственно, под Ивана Козловского, был тогда
такой знаменитый вокальный дуэт. И когда мне в нашем с дедом дуэте удавалось
удержать мелодическую линию первого голоса, дед, певший вторым голосом, был в
неописуемом восторге. То есть где-то к пяти годам от роду я уже начал понимать,
что у меня есть голос, слух, что я умею петь.
С тех самых пор я, собственно, и начал зарабатывать свои первые дивиденды в виде
пряников, конфет и так далее посредством пения. Скажем, в Богородском, где
служил мой отец, военные часто ставили меня на сундук и просили: "Спой, Лева,
спой". А так как я каждое утро слышал по радио Гимн Советского Союза, я поневоле
заучил его слова, не понимая при этом их смысла, и бодро исполнял его под
аплодисменты собравшихся.
Самым темным местом Гимна для меня, помню, было словосочетание "Да здравствует
созданный волей народов...". Дело в том, что концовка слова "здравствует",
сливаясь с началом слова "созданный", образовывала некое "яйцо" (если
прислушаться к соединению "...ет со...", то так оно действительно и есть). И
потому я пел в святой уверенности, что эта песня - про яйцо! Да и какая была мне
разница, о чем петь, когда меня за это задаривали всяческими сладостями.
Так вот, а когда я во втором классе начал петь в школьном хоре, наша
руководительница Людмила Андрониковна спустя какое-то время повезла меня для
показа в знаменитый Детский хор под руководством Владислава Соколова. Он меня
послушал и сказал: "У мальчика хороший голос, но он не дотягивает некоторые
ноты... И кстати, к нам ему еще рановато. Приезжайте через год, мы его возьмем".
Но потом уже возить меня туда было некому, так это ничем и не кончилось.
Начиная с третьего класса я стал ходить в пионерский хор в Сокольниках, которым
руководил Анатолий Чмырев. Это был очень известный тогда коллектив - Детский хор
Сокольнического Дома пионеров. С этим хором я впервые в жизни приехал, помню,
выступать на радио. Радиокомитет находится на улице Горького, где-то напротив
Центрального телеграфа. А так как я был сыном военного и почти все свободное
время проводил в воинской части, то мои
карманы были вечно набиты всяческой армейской атрибутикой - пряжками, значками,
гильзами... И вот однажды я, приехав на радио, во время репетиции ни с того ни с
сего засунул себе в рот гильзу и стал ее сосать, как леденец. Чмырев, увидев
это, вытащил ее у меня изо рта пальцем и пригрозил, что, если еще раз такое
повторится, выгонит меня из хора. Но я как-то особо не расстроился.
Я вообще был с самого детства человеком всеядным. Помимо школы и хора, я
занимался еще и в кружке духовой музыки, играл на альте. Начиная с третьего
класса стал ходить в бассейн заниматься плаванием. Словом, готов был идти куда
угодно, только бы не сидеть дома. И конечно же я и думать тогда не мог, что
пение когда-нибудь станет главным делом моей жизни.
А пока все шло своим чередом. Запись на радио с пионерским хором стала для меня
уже в какой-то степени делом привычным. Помню, я запевал песню, в которой были
такие слова:
Пионерский строй веселый По команде "Смирно!" замер, И торжественно выносят
Знаменосцы наше знамя!
А дали ее мне запевать потому, что у меня был высокий звонкий альт.
Потом я как-то летом поехал в пионерлагерь, находившийся в Тарусе, где в
местном, простите за невольный каламбур, "лагерном" хоре мне было поручено
запевать песню, которая уже тогда в определенной степени сумела выразить мое
отношение к теме войны и вообще к солдатской, военной тематике. Кажется, это
была песня Соловьева-Седого:
Солнце скрылось за горою,
Затуманились речные перекаты,
И дорогою степною
Шли домой с войны советские солдаты...
Я пел ее, как сейчас помню, настолько звонко и пронзительно, что взрослые,
составлявшие здесь немалую часть собравшейся публики, только диву давались: "И
откуда такое в мальчонке?" Моя сестра потом рассказывала, что девочек из ее
отряда так растрогала эта песня, что у них на глазах даже слезы выступили. "Все,
Левка, будешь ты певцом!"
К тому же периоду относится и еще одно мое воспоминание, которое и посейчас
кажется мне чем-то нереальным, словно бы все это было не со мной. А именно - у
меня завязались довольно теплые (уж и не знаю, как их назвать) отношения с
взрослой девушкой - физруком всего пионерлагеря. Было ей тогда лет двадцать, в
то время как мне только-только исполнилось десять. Так вот, после того как я
спел про речные перекаты, эта самая девушка вдруг прониклась ко мне такими
горячими чувствами, что буквально не отходила от меня ни на шаг. Мы с ней часто
гуляли в окрестностях лагеря, ходили по грибы, она меня заботливо укладывала
спать... Словом, стала для меня как бы второй мамой. Может быть, потому еще, что
она знала о том, что я рано лишился матери, а может, на нее произвели
впечатление мои вокальные способности. Не знаю, врать не буду. Но ощущение
исходящего от нее женского тепла я помню до сих пор...
В четвертом же классе мне пришлось оставить пионерский хор, так как мы переехали
из Сокольников на "Войковскую", и мне нужно было ездить на репетиции на метро с
пересадками. Мне выдавались деньги на дорогу и школьный обед, так что на
лакомства типа мороженого их, естественно, не хватало. И тогда мне пришла в
голову блестящая идея. Дело в том, что в Сокольниках находилась школа для
глухонемых детей, которых в метро пропускали бесплатно. Это наблюдение и
побудило меня пустить в ход свои актерские таланты. Подходя к турникету метро, я
начинал заранее корчить какие-то
немыслимые гримасы, всем своим видом показывая, что я - глухонемой. Меня
пропускали, жалостливо покачивая головой. Но продолжалось это все не долго, так
как меня застукали соседи, о чем и доложили моему отцу. Отец рассердился: "Ты
чего иди-отничаешь, нас всех позоришь? Мало денег тебе выдают?.."
Ну а когда я стал учиться уже в шестом классе, хоровые занятия прекратились както
сами собой, так как в новой школе на "Войковской" никаких певческих
коллективов не было. В школе имени Зои Космодемьянской был лишь один кружок
такого рода - театральный. Естественно, я начал посещать его. Но так как там
участвовали в основном старшеклассники, а я все еще был малявкой, отношения у
нас с ними как-то не сложились.
А пением я бросил заниматься еще и потому, что у меня, как это и положено в
подростковом возрасте, началась ломка голоса, мутация. Зато начал активно
заниматься спортом, играл в баскетбол за московское "Динамо", сначала в детской,
потом в юношеской группе. Кроме того, увлекался еще и настольным теннисом, и
волейболом, и футболом, и гандболом, и на лыжах бегал. Словом, сам теперь
удивляюсь, как меня тогда на это все хватало. И если бы не случившееся со мной в
десятом классе несчастье, то, вполне возможно, вся моя жизнь сложилась бы как-то
иначе. Скажем, потекла бы в спортивное русло. И вместо певца Льва Лещенко на
свет появился бы, допустим, баскетболист Лев Лещенко...
Но случилось так, что на одном из уроков физкультуры, делая гимнастическое
упражнение на кольцах, а именно "разножку", я перекрутил сальто и врезался в мат
головой, в результате чего произошло ущемление позвоночного нерва. Подняться сам
я уже не смог. Меня тут же отвезли в клинику Склифосовского и поначалу поставили
диагноз "пе-Релом шейного позвонка", к чему были все основа45
ния, так как у меня полностью отнялись руки и ноги. Ноги, слава Богу, через тричетыре
часа отошли, я их стал ощущать, а вот руки не работали в течение целых
десяти дней.
Что это такое - быть парализованным, обезноженным в семнадцать юношеских лет,
когда ты строишь в мечтах воздушные замки один выше другого, - я запомнил на всю
жизнь! О чем только не передумал в первые дни, уставясь невидящими глазами в
белый потолок больничной палаты. Было, правда, нечто, что внушало мне надежду на
выздоровление, а именно - адская боль в руках, когда им передавалась какая-либо
внешняя вибрация, например от захлопнувшейся двери. Малейшее сотрясение
порождало дикие мучения. Но это же и означало, что руки начинают постепенно
отходить. К тому же мне нанесли в палату такое множество всяких вкусных вещей,
что я то и дело тянулся к тумбочке, где все это хранилось, и тем самым
разрабатывал постоянно ноющие руки.
А когда все вновь вошло в норму и я через месяц вернулся в школу, выяснилось,
что спортом с прежней интенсивностью и отдачей я уже заниматься больше не смогу.
Что, впрочем, не помешало мне продолжать тренировки в спортивной секции.
Вот тут-то как раз и начал давать о себе знать прорезавшийся у меня юношеский
баритон. Дома я петь, естественно, стеснялся, да и нельзя этого было делать. И
тогда я, не долго думая, стал оставаться в школе по вечерам и тренироваться в
пении в опустевшем классе. Учить меня этому делу было некому, поэтому я накупил
всевозможных пластинок - оперных, эстрадных и так далее - и принялся за
самообучение. Особенно мне нравились пластинки с записями Марио Дель Монако,
Франко Корелли, с которыми я пытался петь "дуэтом": они - верха, я - низы.
Естественно, что это было секретом полишинеля, моя тайна довольно быстро
раскрылась. Мои одноклассницы, участвовавшие в школьной самодеятельности, угово46
рили меня выступить на каком-то праздничном вечере, где я благополучно
"облажался". Я должен был исполнить песню "У Черного моря" из репертуара Леонида
Утесова. Но я так разволновался, что взял с первых же нот очень низкую
тональность. И понял, что спуститься еще ниже по октаве уже не смогу. Пропел с
грехом пополам один куплет, а затем заявил: "Извините, но я не умею петь. Я не
по этому делу". Ребята, конечно, захлопали, что-то закричали,стараясь меня
поддержать, но все было напрасно... Я понял, что надо к своим певческим
упражнениям относиться гораздо более серьезно. То есть оставить всяческую
самодеятельность и искать педагогов по вокалу.
И тут сама судьба послала мне вестника в лице моей одноклассницы Женечки
Гибовой, впоследствии ставшей женой знаменитого артиста Леонида Харитонова. Женя
уже имела некоторое отношение к профессиональному творчеству, так как занималась
в студии при Театре имени К.С. Станиславского. Она и говорит: "Слушай, Лева, а
почему бы тебе не пойти в Дом пионеров да не записаться там хотя бы в кружок
художественного слова? Если ты действительно хочешь поступать в театральный
институт, без подготовки тебе не обойтись. Или давай лучше я отведу тебя к себе
в студию, пусть тебя там послушают, посмотрят". Что мне оставалось? Я решил
рискнуть. А так как я был тогда товарищем довольно самонадеянным и все мне было
по фигу, то пришел я туда, как говорится, на арапа. Прочитал, точнее, прокричал
стихотворение Маяковского. А мне и говорят: "Ну что, парень, голос у тебя
хороший, громкий. Ты ведь, наверно, певцом хочешь стать?" Я отвечаю: "Да, я бы
не против". И вдруг, к моему удивлению, узнаю, что меня пропустили на второй
тур. Прохожу и его. Соответственно, мню о себе все больше и больше. И вот
наступает третий тУр, где нужно играть театральные этюды. Мне да47
ется задание - обыграть пустую бутылку. Глупость какая-то, на мой взгляд. Ну что
можно изобразить с пустой бутылкой? Словом, как я там ни пыжился, меня срезали.
Но желания во что бы то ни стало учиться на актера это у меня не отбило. И вот
сразу же после окончания десятого класса я направил свои стопы в ГИТИС, ныне
РАТИ. Подготовил басню, стихотворение, а также русскую и советскую песни,
соответственно, романс Гурилева "Разлюбила красна девица" и песню СоловьеваСедого
"Город над вольной Невой...".
Но картина всех моих хождений по абитуриентским мукам была бы неполной, если бы
я не рассказал и о других, "параллельных" так сказать, своих попытках пробиться
в сияющий мир сценического творчества. А именно - я начал поступать
одновременно во все московские театральные вузы - в Училище имени Б.В. Щукина,
в Училище имени М.С. Щепкина, не считая конечно же ГИТИСа (есть такая уникальная
особенность у этого вида учебных заведений...). И только достигнув повсюду (если
повезет) третьего тура, вы должны были сделать свой окончательный выбор. Отсюда
возникали всяческие парадоксы. К примеру, на втором году своих упорных попыток я
дохожу до третьего тура в Щуке, но меня отфутболивают с первого же тура в
ГИТИСе. Причем в ГИТИСе я пробовался сразу на два факультета - и на актера
драмы, и на актера музыкальной комедии.
Но вернемся к моему первому "заходу". Своего аккомпаниатора у меня, естественно,
не было, так что приходилось приноравливаться к обстоятельствам. Павел
Михайлович Понтрягин, заведующий кафедрой вокала ГИТИСа, внимательно меня
прослушал и вывел заключение: "Хорошо, приходите на экзамен". Но когда я на
первом туре оказался перед приемной комиссией, что-то во мне обломи48
Лось, и я, можно сказать, психологически рухнул. С трудом заставил себя
продекламировать историю про Мартышку и Очки и с не меньшим напряжением, почти
неуправляемым, дрожащим голосом исполнил свой песенный репертуар. Да и откуда
мне тогда было набраться вокального опыта, знания того, звучит сейчас твой голос
или не звучит, нужно ли тебе распеться или сделать что-нибудь еще?.. Таким
образом, меня срезали на первом же туре, что было, видимо, вполне справедливо.
Но тем не менее мне стало страшно обидно - готовился все-таки! Подбегаю к декану
факультета:
- Почему? В чем дело? Что я, так уж плохо пел? А он мне откровенно говорит:
- Вы ведь, по сути, еще мальчик, голос у вас неокрепший, сыроватый. Вам бы
надо подрасти, позаниматься с кем-нибудь...
А потом получилось так, что на том же моем неудачном экзамене встречаю я одного
своего знакомого абитуриента, который дает мне неожиданный совет:
- Слушай, а ты не хочешь, пока суд да дело, пойти устроиться в Большой театр?
Понятно, не певцом, но все-таки... Скажем, рабочим сцены или в бутафорский цех.
Осмотришься там, покрутишься среди всей этой атмосферы, может, это и поможет
тебе чем-нибудь.
Я говорю:
- Спасибо, я подумаю.
И принимаю решение: "А почему бы и нет? Все равно ведь надо где-то отработать
этот год до наступления новых экзаменов. Деньги, конечно, не Бог весть какие, но
не это главное, семья поддержит..."
Прихожу в Большой театр, подаю документы и Целый месяц ожидаю результатов
проверки. Боль-Щой-то ведь был тогда одним из режимных учреждений, в нем что ни
день бывали высшие партийные Чины. А пока идет проверка, мне доверяют разве что
возить декорации - надо поехать в специальные ангары, которые находятся где-то
под Москвой, погрузить их, доставить в Большой, а что уже не требуется, то
обратно. Прямо скажем, занятие не самое увлекательное.
Но скучать мне пришлось не долго, так как вскоре меня определили в бутафорский
цех - вынести на сцену стол, стул, еще какую-то деталь... А так как я был
пареньком смышленым, ловким и физически нехилым, мои обязанности постепенно
расширялись. Мне стали доверять делать выгородки в репетиционном зале, в силу
чего я имел возможность видеть процесс оперной или балетной постановки с самого
начала - с первичной разводки до выхода на сцену.
Все это было для меня, разумеется, потрясающей школой. Я пропадал в Большом все
дни и вечера. Днем работал, а вечером шел на галерку и смотрел оттуда спектакль.
Не скрою, что в такие моменты я не раз представлял себя стоящим на сцене в
образе Онегина или Годунова. Да и коллектив, в котором я оказался, состоял тогда
практически из таких же, как и я, настырных юных честолюбцев, мечтающих о
сценической карь
...Закладка в соц.сетях
