Жанр: Мемуары
Апология памяти
...две октавы. А когда я
всерьез приступил к вокальным за65
нятиям в ансамбле, в распевке мне случалось доходить и до "соль". Хотя в итоге я
пришел к выводу, что мой голос тяготеет все-таки именно к басовой фактуре.
Образно говоря, у меня своего рода мягкий, лирический бас. Скажем, высоким басом
обладал Шаляпин, у него был бас-кантанте. То же самое можно сказать и о тенорах,
которые подразделяются на лирический, лирико-драматический и драматический. В
качестве примера можно привести Ивана Козловского и Сергея Лемешева, у которых
был лирический тенор, у Марио Дель Монако - драматический. То же самое и у
Энрико Карузо. Я же мог применительно к партии петь и басом, и баритоном, хотя в
хоре меня, как правило, ставили в басовую группу. Ребята-басы так и говорили:
"Ну что, Лева, легко с нами петь, хорошо?.."
Как я уже сказал, большинство участников ансамбля были вольнонаемными, в отличие
от нескольких солдат срочной службы, в число которых входил и я. У нас, то есть
"срочников", были, помимо работы в ансамбле, и несколько другие обязанности -
следить за чистотой в расположении части, поддерживать давление пара в
котельной... Так сказать, чтобы нам воинская служба совсем уж медом не казалась.
Но все равно первый мой год в армии был, по-моему, совершенно очаровательным,
особенно приятно служить таким вот образом было летом. Так как мы, "срочники", в
принципе перегружены не были, в самом скором времени нам пришла идея создать
вокально-инструментальный ансамбль-квартет, или, как тогда было принято
говорить, ВИА. Сил у нас для этого было достаточно. В инструментальную группу
входили гитарист, контрабасист, кларнетист, барабанщик, а также наш певец-бас
Паша Бахолдин, который прекрасно играл на фортепиано и аккордеоне и был у нас
аранжировщи66
ком. Певцов было, естественно, четверо - Боря Цимакуридзе, Коля Завалишин, я и
Толя Галкин. Нашему руководителю все это очень понравилось, и он стал нас,
говоря современным языком, раскручивать на всю катушку. Кстати, на встречах с
немцами приходилось петь порой и по-немецки... Успех имели колоссальный. И два
лета подряд даже ездили на гастроли по городам ГДР, где зарабатывали деньги для
ансамбля. На них мы накупили аппаратуры, кучу инструментов. А на третьем году
моей службы, когда "старики-срочники" ушли в запас, мы остались вчетвером -
кларнетист, танцовщик, вокалист и я.
В это же время мне, как отслужившему два года, полагался по закону краткосрочный
отпуск. Но мне было так хорошо в маленьком немецком городишке, где находился наш
ансамбль, я так привык к распорядку его жизни, что мне, честно говоря, и домойто
уже ехать не хотелось. Но была и другая причина. У меня здесь появились
друзья, в том числе и подружка-москвичка, машинистка Люда из штаба армии. У
одного моего приятеля тоже была подруга, и мы, собираясь вместе, неплохо
проводили время...
Но однажды произошел нешуточный инцидент. За некоторое время до этого я
познакомился в нашем армейском госпитале в городе Лихине, куда мы приезжали с
концертами, с медсестрой Ларисой из Ворошиловграда. После чего она стала каждые
субботу и воскресенье приезжать к нам на танцы в Дом офицеров при штабе армии. У
нас с ней завязался небольшой роман, началась переписка и прочее (к этому
моменту с машинисткой мы уже расстались). И если с Людой у нас было нечто вроде
Дружбы, то с Ларисой началась настоящая пылкая юношеская любовь. Мы с ней,
бывало, часами гуляли на морозе, после чего я провожал ее на поезд
1ихин, расположенный в четырнадцати километ67
pax. Что делать, встречаться нам с ней было негде. Не пригласишь ведь ее в свою
воинскую казарму... И вот однажды, когда мы с Ларисой пришли на танцы, на мне
решил отыграться один майор, комендант нашего городка, почему-то жутко не
любивший "срочников-ансамблистов". Где бы мы ни появлялись, он привязывался к
нам по любому пустячному поводу. Особенно же зверствовал на танцах, выходя в
центр зала и громогласно объявляя: "Военнослужащих срочной службы прошу
немедленно покинуть зал!" Приходилось уходить, потом незаметно просачиваться
обратно, словом, как-то изворачиваться. Так вот, в тот памятный вечер он,
подойдя ко мне, рявкнул прямо в лицо:
- Опять вы здесь? Да я вас сейчас под арест отдам! Шагом марш отсюда!
Все это происходило на глазах у всех, но главное - в присутствии Ларисы. И тут я
не выдержал. Глядя ему прямо в глаза, четко и раздельно произнес:
- Товарищ майор, вы меня, конечно, извините, но кто вам дал право говорить со
мной таким тоном? Разве нельзя было отозвать меня в сторону и выразить свои
претензии? Тогда бы я вам, также не повышая голос, все объяснил...
Майор, никак не ожидавший такой резкой отповеди от рядового солдата, поначалу
просто онемел. А потом взорвался пуще прежнего:
- Да я тебя!.. Да я... Под трибунал!..
Я, чувствуя, что терять мне теперь нечего, так же резко его обрываю:
- Если вы будете орать при всех, я сейчас же пожалуюсь члену Военного совета
генералу Лебедеву!
При этом майор, поняв, что меня голыми руками не возьмешь, совершает явную
глупость - в запале кидается к тому же Лебедеву, который также присутствовал на
вечере. Это, конечно, был форменный идиотизм - майор жалуется генералу на
рядового!
68
Через какое-то время подбегает ко мне дежурный по Дому офицеров:
- Ну, держись, Лещенко, тебя сам Лебедев вызывает!
Подхожу к генералу, рядом с которым стоит, весь багровый, майор. Генерал,
оборвав мое приветствие, спрашивает:
- Что там у вас произошло?
Я еще больше вытягиваюсь по стойке "смирно":
- Товарищ генерал! Начальник Ансамбля песни и пляски майор Мальцев отпустил нас
в увольнение, и мы пришли на танцы. Вот наши увольнительные до двенадцати часов
ночи. Так как мы постоянно выступаем с концертами, у нас месяцами не бывает ни
суббот, ни воскресений. Сегодня выдался один свободный день, к тому же ко мне
приехала девушка из Лихина. Мы ничего не нарушаем. Но вот товарищ майор ведет
себя на редкость грубо и бестактно, унижая мое человеческое достоинство.
Майор попытался что-то сказать, но Лебедев, поморщившись, махнул рукой:
- Помолчите, майор. А вы, Лещенко, идите. Отдыхайте.
И, уже уходя, я услышал, как он выговаривает остолбеневшему от изумления майору:
- Как вам не стыдно! Дискредитируете себя перед военнослужащими. Да еще в
пьяном виде...
Только тут я вздохнул с облегчением, так как это и было моим главным козырем в
титанической борьбе с комендантом. А именно - я в первую же секунду почувствовал
идущий от него перегар. Но естественно, нам всем было уже не до танцев. Я
проводил Ларису и направился к себе, в наш ми-льщ и уютный трехэтажный домик на
берегу искусственного озерца.
А где-то через неделю возвращаюсь откуда-то в
Час ночи и вижу, что прямо навстречу мне идет мой
эклятый враг майор. Ну, тут у меня сердце и упа69
ло. Свидетелей вокруг нет, и теперь я в его полной власти. Что ему может
помешать сейчас приписать мне любое, какое захочет, нарушение по службе и
отправить на гауптвахту? Военный комендант как-никак! А то еще хуже - возьмет да
и инсценирует драку! А потом скажет, что я на него напал (к чему, как известно,
могли бы найтись и некоторые основания). А это уже точно - трибунал. Кому там
скорее поверят - офицеру или солдату?.. Все это пронеслось у меня в голове за
считанные секунды. Но тут произошло нечто совершенно невероятное - комендант,
увидев меня, перешел на другую сторону улицы! Я уж не знал, что и подумать...
Но все проходит, постепенно забылся и этот инцидент. И уже летом 1963 года мне
был положен, как я сказал, краткосрочный отпуск на родину. Но я решил его
использовать для несколько других целей, а именно - съездить к своей
возлюбленной в Ворошиловград. Дело в том, что Лариса еще в марте поехала
поступать в медицинский институт, куда благополучно и была зачислена. Все это
время мы с ней вели оживленную переписку, что и заставило меня так
скорректировать мой отпускной маршрут. Но все произошло почти как в фильме
"Солдат Иван Бровкин". Письма от Ларисы стали приходить все реже и реже, а потом
и вообще все прекратилось. Я обращаюсь к ее подруге, которая служит у нас по
контракту:
- В чем, интересно, дело? А она отвечает:
- Так ведь там же у нее парень был, она за него замуж выходит!
Меня как громом поразило. Я на полном серьезе собрался к ней, познакомиться с
родителями, все честь по чести. А там и до свадьбы недалеко... Но после всего
случившегося меня обуяла какая-то апатия. "Да ну его, - думаю, - куда-то там
ехать.-• Здесь пересижу. Расстраиваться только лишний раз
после встречи с друзьями. Служить-то еще целый год"- Словом, решил: остаюсь. Но
тут мне Борька Цимакуридзе и говорит: "Слушай, что ты дурака валяешь? Поезжай
домой, зайди в свой ГИТИС, узнай, не забыли ли тебя там. Ну и все такое прочее".
Послушался я его. Приезжаю в Москву. Вид у меня бравый до невозможности -
офицерское сукно, хромовые сапоги, портупея, - словом, солдатик хоть куда. Но я
поскорее переоделся и две недели расслаблялся, как мог. Москва тут же закружила,
завертела... Сходил, конечно, в ГИТИС, который в душе давно считал уже своей
"альма матер". И, вернувшись в Германию, дал себе зарок: после службы -
обязательно поступлю!
С этой похвальной мыслью пошел через год на подготовительные курсы при штабе
армии. В это время мне оставалось дослужить еще три месяца - июль, август и
сентябрь. Тогда был такой порядок, что меня могли отпустить для сдачи экзаменов
и пораньше, в июле. И если я поступаю - остаюсь в институте. Если нет -
возвращаюсь дослуживать. А надо сказать, что я к тому времени так хорошо
зарекомендовал себя в Ансамбле песни и пляски, что начальство на все лады
уговаривало меня остаться на сверхсрочную. Да я и сам понимал, что крайне
необходим ансамблю. Но тем не менее поехал поступать. Причем не один, а с
сопровождающим из вольнонаемных, который тоже собирался в ГИТИС. Но когда мы с
ним приехали, то выяснилось, что опоздали. Что делать? Тем не менее прихожу на
экзамен. Меня, как старого знакомого, Встречает Павел Михайлович Понтрягин:
- Помню, помню вас, Лещенко. Что опоздали, ЭТо не беда. Будете петь сразу за
первый и второй ТУР- Первый - утром, второй - вечером...
Понятное дело, что уж в этот раз я пришел в ИТИС в полном своем обмундировании!
К солда71
ту-то ведь отношение несколько другое. Понтрягин спрашивает:
- Что будете петь? Я отвечаю:
- Арию Филиппа из "Дон Карлоса".
- Так вы же были баритоном?
- А теперь - высокий бас! Кстати, на итальянском языке можно?
Он кивает:
- Давай!
Короче говоря, первый и второй туры прохожу с блеском. Третий тур - через день.
По совету Пон-трягина решил еще порепетировать в усиленном режиме. Выхожу перед
приемной комиссией, которую возглавлял Георгий Павлович Ансимов, главный
режиссер Театра оперетты и будущий художественный руководитель нашего курса. Он
в этом году как раз набирал себе группу. Спрашивает:
- Что будете читать?
- Басню Рацера и Константинова "Ревность". Смотрю, Ансимов морщится, как от
зубной боли.
Ладно, прочитал я басню. Теперь - вокал. Объявляю:
- Ария Филиппа из "Дон Карлоса" Верди на итальянском языке.
Начинаю петь. Но после первого куплета Ансимов машет рукой:
- Достаточно. Идите.
Иду понурый, как побитый пес. Ну, думаю, завал. А результаты объявляют лишь на
следующий день. И если... Но это для меня - трагедия! Выходит, надо возвращаться
в армию... Утешаю себя - ничего, не пропаду, буду петь, как прежде... И вдруг
вижу, идет по коридору институтский врач-ларинголог, который тоже был в
комиссии. Смотрю на него молча таким умоляющим взглядом, что он не выдерживает и
делает мне утвердительный знак головой. А на другой день не было на свете
челове72
Ка счастливее меня! Сдаю все остальные экзамены на круглые пятерки. И вот теперь
я - не просто студент ГИТИСа, а, как человек опытный, отслуживший армию, еще и
староста курса. Но это уже - отдельная история.
Интродукция вторая МОЙ "МАТРОС ЧИЖИК"
Так как мне, я считаю, очень повезло в жизни с родными и близкими, я часто
думаю, в чем заключается разница между чувствами родственными и дружественными.
Возможна ли их взаимозамена и до каких она может доходить пределов? Бывает, что,
скажем, отец и сын испытывают друг к другу неприязнь, зато с другими, совершенно
чужими по крови людьми ощущают себя легко и комфортно. И в этом смысле мне (не
знаю уж, за какие такие заслуги) повезло дважды. У меня всегда была и остается
взаимная любовь с отцом, со всеми родственниками. И одновременно мне довелось
испытать в жизни необычайную заботу и внимание со стороны человека, не имеющего
к нашей семье никакого родственного отношения. Но он оставил в моей душе такие
теплые и светлые воспоминания, какие оставляют только самые родные нам души.
Речь идет об одном из сослуживцев отца в Богородском, полковом старшине по имени
Андрей Фисенко. Так как меня в детстве было порой не с кем оставлять дома, он
обычно занимался мной в течение всего дня. И делал это так заботливо, что
получил от окружающих шутливое прозвище "матрос Чижик" по аналогии с известным
книжным персонажем. Он приходил с утра, брал меня за руку и отводил на
территорию полка, где, исполняя свои непосредственные служебные обязанности,
соответственно таскал Меня за собой повсюду - на стрельбище, на спортивные
занятия, в солдатскую столовую... Он подарил мне двухметровые лыжи, па которых
я, прикрутив их к валенкам, катался в Богородском уже начиная с четырехлетнего
возраста. Более того, в те тяжелые, нищие послевоенные годы ыло очень трудно с
одеждой вообще, а со специальной Детской - и подавно. Поэтому мне пошили самую
настоящую военную форму, хотя и, разумеется, в миниатюре.
Я щеголял повсюду в гимнастерке, сапогах и пилотке. А попадая за проходную
воинской части, непременно отдавал честь всем встречавшимся военным, на что они
отвечали с большой готовностью. В этой форме я, помню, проходил лет до шести. А
бедность доходила до того, что нечем было порой даже смазать сапоги - ни ваксы,
ни тем более сапожного крема. В таких случаях отец просто протирал мне сапожки
тряпкой, смоченной в воде. После чего я отправлялся со своим "матросом Чижиком"
по всему кругу солдатских занятий. Ничего не пропускал. А что касается
стрельбища, это было моим излюбленным местом. Еще бы, я ведь там, считай, уже с
пяти лет научился стрелять из пистолета (правда, не без посторонней помощи)!
Дядька Андрей находился со мной неотлучно, зорко следя за тем, как бы со мной
что-нибудь не случилось. Такая повышенная забота в общем-то имела под собой
основания, так как Андрей был земляком моего отца, оба они были родом из деревни
Низы под Сумами. Андрей в то время был еще достаточно молодым человеком,
вызывавшим мое восхищение целым рядом многочисленных достоинств. Одним из них
было прекрасное владение всеми гимнастическими снарядами, но наибольший восторг
у меня вызвало его умение ходить на руках. Далее, он умел очень ловко ловить
ртом подбрасываемые вверх шарики, которые он скатывал из хлебного мякиша. Одним
словом, старался меня всякий раз чем-нибудь да позабавить.
И вот как-то спустя тридцать с лишним лет после всего этого я побывал в
отцовской "вотчине", где встретился с Андреем... А недавно, будучи на гастролях
в Сумах, я просто не мог не воспользоваться случаем вновь повидаться со своим
незабвенным "матросом Чижиком", так украсившим когда-то мое послевоенное
детство. Мы с Володей Винокуром сели в машину и отправились в Низы, которые
находятся в двенадцати километрах от Сум. Долго искали хату Андрея, а когда
нашли, его не оказалось дома, так как он был у соседей. И тут выяснилось, что мы
заявились к нему в гости как нельзя кстати, так как накануне дядька Андрей как
раз справил свое восьмидесятилетие. Володя достал бутылку коньяку, которую мы и
распили втроем на капоте машины. Причиной тому была спешка, так как мы уже
опаздывали. Мы с дядькой крепко обнялись, помолчали, вспоминая прошлое, и, что
греха таить, прослезились. Больно уж трогательно выглядел этот деревенский
старожил в скособоченных кирзовых сапогах и застиранной добела рубахе, держащий
наполненный до краев граненый стаканчик в жилистой, подрагивающей от волнения
руке.
- А что, дядька Андрей, - сказал я, подмигивая Вино-курУ" ~~ слабо тебе сейчас,
в день своего юбилея, да пройтись по селу на руках? Пусть все видят, что такое
настоящая военная косточка!
- Эх, Левушка, - вздохнул мой полысевший, одряхлевший "матрос Чижик", - мне бы
теперь и на ногах-то дай Бог устоять... Но ты прав, наша кость крепкая,
низовская. Батьке твоему небось уж за девятый десяток, а он-то, верно, все еще
орлом глядит?..
А когда расставались, я дал ему слово обязательно приехать как-нибудь на денекдругой
и неспешно, не на бегу поговорить "за жизнь". Ведь что мы, люди, в
сущности, представляем собой, как не вместилище всего того душевного тепла,
которым на протяжении жизни делятся с нами окружающие? Ну не все, конечно, а
очень немногие, редкие люди... Такие, как мой удивительный, чудесный "матрос
Чижик"...
ИСТОРИЯ ЛЮБВИ
Что касается моей собственной семейной жизни, то мой первый брак оказался
неудачным. То ли потому, что он был, так сказать, "студенческим", незрелым,
связанным с некоторыми бытовыми неустройствами, то ли по причине несовместимости
двух творческих индивидуальностей, сейчас сказать трудно.
А началось все с того, что я, будучи первокурсником ГИТИСа, как-то раз в
преддверии Октябрьских праздников наконец-то увидел воочию Аллу Абдалову,
студентку третьего курса, о которой в нашем институте говорили как об одной из
самых способных. Художественным руководителем ее был выдающийся советский актер
Лев Свердлин, а вокалом она занималась у легендарной певицы Марии Максаковой.
Тот факт, что Мария Петровна занималась с Аллой еще и приватно, у себя на дому,
свидетельствовал о том, что Алла считалась у нас певицей, подающей большие
надежды. А к тем, кто подавал надежды, в ГИТИСе было отношение особое. Им, в
частности, разрешалось выступать на различного рода сценических площадках во
время так называемых праздничных декад. В число таких счастливчиков входил и я,
причем начиная уже с
первого курса. Правда, счастье это было довольно-таки относительным - площадки
были далеко не самыми престижными, да и вознаграждение за наши труды выглядело
более чем скромно. Но мы были тогда безумно рады и этому. Во-первых, мы какникак
получали сценическую закалку, неоценимый опыт поведения на сцене, вовторых,
жить на одну лишь стипендию было физически невозможно, и любой, даже
левый приработок воспринимался нами как дар судьбы. Репертуар у нас был самый
разнообразный - у меня, скажем, неплохо получались современные песни, у кого-то
- романсы, кто-то читал стихи...
Так вот, стою я за кулисами, жду своего выхода на сцену. А как раз передо мной
выступает с исполнением романсов одна из наших студенток, очаровательная
девушка, которую я никогда до этого не видел. Не скрою, что она произвела на
меня впечатление - высокая, стройная блондинка с большими серыми глазами и
низким, волнующим меццо-сопрано. Спрашиваю у приятеля:
- Кто это?
А он удивляется:
- Ты что, не слыхал про нее? Это же Алла Аб-далова с третьего курса!
- А, вот, значит, она какая... - говорю.
И чем больше я на нее смотрел, тем больше во мне крепло убеждение, что Алла -
человек действительно незаурядный. В ней чувствовалась та особая серьезность,
содержательность, которая не часто встречается в молодых людях. Поразило меня и
то, как она была одета. На ней было очень хорошего качества бежевое платье явно
не отечественного производства, сидевшее с большим изяществом. Таким Же
изяществом отличались и ее, судя по всему, бе-3Умно дорогие импортные туфельки.
Как выяснилось позже, Алла могла себе позволять подобную Роскошь по одной
простой причине - ее сестра
была замужем за советником советского посольства в Великобритании, где, как
известно, к предметам дамского туалета относились далеко не с такой пуританской
суровостью, как у нас...
Одним словом, после того памятного вечера я начал искать возможности встретиться
с Аллой. И когда мы однажды с группой старшекурсников выступали в Октябрьском
зале Дома союзов, я подошел к ним за кулисы и стал закидывать удочку, не едет ли
кто в сторону метро "Краснопресненская". Дело в том, что я выведал, что Алла
живет в районе Хорошевского шоссе, и таким образом напросился к ней в
провожатые. Проводил ее до подъезда, постояли, поговорили, очень трогательно
попрощались.
А на следующий день было 7 ноября. Родные все уехали на праздники на дачу, и я в
нашей квартире на "Войковской" оставался один. Стал думать, как лучше провести
праздничные дни с понравившейся мне девушкой, но выбор у меня ввиду
катастрофического отсутствия денег был, увы, не очень-то велик. Поход в ресторан
или кафе явно отпадал, оставалось разве что кино. С другой стороны, грех было
упускать такую возможность побыть вдвоем, без посторонних глаз, приглядеться
друг к другу поближе, да, в конце концов, просто хорошо провести время. В итоге
я пригласил Аллу к себе в гости и, постаравшись не ударить в грязь лицом по
части угощения даже при своих скромных возможностях, накрыл столик на двоих.
Даже про свечи не забыл. Кстати, именно при свете свечей я обратил внимание на
то, какие у нее красивые ноги.
Алла оказалась человеком очень спокойным, выдержанным, достаточно ироничным, то
есть обладала всеми признаками истинной интеллигентности. Я уж было подумал, не
происходит ли она из какой-нибудь "профессорской" фамилии... Но выяснилось, что
семья у нее самая обычная, рабочая, а сама Алла родом из Подольска. Сестра ее
была танцов78
щипей в Ансамбле песни и пляски Советской Армии под управлением Бориса
Александрова, где ее, собственно, и заприметил ее будущий муж-дипломат... Короче
говоря, мы провели с Аллой прекрасный, теплый, искренний вечер, после чего и
началась наша с ней бурная студенческая любовь. Когда же я перешел на третий
курс, а она, соответственно, на пятый, мы решили пожениться.
Поселились у нас на "Войковской", так как моя старшая сестра Юля как раз в этот
момент вышла замуж и оставила родимое гнездо. В результате чего мы с моей
молодой женой получили возможность жить в отдельной комнате. Но долго так,
естественно, продолжаться не могло, пора было подумать и о своем собственном
жилище. Нельзя сказать, что я об этом не задумывался прежде. А потому уже с
первого-второго курса института начал постоянно ездить на гастроли с Музыкальным
театром имени К.С. Станиславского и Вл.И. Немировича-Данченко. К слову, часто мы
ездили и вместе с Аллой, исполняли с ней дуэты из оперетт "Поцелуй Чаниты",
"Цирк зажигает огни"... Кроме того, я пел еще и эстрадные песни, а она -
старинные романсы. В основном у нас, конечно, концертную программу должны были
составлять номера артистов классического, оперного направления. Но поскольку мы
с Аллой работали в так называемом "легком жанре", мы, разумеется, и публикой
принимались лучше, и занимали больше времени. А потому и зарабатывали больше
остальных. В результате я в довольно скором времени смог построить кооперативную
квартиру в Чертанове, было это в 1971 году. Но так как добираться оттуда на
работу было страшно неудобно, то в 1974 году, когда я уже стал известным
исполнителем и у меня появились деньги, я построил себе еще °Дин кооператив, в
Сокольниках. Квартиру в Чертанове пришлось, понятно, сдать обратно. И вроде бы
оставалось нам с Аллой только жить да поживать
на 3-й Рыбинской улице в милых моему сердцу Сокольниках. Но мы там практически
не жили, так как оттуда тоже было ездить далеко. А так как сестра Аллы, имевшая
квартиру на проспекте Мира, почти все время жила с мужем за рубежом, квартира
эта постоянно пустовала. Причем не простая - шикарная, роскошная, со стильной
обстановкой. Там мы с Аллой в принципе и жили.
Но если с чисто житейской, бытовой точки зрения жизнь самой Аллы складывалась по
видимости неплохо, то в смысле творческой карьеры ее дела поначалу пошли не так
гладко, как предсказывали когда-то ее педагоги. Она попробовала пройти по
конкурсу в Большой театр, прошла три тура, но в итоге что-то там не сладилось. Я
же еще со времен института работал в Театре оперетты, куда меня пригласил
художественный руководитель нашего курса Георгий Павлович Ансимов. Поэтому
вполне естественно, что Алла после попытки поступить на службу в Большой
направилась сюда тоже. Причем, что характерно для нее, пробовалась она
совершенно самостоятельно, без всяческой протекции и под своей фамилией, так что
даже Георгий Павлович в тот момент, когда ее принимали, не знал, что актриса
Алла Абдалова - жена его артиста Льва Ле-щенко. А когда узнал, был этому
искренне рад. Алла сразу же удачно выступила в нескольких ролях текущего
репертуара, и ее будущее стало приобретать вполне отчетливые очертания.
Но тут мне поступило неожиданное предложение перейти на работу в Государственный
эстрадный оркестр под управлением Леонида Утесова, где обещали если и не золотые
горы, то весьма даже приличную зарплату. Я загорелся этой идеей сам и зажег ею
Аллу. Алла (опять же под своей фамилией!) по-пробовалась у Утесова и была им с
большой охотой принята в его прославленный коллектив. Легко себе представить,
как отреагировал на все это наш доб80
йший Георгий Павлович! Теперь уже в любом случае обратный путь в оперетту для
Аллы был закрыт.
Со мной же получилось иначе. После достаточно тяжелого объяснения с Ансимовым я
вынужден был остаться у него в театре. А честно говоря, он меня попросту не
отпустил, ссылаясь на статью в трудовом законодательстве. Таким образом, мы с
Аллой оказались в двух совершенно разных коллективах, каждый из которых имел
свой ритм жизни, свое расписание гастролей. Это в конце концов и превратило нашу
совместную жизнь в некое странное, условное существование. Здесь, видимо, и
лежали истоки всего того негативного, отрицательного, что со временем пр
...Закладка в соц.сетях
