Жанр: Мемуары
Апология памяти
...Это мой первый выезд в капиталистическую страну, до
этого я успел побывать лишь в пределах "соцлагеря" - в ГДР, Болгарии, Польше и
Чехословакии...
Мы летим до Хабаровска, где пересаживаемся на поезд и едем до Находки, а далее
на небольшом суденышке "Байкал" выходим в Тихий океан. И тут попадаем в такую
дикую качку, что артисты начинают причитать: "Не надо нам никакой Японии,
разворачиваемся, едем домой!" Меня, конечно, тоже страшно мутит. Но матросы дают
мне совет: "Лев, чтобы легче переносить качку, надо жахнуть одним махом стакан
водки и побольше двигаться, ходить. Лежать нельзя, от этого - гораздо хуже". Я в
точности следую их совету, после чего иду в музыкальный салон, где сидят
музыканты. Беру у них книгу, в которой записано около трехсот песен, и начинаю
их усердно исполнять. И с похвальным рвением занимаюсь этим на протяжении почти
пяти часов. Вот как достала меня качка! Но моряки, как выяснилось, не соврали -
мне в конце концов значительно полегчало.
Добрались мы до Японии, выходим на берег. Каждый из нас, как верблюд, нагружен
чемоданами с провизией - консервами, колбасами, суповыми пакетами... Все это для
того, чтобы сэкономить доллары, отпущенные на питание. Был с нами, помню,
балалаечник Рожков, человек очень бывалый и опытный по части загранпоездок. Онто
и преподал нам главные уроки по части выживания за рубежом. Загружаемся в
автобус, едем в какую-то китайскую гостиницу. И тут выясняется, что
суперобъемистый чемоданище Рожкова не пролезает в дверь автобуса, и без того
заваленного пухлыми тюками. Пробуем протиснуть чемодан в окно. Подходят два
япон-Ца, пытаются нам помочь. Но они-то не знают, что чемоданчик этот тянет на
добрый центнер! И соответственно, от неожиданности роняют его на троту145
ар. Чемодан от удара буквально взрывается, крышка отлетает прочь, и из него с
грохотом вываливается все его колбасно-консервно-суповое содержимое! Мы корчимся
от хохота, а бедные японцы таращатся то на нас, то на катящиеся по земле
консервные банки, явно не в силах понять, что здесь происходит и кто это
приехал... Гостиница оказывается не ахти, район самый дешевый, во всем
сказывается экономность нашего родного Госконцерта. Но мы рады и этому:
заграница все-таки, и какая заграница - Япония с ее невиданными чудесами
техники! Готовимся к концертам. И на первое наше выступление в советском
павильоне собираются четыре тысячи зрителей. На следующий день публики заметно
поубавилось, пришло уже всего две тысячи. На третий концерт пришли тысяча
человек, потом - восемьсот. Кончилось же все тем, что через две недели к нам на
концерт явились... восемнадцать человек. Ажиотаж иссяк, интерес к советскому
павильону упал почти до нуля.
Дело в том, что главной "примочкой" нашей выставки было нечто вроде чучела
мамонта, водившегося когда-то в Сибири. Поначалу японцы валом валили поглазеть
на этого диковинного зверя. Макеты же сибирских заводов и фабрик, размещенные в
павильоне, их внимания почти не привлекали. И когда мамонт им поднадоел,
перестали к нам заходить вообще.
А мы ведь приехали сюда в расчете на то, что пробудем здесь целых два месяца и
что новый, 1974 год по восточному календарю нам придется встречать на японской
земле. И вот теперь мы начинаем тихо волноваться - вдруг высшее руководство
узнает о том, что наша концертная программа уже не пользуется спросом у
посетителей выставки, и по этой причине срок командировки будет сокращен? К тому
же в конце января вдруг резко портится погода, начинает валить снег. Снега так
много, что наш надувной пави146
льон, явно не рассчитанный на подобную нагрузку, не выдерживает. И когда мы
однажды утром являемся на работу, то видим, что работать нам уже негде - крыша
просела, стены разъехались, и вся эта хилая конструкция держится теперь
исключительно на спине мамонта. Зрелище, конечно, романтическое, но
малоутешительное. Ибо на дворе еще всего лишь только 25 января!
Начальство, оценив создавшуюся ситуацию, выдвигает такой вариант - так как
артистам все равно здесь делать нечего, пусть они едут домой, благо 27 января
как раз отправлялся советский теплоход, следующий рейсом в Находку. А деньги-то
нам выдали по 1 февраля включительно! Поэтому знающие люди советуют: "В Японии
сейчас энергетический кризис, дальше будет хуже. Если вы хотите закупить
аппаратуру, делайте это прямо сейчас". Мы, естественно, начинаем занимать валюту
у кого придется - у работников выставки, у сотрудников советского посольства...
Успеваем закупить аппаратуру, но тут возникает новая проблема - где теперь взять
денег из расчета тех самых суточных до 1 февраля, чтобы отдать их обратно, если
мы уезжаем 27 января? Идем с поклоном к начальнику советской выставки Александру
Ивановичу Чудакову. Он заявляет: "Никто никуда не уезжает! До 1 февраля
восстанавливаем павильон и будем продолжать работу!" Но конечно, ничего уже
сделать было нельзя, и павильон восстановлению не подлежал. Тем не менее нас
все-таки оставили в Токио до 2 февраля.
А 1 февраля у меня был день рождения. Дата, правда, не круглая, тридцать два
года, но тем не менее - событие. Приглашаю всех своих коллег-артистов, знакомых
с выставки, честно говорю: "Ребята, вы же знаете, какая у нас беда. Я ведь
рассчитывал на то, что у меня будут кое-какие деньги на угощение. А теперь все,
что у меня есть, - одна бутылка
147
виски. Так что вы уж не обессудьте..." И вот часам к шести вечера начинают
сходиться гости. И каждый что-нибудь с собой несет - кто водку, кто виски, кто
сакэ, кто закуску... Каким-то чудом в мой крохотный номер ухитряются втиснуться
тридцать человек! Я вношу предложение: "Давайте-ка пойдем в китайский ресторан,
попросим хозяина выделить хоть какую-нибудь комнату". И хотя заплатить нам этому
китайцу было нечем, он впускает нас в пустующее помещение. Гости же продолжают
съезжаться (в том числе, кстати, и знаменитый японский вокальный квартет "Дак
дакс" - "Черные утки"). Словом, гуляние идет такое, что только дым коромыслом.
Нагулявшись в ресторане, отправляемся к японцам, потом еще куда-то...
Ночь пролетает незаметно. А отбытие нашего теплохода назначено на десять утра. И
потому легко представить охватившее меня чувство, когда я, проснувшись и
обнаружив себя находящимся в какой-то совершенно неизвестной мне гостинице,
бросаю взгляд на часы и вижу, что они показывают половину девятого! То есть мне
нужно до момента отплытия еще успеть добраться до своей гостиницы и собрать
вещи! А если опоздать на теплоход, тогда всему конец! На Лещенко - клеймо
"невозвращенца"... Но делать нечего, надо выходить из положения. Приятель, у
которого я ночевал, дает мне денег на такси, так как у меня нет ни копейки, и я
пулей мчусь в отель. Влетаю, ищу глазами свои вещи, но мне говорят: "Спокойно,
Лева, мы уже все собрали". И - ни одного слова упрека, хотя в общем-то их
состояние понять нетрудно. "Ладно, - говорю, - тогда поехали!" Приезжаем в порт,
и начинается безумная процедура нашей загрузки, мало чем отличающаяся от
процедуры разгрузки... Но кое-как все устраивается, и вот мы уже вновь в
открытом море. На сердце хорошо, легко. И оттого, что друзья поступили так, как
и полагается дру148
зьям, и от взгляда на ящики с великолепной японской электроникой.
И то сказать, техника по тогдашним временам досталась превосходная - две
шикарные голосовые колонки, суперсовременный динамический микрофон фирмы "Элка",
усилитель с ревербератором! Государство-то ведь нас, певцов, в этом смысле
отнюдь не баловало. Концерт оно тебе организует, а там уж ты выкручивайся сам
как можешь. Кроме этого, я приобрел и высококлассную аппаратуру для дома -
"квадрофоническую" систему с проигрывателем. Накупил к тому же много всякой
всячины иного рода - отрезы на костюмы, очень модный тогда материал кримплен,
несколько безделушек типа карманных приемников "Сони" и так далее. В глазах
"рядового" советского человека это выглядело невероятным, сказочным богатством,
которое я торжественно разместил уже в своей новой трехкомнатной квартире в
Сокольниках. Скажем, японский усилитель с проигрывателем были вмонтированы в
новейшую финскую стенку. Все это вместе выглядело в глазах моих друзей не
меньше, чем богатство Ротшильда.
И в том же 1974 году я купил свою первую машину марки "Жигули", которая обошлась
мне в шесть тысяч триста рублей. Моя концертная ставка составляла тогда двадцать
пять рублей пятьдесят копеек плюс надбавка, в результате чего общая сумма порой
дотягивала и до сорока.
К слову, слухи о моих якобы невиданных богатствах очень скоро дошли до кого
надо. И уже в начале 1980-х годов неожиданно начались "наезды" по части проверки
легитимности моих доходов. Тогда же я составил специальную справку для ЦК
партии, в которой было подсчитано, что я в период своей концертной деятельности
"обрабатывал" за год в среднем тридцать восемь -сорок городов. В каждом из них я
давал по восемь -десять концертов в мест149
ном Дворце спорта, вмещающем примерно пять-шесть тысяч человек. Таким образом, я
один "обслужил" в итоге около двух миллионов зрителей, каждый из которых
заплатил по два рубля за билет. Выходит, что в копилку государства я внес
порядка трех миллионов рублей, а получил от него в награду всего где-то около
трех тысяч в общей сумме. То есть в тысячу с лишним раз меньше, чем реально
заработал! Мне, правда, возразили, что ничего вы, артисты, на самом деле на
зарабатываете, а только лишь перераспределяете деньги, ибо не создаете никаких
материальных благ. Вот и поспорь тут с такой логикой!..
Но, как говорится, или жизнь надо принимать такой, как она есть, или пытаться в
ней что-то изменить. Я же, врать не буду, диссидентством никогда не занимался,
точно так же, как и не вставал в ряды фанатичных защитников существующего строя.
У меня есть свои собственные твердые понятия о гражданстве и патриотизме,
благодаря чему я могу всегда ощущать себя внутренне свободным и стоять, что
называется, "над схваткой" при любом развитии событий. Настоящий артист в моем
понимании - не политик. Это чуждо самой природе его творчества. Хотя конечно же
никто ему не запрещает придерживаться той или иной общественной идеологии и, так
сказать, проповедовать ее путем художественного воздействия на массы... Такого
рода позиция дает возможность довольствоваться тем, что есть, но, разумеется,
лишь до тех пор, пока это не противоречит моим внутренним убеждениям. Вот почему
я достаточно легко переживал все случаи так называемого "государственного
рэкета", не впадая в амбиции и удовлетворяясь сознанием того, что, пока я
обладаю всем тем, чем одарил меня Господь Бог, в смысле способностей и голоса,
нищета мне не грозит. И потому, очевидно, вместо этого все чаще вспоминаю теперь
все то курьезное, забав150
ное и занимательное, что приключалось с нами во время заграничных поездок.
Самой главной темой всех советских артистов, независимо от их "звездности",
была, разумеется, тема провизии, питания. В соответствии с этим все мы,
зарубежные гастролеры, делились на две шутливые категории - "банкомётов" и
"суперменов". "Банкомёты" - это те, которые предпочитали брать с собой банки с
консервами, а "супермены" предпочитали всему остальному пакеты с суповыми
концентратами. Консервы были, конечно, намного удобнее в обращении, их не нужно
было варить, подогревать. Супы же нужно было разводить в воде и кипятить, что
вызывало уже некоторые проблемы.
Что касается моей японской эпопеи, мы там работали два раза в день - в
одиннадцать утра и в час дня на выставке, в три часа дня шли в гостиницу на
обед, а в семь вечера у нас было коммерческое выступление в большом спортивном
зале. После чего каждый вновь имел возможность проявить свой кулинарный гений на
том весьма скудном материале, который предоставляла ему жизнь. Как-то раз я
немного опоздал к обеду, когда готовка была уже в полном разгаре. От одной двери
доносится аромат загадочного концентрата под громким названием "грибной
суп", от другой веет подобным же веществом, но уже под наименованием "суп
куриный", а откуда-то еще идет дразнящий ноздри запах жареной колбаски... Все
это, разумеется, делается на привезенных с собой из дому электроплитках и в
обстановке полной секретности, ибо сумасшедший счет за электроэнергию приходит
потом не гостям, а хозяину гостиницы. Стучу в дверь номера, который наш
конферансье Алик Пи-саренко делит с одним из жонглеров. Алик, не отрываясь от
готовки, озабоченно спрашивает через Дверь:
- Кто там?
Я говорю якобы по-японски:
- Чё то мате кудасайн? Алик поначалу не врубается:
- Что-что?
- Чё то мате кудасайн? Саёнара! - продолжаю я в том же духе, то есть несу
какую-то заведомую ахинею из обрывков японских слов.
Какая разница, если Алик все равно в японском ни бум-бум, как, впрочем, и я сам?
Тут главное - точно соблюсти разговорную интонацию! Уж чем-чем, а слухом и
способностью подражать Бог меня, надеюсь, не обидел. В результате все мои усилия
увенчиваются полным успехом. Алик спохватывается, в панике бросает готовку,
кричит:
- Сейчас, сейчас!
Мне ясно, что сейчас творится в его переполошенном мозгу - нагрянул с проверкой
хозяин, который может обнаружить в его номере и плитку, и еду, что чревато
большими неприятностями!.. Из-за двери доносятся топот, какая-то суета,
приглушенные проклятия, а завершается все это шумом спускаемой воды. Все
приготовленное вылил, значит, в унитаз. Открывается дверь, в проеме которой, как
в картинной раме, красуется живописная фигура Алика с багровой распаренной
физиономией и безумными глазами. По лицу струится пот. Остолбенев, Алик молча
таращится на меня. А когда до него доходит наконец, в чем дело, выдает такое
четырехэтажное русское выражение, от которого, кажется, рухнет гостиница:
- Лева (тра-та-та, и так, и так, и этак, и растак)! Из-за тебя я суп грибной в
толчок свалил! Что мы теперь жрать будем?
- Ну ладно, ладно, - говорю, - виноват. А чтобы загладить свою
вину, приглашаю вас обоих к себе в номер на яичницу с колбасой под бутил очку
сакэ.
Таким образом мы в итоге и помирились.
Вспоминая этот забавный случай, думаю: "А что бы, интересно, запели какие-нибудь
Том Джонс или, скажем, Майкл Джексон, если бы нужда заставила их тайком готовить
себе дерьмовый супчик на привезенной из дому электроплитке? Удалось бы им
сохранять при этом свой знаменитый гонор?" Да что там плитка! А ведь подобной
подпольной коммерцией грешила отнюдь не какая-то там "совковая" нищета, пьянь да
рвань. Нет, порой самые наши респектабельные персоны, включая и политиков,
оккупировали магазины Нью-Йорка, Лондона и Токио, где без всякого зазрения
совести "толкали" за бесценок определенные советские товары, пользующиеся на
Западе повышенным спросом, - зернистую икру, водку "Столичная", не говоря уже о
фотоаппаратах и биноклях с всемирно знаменитой маркой "ЛОМО"... Что касается
советских спортсменов, то у них вообще была своя фирменная "фишка". Они
скидывались по сто долларов каждый, закупали на это, скажем, тысячу плащейболонья,
заворачивали их в тюк и потихоньку отправляли в багаже вместе со своим
спортивным инвентарем. Если такой тюк обнаруживала таможня, бравые олимпийцы
отнекивались: "Ничего не знаем, в первый раз видим". А если дело выгорало,
делили эти плащи между собой и сбывали их затем соотечественникам по семьдесят
рублей за штуку, в то время как на Западе один плащ им обходился всего где-то в
два-три доллара.
Словом, стране нашей тогда вполне подошло бы название "страна чудес". У себя на
родине ты мог быть всенародно почитаемым, уважаемым, любимым всеми деятелем, а
оказавшись за рубежом, в силу определенных обстоятельств ты вдруг становился
неким "крохобором", старающимся "наварить" с десяток лишних баксов.
Но вообще-то все было не так уж и плохо. Народ мы были молодой, веселый,
шебутной, гораздый на
всевозможные "приколы" и розыгрыши. И в этом смысле мой "прикол" с Аликом
Писаренко может показаться невинной детской забавой.
Но какая-то доля истины в этой истории была - в том смысле, что нельзя доводить
существование артиста за рубежом до нищенского уровня, заставляющего человека
пускаться на различные ухищрения и комбинации.
В то время был популярен анекдот об оркестре, собирающемся в длительные
кругосветные гастроли. Дирижер говорит: "Значит, так. В Финляндию везем пуховые
платки. Там меняем их на сигареты, которые везем в Японию. Там их меняем на
аппаратуру. Аппаратуру везем в Штаты, там продаем, а потом..." Тут один из
оркестрантов робко поднимает руку: "Скажите, а скрипки надо с собой брать?"
Так что формула "товар -деньги -товар" была для нас делом родным и привычным.
Она, кстати, необычайно развивала предприимчивость, изобретательность, умение
выходить сухим из воды. О находчивости русских, оказавшихся за рубежом, ходили
легенды. Наши люди, говорят, исхитрялись с помощью двух утюгов поджарить кусок
мяса! Чего только не придумывали... Какой-то неизвестный гений догадался якобы
делать котлету по-киевски с помощью обыкновенного кипятильника. Но с другой
стороны, все наши заграничные мытарства, словно в сказке, оборачивались
неслыханными благами на родине. Без зарубежных поездок я, скажем, вряд ли сумел
бы так быстро купить себе машину. Почему-то мне хотелось иметь автомобиль темносинего
цвета. И когда я пошел его выбирать, то человек, от которого это
зависело, увидев на мне широкий японский ремень, заявил: "Дам тебе цвет, который
ты хочешь, за этот ремень". Пришлось ремнем пожертвовать! Но вот права я, честно
говоря, получил не сразу, сначала самостоятельно научился ездить. А
так как у нас еще в школе преподавали автодело, я потом просто пошел в ГАИ и
сдал там экзамен по вождению. К слову, никакого гаража у меня тогда не было,
машина спокойно стояла у моего дома, и никто на нее не покушался. Это, конечно,
одна из хороших примет того времени.
Но что касается опять же отношения властей к артисту... Вот, к примеру, приезжаю
я в 1972 году в Сочи на фестиваль "Красная гвоздика". Конечно же хочется
устроить свой гостиничный быт поудобнее, получше. И тут вдруг прямо как манна
небесная передо мной возникает Иосиф Кобзон. А он, надо сказать, был уже тогда
достаточно состоятельным и влиятельным человеком - что, впрочем, не только не
отдалило его от друзей и коллег, а совсем даже напротив - давало ему еще больше
возможностей проявлять о них поистине трогательную, братскую заботу. Так было и
на этот раз. Встречает он меня и говорит: "Лева, мы тут за счет филармонии
пробили номер люкс для тебя и твоей жены. Это во-первых. Во-вторых, я устроил
тебе два концерта, подзаработаешь немного, у тебя ведь наверняка денег нет. Тебе
ведь еще надо на питание, на то, на се..." Ну что тут скажешь? Нормальный
человек, побольше бы таких. Но не мог же он один накормить всю нашу
артистическую братию, неплохо было бы, если бы и государство о нас заботу
проявляло!
Кстати, в отличие от нас, исполнителей, композиторы и авторы песенных текстов
были тогда едва ли не самыми богатыми людьми в стране. Я, скажем, как певец
записывал пластинку, но за ее тиражи получали гонорары только авторы музыки и
поэты. Все они, кстати, были мои друзья и коллеги - Давид Тухманов, Оскар
Фельцман, Вячеслав Добрынин, Юрий Антонов, Леонид Дербенев... Певцам же за
пластинку почему-то ничего не полагалось. Оставалось жить по принципу "волка
ноги
кормят", то есть исключительно за счет концертов и гастролей (кстати, точно
такое же положение наблюдается и сейчас).
Но с другой стороны, я не мог давать и слишком много концертов, так как числился
сотрудником Гос-щ телерадио. Разве что вырваться куда-то дня на три^Г четыре,
спеть там за это время восемь-девять концер-| тов - и назад! А скажем, такие
тогдашние звезды, как Муслим Магомаев, Володя Макаров, Вадим Мулер-ман, "пахали"
на гастролях круглый год и, разумеется, зарабатывали много больше. Я, конечно,
мог в любой момент плюнуть на Гостелерадио и заняться j тем же доходным
промыслом. Но, сам до сих пор не знаю почему, я все никак не мог расстаться с
радио, которому в конечном счете отдал десять лет жизни. Может быть, потому, что
оно давало мне редкостную возможность для творческого самовыражения - я пел там,
если надо, оперные арии, причем с разными оркестрами, романсовую классику,
эстраду... Словом, мог делать все, что душе угодно, не будучи впрямую связанным
с каким-либо коммерческим, кассовым успехом. И вот за это, между прочим, я
останусь благодарным системе Гостелерадио навсегда - на всю оставшуюся жизнь...
Что же касается "фестивально-конкурсного" куска моей жизни, то, как мне кажется,
и в этом отношении у меня все сложилось достаточно удачно. Я стал лауреатом
"Золотого Орфея", лауреатом "Сопота" - словом, получил все, что только мог
желать в то время советский певец. Жаль, раньше не было сегодняшней системы
рейтингов, по которым я бы, наверное, занял самые первые строчки во всесоюзных
хит-парадах.
Но рассказ о моем участии в международных фестивалях был бы, думаю, неполным без
воспоминаний о великолепных звездных дебютах на тех же самых конкурсах нашей
нынешней примадонны Аллы Пугачевой.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
Так получилось, что в 1975 году я был приглашен в качестве почетного гостя на
тот самый фестиваль "Золотой Орфей", где когда-то по милости жюри разделил с
тремя другими конкурсантами "поощрительное" третье место. Теперь же я там должен
был выступить уже в качестве признанного мэтра с так называемым рециталом -
небольшим сольным концертом, вмещающим в себя всего восемь-десять номеров. То
есть каждая из подобных мне приглашенных звезд закрывала своим маленьким
рециталом какой-либо из дней конкурсной программы. Выбор на меня пал, я думаю,
потому, что, во-первых, на любом мероприятии такого уровня страна, являющаяся
членом "соцлагеря", просто обязана была иметь у себя, так сказать, VIP-персо-ну
из СССР - страны-"старшего брата". А во-вторых, от нас, кроме меня, простонапросто
некому было больше и ехать! Скажем, Муслим Магомаев побывал у них там в
качестве гостя в 1972 году, когда я еще боролся за призовое место. А уже на этот
"Золотой Орфей" я еду в Болгарию как известный певец, в сопровождении
заместителя начальника Управления музыкальных учреждений Министерства культуры
СССР Володи Ковалева и того самого Константина Орбеляна, который так яростно
вступился за меня на "Золотом Орфее" трехлетней давности. Они оба - члены жюри.
С нами вместе едет в качестве участницы конкурсной программы Алла Пугачева,
талантливая молодая певица. Но пока что только мы знаем ей цену, надо еще
убедить в этом весь остальной мир...
Переживает она страшно, психует, мандражирует. Мы все хором пытаемся ее
успокоить, внушить Уверенность в том, что равной ей тут быть не мо-Жет. И к
этому имеются весьма веские основания. Я Аллу знал давно, внимательно следил за
ее творческим ростом. И был, кстати, очень рад, когда она стала лауреатом
всесоюзного конкурса за лучшее
исполнение советской песни. К тому времени уже вовсю крутился по стране ее
первый шлягер "Посидим поокаем", ярко проявляющий ее необычную артистическую
индивидуальность. По всему чувствуется - на эстрадном небосклоне страны вотвот
засияет новая звезда. И трамплином к этому вполне может стать "Золотой
Орфей". Если же нет... С этой точки зрения волнение Аллы было вполне объяснимо,
слишком многое было поставлено на карту. При этом никакой мандраж не мог скрыть
ее природного шарма, того самого обаяния, что исходит от всякого истинно
талантливого человека. Все это вместе делало Аллу чрезвычайно привлекательной
молодой особой, чем не преминул воспользоваться один из моих приятелей. А проще
говоря, он попытался к ней "подъехать". На что Алла с присущей ей
прямолинейностью заявила, как ножом отрезала:
- Ребята, а я-то думала, что все мы тут не мужики и бабы, а прежде всего -
коллеги!
Мы тут же дружно поднимаем руки вверх:
- Все, все, сдаемся. Больше - никаких приставаний. Спи, отдыхай, готовься к
выступлению.
Любопытно, что репетиция болгарской песни "Арлекино" композитора Эмила
Димитрова, с которой Алла приехала на фестиваль, прошла как-то на редкость
неприметно. Никому из тех, кто ее видел, и в голову бы не могло прийти, что на
самом деле таит в себе этот "пугачевский сюрприз". Но вот наконец начинается
конкурс. Мы сидим в зале, болеем за Аллу. Она появляется на сцене в своем
ставшем вскоре знаменитом балахоне, и... И через пять минут зал буквально
взрывается от восторга! Овациям и крикам "Браво!", "Бис!" нет конца. Но более
всего, как он позже нам признался, был поражен сам Эмил Димитров, автор этой в
общем-то ничем не примечательной песенки про циркового клоуна. В этом смысле
очень важная заслуга в совершенно
новом прочтении "Арлекино" принадлежит, безусловно, Павлу Слободкину, сделавшему
такую аранжировку песни, которая перевернула ее, так сказать, с ног на голову.
Или наоборот. Одним словом, успех был сумасшедший, все сразу же поняли, что Алле
светит только "Гран-при".
Должен признаться, что такого невероятно мощного творческого старта мне в своей
жизни видеть еще не доводилось. Обычно ведь долгий путь к вершинам славы устлан
отнюдь не розами... А тут у доселе мало кому известной певицы моментально
появляется армия поклонников-фанатов, на нее налетает орда жаждущих сенсаций
журналистов! Такое впечатление, что Аллу вот-вот сомнет эта безумная,
разгоряченная толпа. Видим, надо срочно принимать какие-то меры. Я ей внушаю:
"Алла, из номера - ни шагу! Иначе тебя разорвут на сувениры еще до того, как ты
узнаешь о своей победе..."
Но вот все благополучно завершается, мнение жюри на этот раз (редкий случай!)
совпадает с мнением публики.
Наступает день заключительного концерта, где выступают победители. Перед Аллой
по программе идет обладатель первой премии фестиваля англичанин Карл Уэйн.
Публика требует повторения. Уэйн раскланивается, но публика не успокаивается. А
Алла пока ждет свое
...Закладка в соц.сетях
