Жанр: Мемуары
Апология памяти
...ере. Это кроме того, что в те времена выгодно было перед
поступлением в вуз года два отработать на каком-либо производстве - это давало
преимущество. Так что вряд ли можно было найти для этого лучшую базу, чем
закулисье великого, известного на весь мир театра.
Одним словом, и я, и мои тогдашние коллеги по бутафорскому цеху всю свою жизнь
посвящать искусству бутафории явно не собирались. А потому мы жадно стремились
впитать в себя все увиденное и услышанное, понимая, что тем самым закладываем в
себе фундамент будущей профессии артиста. Тем более, что посмотреть было на что,
учитывая, что на конец 1950-х - начало 1960-х приходится, по общему признанию,
золотой век советской классической
50
щколы. Еще пели Сергей Лемешев, Иван Козловский, но уже появились молодые Галина
Вишневская, Тамара Милашкина, Евгений Кибкало, Алексей Масленников...
Что касается меня, то я, при всем восхищении искусством этих корифеев, никогда
не испытывал в их присутствии того священного трепета, который заставляет
подгибаться колени. Смотрелся я вполне прилично, одевался модно, словом, был
мальчишкой симпатичным и интеллигентным. А потому меня довольно быстро приметили
не только рабочие сцены, но и артисты, на репетициях которых мне доводилось
быть. Со мной здоровались, легко вступали в разговор.
Кроме того, как человек спортивного склада, я еще и играл в волейбол за команду
Большого театра. Тренировались мы обычно прямо в балетном зале, натягивая там
сетку. Помню, я играл там также и в настольный теннис с будущей звездой мирового
класса танцовщиком Владимиром Васильевым, тогда еще просто Володей. В то время
он только-только начинал свою балетную карьеру партией Данилы-мастера в
"Каменном цветке" Сергея Прокофьева, танцуя вместе с Людмилой Богомоловой и
Катей Максимовой. Правда, не думаю, что, если бы я сейчас рассказал Володе о тех
достопамятных временах, он бы узнал во мне своего партнера по теннису...
Все увиденное и услышанное производило на нас, молодых, такое впечатление, что
побуждало немедленно приниматься за дело. В результате чего я часто забирался в
пустые учебные классы, где и "репетировал" известные оперные арии. От меня не
отставали и мои друзья-бутафоры, среди которых были люди с весьма даже
приличными голосами. А те, кто проработал там лет по двадцать -тридцать, были
просто-таки ходячими энциклопедиями по истории Большого. Они точно знали, кто,
что и когда пел и танцевал,
помнили все передающиеся из поколения в поколение актерские байки. Моя же
оперная эрудиция доходила тогда до того, что я мог на память исполнить, скажем,
почти всю оперу Сергея Прокофьева "Война и мир" с мужскими и женскими партиями.
В этой связи нельзя не вспомнить, как я два года назад встретился на дне
рождения у Муслима Ма-гомаева с Борисом Александровичем Покровским, в чьей
постановке я тогда, сорок лет тому назад, смотрел "Войну и мир". Шутки ради я
рассказал ему обо всех перипетиях этой грандиозной постановки с надувными
колоннами, чем вызвал его огромное удивление: "Что, вы тоже там у нас работали?"
Меня он, естественно, не помнил, что неудивительно, так как его окружал при
каждой постановке сумасшедший человеческий калейдоскоп. Но бывшие девочки из
хора меня, как выяснилось, помнят и по сей день...
И все же, несмотря на всю притягательную магию Большого, я прекрасно отдавал
себе отчет в том, что не собираюсь здесь оставаться в качестве рабочего сцены на
всю жизнь. Вся надежда была теперь только на следующие вступительные экзамены в
ГИТИС. Тут я уже, помня совет декана, начал заниматься в Доме народного
творчества на Большой Бронной. Любопытно, что моим руководителем стала Надежда
Александровна Казанская, которая до этого всю жизнь пела в периферийных оперных
театрах. А ее педагогом был, в свою очередь, ученик самого Камилло Эверарди (у
которого учился пению Дмитрий Усатов, учитель Федора Шаляпина). Меня, признаюсь,
эти исторические параллели очень даже сильно вдохновили, и я узрел в милой
семидесятилетней старушке, какой была в то время Надежда Александровна, не что
иное, как тайный знак судьбы, предрекающей мне незаурядное будущее.
Это и подогревало меня во всех моих последующих попытках штурма неприступных
бастионов выс52
щ театральных заведений Москвы. И надо сказать, моя инициатива оказалась
небезуспешной. За год я серьезно окреп как певец, получил некоторую
профессиональную подготовку. Аккомпаниаторша, с которой я начинал заниматься в
Доме народного творчества на Большой Бронной, так прямо и сказала: "О, Лева, как
вы выросли за этот год! У вас появился настоящий, очень крепкий баритон..." Я
это чувствовал и сам, так как вполне успешно, на мой взгляд, пел в то время арию
Демона, собираясь исполнить ее на экзаменах. Из голоса исчезли неуверенность,
дрожание. Но, на мое несчастье, аккомпаниаторша, с которой я планировал
показываться на экзаменах, куда-то уехала, к тому же пропали ноты всех моих
вокальных партий. Я начал петь что-то другое, что, естественно, во многом
снизило эффект. Однако и при таком неблагоприятном раскладе я все-таки дошел до
третьего тура. И тут меня срезали снова.
Что скрывать, я ужасно расстроился и дал себе слово совершить еще одну,
последнюю попытку. А если и она окажется неудачной, придется поставить на своей
артистической карьере крест. Отец, поговорив со мной по душам, посоветовал и
вовсе не тратить времени на третью попытку, а сразу же поступать в какой-нибудь
"нормальный" институт. Таким образом, я оказался на распутье, уверенность моя в
своем певческом призвании была сильно поколеблена. И когда какие-то мои приятели
пошли на подготовительные курсы в Геологоразведочный институт, я махнул на все
рукой и направился вместе с ними. Хотя, надо сказать, не оставил занятий в
вокальном кружке Дома народного творчества и даже поступил в еще один кружок при
Клубе завода "Серп и молот". Но геология меня Привлекала не долго. После двухтрех
занятий я тУда ходить перестал, тем более что мне на следующий год светила
служба в армии.
И вот наступило время моей третьей, решающей попытки штурма ГИТИСа. И вновь я
прохожу два первых тура, а до третьего меня попросту не допустили. И как
выяснилось, по весьма простой причине. Меня вызвал к себе проректор ГИТИСа и
сообщил, что, так как у них в институте нет военной кафедры, мне нет никакого
смысла сдавать дальнейшие экзамены, ибо в сентябре меня все равно заберут в
армию. "Поэтому, - говорит он, - мы вас ждем у себя здесь уже после службы.
Всего вам доброго".
Что оставалось делать? Отправился обратно на завод точных измерительных
приборов, где работал до этого около года. Там мне приходилось собирать
манометры и все тому подобное. Место это считалось в каком-то смысле даже
престижным, так как устроиться туда без знакомства было бы непросто. Тем не
менее за две недели до того, как идти в армию, я пришел к начальнику цеха с
просьбой отпустить меня раньше положенного срока. Пришлось соврать, что я плохо
себя чувствую, хотя в этом была и доля правды. Чувствовал я себя после всех моих
перипетий с ГИТИСом действительно неважно. Хотелось поскорее освободиться от
всего привычного, надоевшего, сменить окружающую обстановку. Поэтому, когда
начальник ответил мне отказом, пришлось пустить в ход свои недюжинные актерские
способности. Прихожу в заводскую поликлинику, врач ставит мне термометр. А перед
моим приходом ей уже звонил начальник и строго-настрого предупредил, чтобы
Лещенко не выкинул какой-нибудь фокус с якобы повышенной температурой. Врачиха
садится около и не спускает с меня глаз. Но я, видимо, то ли глубоко вошел в
образ, то ли чересчур переживал, что придется пахать на заводе еще целых
полмесяца... Когда она взяла у меня градусник и посмотрела на шкалу, глаза у нее
стали круглыми. Термометр показывал тридцать
семь и четыре! А как уж я сам удивился, это не передать словами.
Но так или иначе, я добился своего и оставшееся до армии время провел совсем
недурно. Зашел попрощаться с ребятами в Большой театр, обошел всех своих
московских друзей-приятелей... И как сейчас помню, 20 сентября к полудню уже был
на сборном пункте на Беговой. Нас построили, посадили в поезд и повезли в
Тамбов. Что со мной дальше будет, куда меня определят служить, я не имел ни
малейшего понятия.
За несколько дней до этого я заходил, правда, в Ансамбль песни и пляски
Московского военного округа в Лефортове (где, кстати, много лет спустя будет
располагаться мое "Музыкальное агентство") на предмет прослушивания. Показался
там вроде бы неплохо. Мне сказали: "Как только приедешь в часть, сразу напиши
нам. Мы тебя отзовем обратно, будешь служить в МВО".
И вот теперь, под перестук колес, когда конечно же ни о каком сне не могло быть
и речи, мне припомнилось все пережитое за эти последние годы - Сокольники, школа
на "Войковской", Большой театр, завод, вокальные кружки и бесконечная вереница
вступительных экзаменов... Это вселяло некоторый оптимизм. В любом случае таким
внушительным "послужным списком" к девятнадцати годам от роду можно было только
гордиться - уж чего-чего, а без дела я все эти годы и дня не сидел! Но это же
говорило и о том, что впереди при таком моем складе характера меня ждет не менее
беспокойное будущее. Что-то мне подсказывало, что скучать явно не придется. И я
не ошибся.
Я СЛУЖУ В АРМИИ
В Тамбове, куда мы, группа остриженных наголо новобранцев, рано утром прибыли из
Москвы, нас разместили в летнем солдатском лагере. Слава Богу, что стояла
хорошая погода, так как нам пришлось еще и самим устанавливать палатки. После
чего нас рассчитали в отделения по восемь человек в каждом, причем меня в своем
назначили за старшего. Так под Тамбовом началась моя военная "карьера", первым
этапом которой стало прохождение "Курса молодого бойца". И вот нас, так
называемую "московскую роту", начали готовить для последующей отправки в ГДР.
Целый месяц обучали стрельбе из разных видов оружия, обращению с противогазом,
маршировке на плацу и, разумеется, активно вдалбливали в наши головы премудрости
воинского устава.
Я не забыл об обещании руководителей Ансамбля песни и пляски МВО и, как только
выдалась первая же свободная минутка, написал туда письмо. Но ответа, увы, не
дождался. И понял, j что с розовой мечтой об ансамбле придется распрощаться...
В Восточной Германии привезли нас поначалу на полигон Вишток и поселили там в
бараки по пять-1
десят человек в каждом, откуда потом "покупатели", наезжавшие из разных воинских
частей, забирали ребят к себе. Ко мне, как и к каждому из нас, тоже подошел
какой-то молоденький лейтенант. Спрашивает:
- Ну а ты что умеешь? Спортсмен? Я говорю:
- Спортсмен-перворазрядник.
- А в каком виде спорта?
- В баскетболе.
- Это хорошо. А еще что?
- Умею петь.
- О, это уже интересно. Где пел, какого рода голос?
- Пел в самодеятельности, - говорю, - голос - баритон.
- Ну что ж, - улыбается он, - подожди немного, мы тебя попытаемся забрать к
себе. Такими ценными кадрами не разбрасываются.
И точно, в скором времени меня направили в 62-й танковый полк. Там поместили в
карантин, где опять пришлось проходить "Курс молодого бойца". После чего ко мне
вновь подошел тот самый лейтенант, который был, оказывается, руководителем
полкового оркестра. Он сказал, что меня вскоре переведут в танковую роту, но это
ненадолго, и что так или иначе он заберет меня оттуда в полковой оркестр. То,
что я ни на чем не играю, не беда, пристроим в качестве какого-нибудь
барабанщика. А там посмотрим...
Но вышло так, что меня еще до этого зачислили в полковой хор, я был принят в
местный драмкружок, где меня окружили всяческой заботой женщины из
вольнонаемных. Так что когда я появился в танковой роте, я был уже задействован
во всех своих "ипостасях" и даже сделал в этом смысле некую молниеносную
"карьеру" - возглавил драмкружок и стал солистом хора! Кроме того, я играл в
баскетбол
не только за дивизию, но и за армию. По этой причине много времени
уходило на спортивные сборы, репетиции и тренировки. Но тем не менее я своей
службой не манкировал. Так как я пользовался расположением командира нашего
танкового взвода, старшего лейтенанта из Ленинграда, он взял меня в экипаж
своего танка на "должность" заряжающего.
В этом качестве я успел съездить на дивизионные и армейские учения. Тогда у нас
на вооружении были танки "Т-54", но на учениях мне, помню, доводилось еще ездить
на легендарном "Т-34". А так как вес танкового снаряда - тридцать два
килограмма, тут-то и пригодилась моя спортивная подготовка. Что интересно,
выстрел из пушки отзывается внутри танка не очень сильно, так как выхлоп идет
наружу. А вот когда стреляешь из пулемета, тогда и шлемофон порой не помогает.
Ну и конечно, когда на всем ходу машину подкидывает на ухабах, тоже надо быть
начеку, держаться покрепче, чтобы невзначай не приложило головой о железо...
Кстати, хотя в песне и поется про трех танкистов, экипаж танка состоит из
четырех человек - командира, механика, наводчика и заряжающего. И если все идет
нормально, ты за три года проходишь все эти стадии по порядку - от заряжающего и
выше. Так что я с полным основанием могу себя считать танкистом, особенно после
того, как однажды форсировал в танке Эльбу, и не просто, а по дну реки. И если
бы в таком же духе шло и дальше, пришлось бы мне все эти три года постигать
премудрости бронетанковой профессии.
Но получилось так, что как раз незадолго до очередных армейских учений я
выступил на смотре художественной самодеятельности в качестве запевалы полкового
хора. После чего ко мне подошли ребята из войскового ансамбля песни и пляски:
- Слушай, парень, хороший у тебя голос... Откуда ты?
- Из Москвы, - отвечаю.
- А хочешь, мы тебя представим нашему руководителю?
- Конечно! - говорю.
А у меня с собой были ноты всех моих песен. Ну, исполняю я для него романс
Николая Римско-го-Корсакова "Октава". Он в восторге:
- О, замечательно! Мы вас обязательно к себе возьмем. Правда, сейчас очень
сложная обстановка, как вы знаете...
И действительно, это было время конфликта вокруг Кубы, когда едва не началась
третья мировая война и мы, солдаты, спали с автоматами. Но, как бы там ни было,
мое ожидание затянулось. Дело было в ноябре, прошли уже декабрь и январь, а от
руководителя ансамбля - ни звука. Ну, думаю, все накрылось, придется делать упор
на спорт...
И с новыми силами взялся за баскетбол. А так как я уже стал выступать за армию,
то тчен-я перестали брать на учения, предоставляя время для тренировок. Таким
образом, я в казарме оставался практически один, за что меня и невзлюбил наш
ротный старшина - хохол, подозревавший во мне скрытого "сачка", косящего от
службы. И потому стал нагружать меня массой всяческих работ. Деваться было
некуда, сижу в каптерке, чищу пулемет. И вдруг вбегает старшина:
- Лэщэнко, собырайсь, та швыдко!
Ну, думаю, пропал, сейчас пошлет мыть полы в солдатском туалете или плац
подметать! Вскакиваю:
- Куда идти? А он:
- Бэры уси свои манатки, бо тэбэ в другу часть переводять...
И тут до меня дошло - ансамбль!.. Произошло это в феврале 1962 года. Так я
оказался в Ансамбле
песни и пляски 2-й танковой армии, который находился в Фюрстенберге.
Встретили меня как давнего знакомого те самые ребята из старослужащих, что
слушали меня на смотре. Их было шестеро, а я, стало быть, стал седьмым. Вот они
и говорят своему старшине:
- Видишь, новый парень к нам поступил? Подыщи-ка для него форму, портупею да
сапоги хромовые, чтобы все было как положено. Салагу этого на танцы поведем
сегодня...
Отвели меня в столовую, поставили на довольствие. А вечером действительно взяли
с собой в гарнизонный Дом офицеров, где я, к своему удивлению, обнаружил
необычайно разнообразный женский контингент. Как пояснили мои ребята, это были
машинистки, секретарши, медсестры, официантки и тому подобные сотрудницы,
состоящие при штабе армии. При этом надо учесть, что я, здоровый двадцатилетний
парень, считай, уже полгода никак не общался с прекрасной половиной
человечества. Так что сказать, что у меня разбежались глаза и пересохло в горле,
- ничего не сказать. Я был словно в трансе. По этой, видимо, причине я и
простоял столбом в углу весь вечер, так и не решившись никого пригласить на
танец, хотя всегда неплохо танцевал. Ребята, тонко чувствуя мое состояние,
сделали все для того, чтобы помочь мне разрядиться, а именно - устроили мне
вечером "крестины" при вступлении в ансамбль. Обмыли, одним словом, это дело...
На следующий день в шесть утра меня будит дневальный:
- Лещенко, срочно к начальнику Дома офицеров!
Вхожу, докладываю:
- Товарищ майор, рядовой Лещенко прибыл по вашему приказанию!
Он спрашивает:
- Как вас зовут?
- Лев, - отвечаю.
- Ну что ж, Лева, - говорит он, - а вы не хотели бы сейчас немного
помузицировать?
Я замялся:
- Да, знаете, с утра как-то... Он кивает:
- Да, да, понимаю. Сходите сначала на завтрак, встречаемся в десять.
В это же время собираются и все участники ансамбля, хор и так далее. Майор
вызывает меня:
- Я слышал, вы русскую классику поете?
- Да.
- Так вот, сейчас я готовлю вечер романсов на стихи Пушкина. Вы не хотели бы
выучить два таких романса?
- Конечно, с удовольствием, - говорю.
А была уже где-то середина февраля. И вдруг он, что-то вспомнив, говорит:
- Вы знаете, к Двадцать третьему февраля, ко Дню Советской Армии, мы готовим
премьеру новой концертной программы Ансамбля песни и пляски в Доме офицеров. Там
нами запланировано исполнение песни Мурадели на стихи Соболева "Бухенваль-дский
набат". Вы слышали ее?
- Конечно, - отвечаю, - песня потрясающая!
- Но дело в том, что у нас возникла проблема с исполнителем, нет подходящего
голоса. Возьметесь ее спеть?..
Надо ли говорить, с каким жаром я принялся разучивать эту песню, учитывая тот
немаловажный факт, что она должна была стать моим первым сольным выступлением в
программе ансамбля! Пришлось преодолеть при этом и немалые чисто технические
трудности. Первым вопросом было - где взять ноты? Сегодня, когда подавляющая
масса наших эстрадных сочинителей и исполнителей не зна-ет даже элементарной
нотной грамоты, это может
выглядеть смешно. Но тогда певец, не умеющий петь по нотам, вряд ли мог
рассчитывать на звание профессионала... Причем дело-то здесь вовсе не в самих
нотах, а в общей культуре исполнителя. Музыкальное творчество многих наших
современных "поп-звезд" и "поп-звездочек" буквально распирает от доморощенных
опусов, создавая довольно грустную картину общего музыкального и вокального
невежества.
Но это - тема для особого разговора. Пока же вернемся к событиям почти уже
сорокалетней давности. Выход из положения мы нашли в том, что сделали
самостоятельную нотную запись с пластинки с "Бухенвальдским набатом" в
блистательном исполнении совсем еще юного Муслима Магомаева. По этой записи была
написана и соответствующая оркестровая партитура. Начались репетиции. И тут я, к
своему удивлению, обнаружил, что не все у меня идет так гладко, как
представлялось поначалу. Я никак не мог понять, в чем дело, почему песня не
дается мне в ее, так сказать, полном эмоциональном объеме. Одно было ясно - я,
певец Лев Лещенко, ни в коем случае не должен пытаться повторить точь-в-точь все
то, что делает певец Магомаев, уж очень различны наши с ним голосовые фактуры.
Сила Муслима - в пафосе и страсти, я же более приближен к сдержанной, лирической
манере. Поэтому успех мне мог светить лишь при условии, что я найду свою
собственную, личную, выстраданную интонацию песни, принадлежащую только и только
мне. Так что оставалось одно - работать, искать и надеяться, хотя времени до
праздника оставалось все меньше и меньше.
И вдруг мне в голову пришла удивительно простая мысль - где же я еще могу
получить соответствующий эмоциональный заряд для исполнения этой сугубо
антивоенной, антифашистской песни, как не в одном из таких печально известных
мест
на земле Германии, где в годы войны творился настоящий концлагерный ад? А именно
- в расположенном неподалеку бывшем женском лагере Равенсбрюк, в котором
нацистские врачи производили кошмарные опыты над своими беззащитными жертвами.
Одним словом, уговорил я нашего руководителя, старшего лейтенанта, совершить
своего рода экскурсию в это трагическое место. Осмотрели камеры, в которых
содержались узницы, постояли у печей крематория, где сжигались тысячи людей...
Трудно, конечно, выразить словами охватившие меня тогда чувства. Но именно эти
невыразимые эмоции и переплавились затем в чеканные слова звучащей песни. Причем
по странной прихоти судьбы впервые эта песня прозвучала в моем исполнении
именно... в Равенсбрюке, на территории расположенной там советской части.
Поэтому, когда я начал петь, на меня нахлынул такой мощный эмоциональный вал,
что у меня едва не произошел истерический срыв. Я мог тогда запросто
разрыдаться, утратить над собой контроль, да мало ли что еще могло случиться в
таком состоянии. Как петь, когда перед глазами вдруг возникло все увиденное...
Меня била нервная дрожь, почти такая же, как в тот момент, когда я увидел весь
этот ужас. Вполне естественно, что мое внутреннее состояние вылилось в
исполнение песни, тем более что слова ее служили просто-таки идеальным
выражением для обуревающих меня чувств:
Это возродилась и окрепла
В медном гуле праведная кровь,
Это жертвы ожили из пепла
И восстали вновь, и восстали вновь!..
Но когда прозвучали заключительные аккорды, меня охватил страх. Вместо ожидаемых
аплодисментов, в клубном зале повисла абсолютная, действи63
тельно мертвая тишина. "Все, провал..." - мелькнуло в голове. Но через несколько
секунд зал буквально взорвался криками восхищения и громом аплодисментов. Много
я потом слышал в жизни оваций, но эти, самые первые, дорогого стоили. Они ведь,
по существу, и определили всю мою судьбу. Эти оглушительные несмолкающие
аплодисменты красноречиво свидетельствовали о том, что Лев Ле-щенко будет
певцом. Это означало, что я почувствовал свой стиль, свой прием, свою интонацию,
когда за внешней сдержанностью таится большой эмоциональный накал.
Ведь чем берет певец своих слушателей? Да, конечно же и смысловым,
интеллектуальным содержанием песни, арии, вокальной партии... Чем оно выше,
поэтичнее, тем выше класс произведения. Но если даже под самыми роскошными
поэтическими строками не полыхает жар эмоционального огня, идущего напрямую от
души к душе, эти слова оставят публику равнодушной. Этим, собственно, и
объясняются столь непонятные, на первый взгляд, внезапные крушения творческих
карьер некоторых многообещающих вокалистов, у которых, казалось бы, имелось все
для достижения звездных высот: и голос, и фактура тембра, и необходимая школа.
Но не было в них, видимо, того, что воспринимается другими даже порой уже не на
смысловом, а на подсознательном уровне. Когда в опере пел Шаляпин, можно было
зачастую не смотреть на сцену и вообще закрыть глаза, ибо он одним лишь своим
голосом передавал всю богатейшую палитру чувств, настроений и переживаний,
творящихся на подмостках. Отсюда простой вывод - нельзя все петь одной
"краской". Надо максимально использовать все возможности, заложенные в голосе.
Конечно, осознание всего этого пришло ко мне далеко не сразу. Впереди был еще
долгий и мучительный путь поисков себя, своего места в искусстЛев
Валерьянович, шесть лет. Зима, Сокольники
Мама и папа, до войны
Дед, Андрей Васильевич (в центре, в белом халате), на съезде бухгалтеров. 1903
г.
Валерьян Андреевич. Послевоенная фотография
'.' '- Ш
Отец и приемная мама, Марина Михайловна. 1950 г.
С прибавлением! Еще одна сестра. В добрый путь, Валя!
. Отпуск в деревне. 1957 г.
Что там впереди... Десятый класс Старшая сестра Юлия
Сестра Юлия с сыном Андреем
Наш квартет - Ю. Глубоков, Н. Завалишин, Л. Лещенко и А. Галкин
Солист Ансамбля песни и пляски 2-й танковой армии. ГДР
т
"Моя прекрасная леди". Г. Мотинов - Хиггинс, Л. Лещенко - Дулиттл, О. Чеканов -
Пиккеринг
в"ерные отрывки. Сцена из "Дон Карлоса". Л. Лещенко - Филипп II, • ходунов -
Великий инквизитор
.мш"
-%и
Второй курс ГИТИСа. 1966 г.
Четвертый курс ГИТИСа. 1968 г.
Вокальные муки
0 едила дружба. Геннадий Хазанов и Лев Лещенко
Сопот. 1972 г.
ве. Но триумфальный, не побоюсь этого слова, успех "Бухенвальдского набата",
исполненного мной тогда в Германии, определил для меня, повторяю, очень многое.
К слову, пел я без микрофона] Не баловала тогда певцов электронная техника. Что
уж сейчас говорить о современных компьютерных чудесах, способных, кажется, из
каких-нибудь невинных потуг сотворить все, что угодно, - от эстрадного шлягера
до полноценной оперной арии. Только вот тронет ли этот мертворожденный "вокал"
сердца слушателей - большой вопрос...
Стоит ли говорить о том, на каком счету я оказался после своего песенного дебюта
в нашем ансамбле. А ведь у нас там были и вольнонаемные певцы, певшие в оперных
театрах и приехавшие в Германию подзаработать денег. Они, по всей видимости,
были рады моему успеху, который благотворно отражался на судьбе всего нашего
коллектива. Но они же в какой-то степени и охладили мой пыл, сказав, чтобы я не
очень-то пока обольщался по поводу своих голосовых данных. Так прямо и сказали:
"Лева, ты учти, голос у тебя еще окончательно не сформировался, хотя у тебя
очень хороший тембр. Надо тебе, как нам кажется, развивать силу голоса". Я
задумался - что они имеют в виду? И пришел к выводу, что, видимо, не достиг еще
всего отпущенного мне природой вокального диапазона. А выявить его До конца
можно только посредством учебы. Только хорошая школа может поставить голос на
дыхание, только она способна разработать в нем верхи и низы. Лишь после этого
можно будет говорить о голосовом регистре - теноровом, баритональном или
басовом.
Что касается меня, то у меня был диапазон высокого баса, хотя тембр был
баритональный - от "фа" д0 "фа", то есть вмещающий в себя
...Закладка в соц.сетях
