Жанр: Юмор
Магазин, юмористический журнал, подборка за 96/97
...ать. К сожалению, граненые стаканы тоже
нехороши. Если уж стаканы, то высокие, грамм на триста. В такой посуде
налитое пиво смотрится монолитом приятных тонов с кружевом пены поверху,
всей руке сообщает приятную податливую тяжесть, словом, радует и глаз, и
все остальное. Даже глупо останавливаться на вещах очевидных, но на всякий
случай напомню, что перед принятием внутрь пиво следует остудить. Идеально
запастись с вечера, сложить в самом низу холодильника и на следующий день
оно войдет в норму. Если же по какой-то причине лимит времени ограничен, то
допустимо использовать даже морозилку, но, главное, не передержать:
перестуженное пиво столь же теряет во вкусе, сколь и теплое.
По сколько брать на человека? На мой вкус литра по три, но не более
четырех. Где-то между третьим и четвертым наступает та транцедентальная
грань, за которой уже, в сущности, выпить-то можно сколько угодно, но ни
радости, ни приятности это уже не доставляет. Существует традиционалисты,
утверждающие, что мешать пиво ни с чем нельзя. Но тут я демократичен: как
говорил Леня Гурьян: "мешать во время застолья неприлично, особенно мешать
людям пить так, как им хочется". Ну, на мой вкус с портвейном пиво не
монтируется. А с водкой бывает очень мило, даже, отчасти и гармонично:
блондинка в первых момент трезвит, обманчивой ясности прибавляет, словно
второе дыхание прорезывается. Ненадолго. Конечно. Это надо помнить.
Закуска. Без закуски пить пиво все равно что кровельными ножницами
бороду подстригать: и глупо, и неудобно, и не стригут. Из примитивного -
вобла там, хлебушек черненький с солью жареный в подсолнечном масле,
креветки отварные, если по средствам (кстати, на закуске лучше не
экономить), - все принимается. Вообще стол надо максимально разнообразить.
Только продумайте горячее. Без горячего вечер не удастся. Не стану
сейчас углубляться в тему, а предложу классические сардельки или шпикачки.
Исключительно хороши к пиву. Брать их следует не мало, слушать дурных
советов ("да ты что, мы и не съедим столько...") нельзя. Съедите все.
Аппетит помните когда приходит? Себя не заставит он ждать. На всякий случай
позаботьтесь о хрене и горчице. Раньше они в любом доме были, а сейчас по
временам отсутствуют.
Ну, и последнее. Нельзя пить ни глотка до того момента, как стол
накрыт, а гости рассажены. Провокации типа "попробовать надо, не плохое ли
пиво взяли" пресекать безжалостно. Иначе вечер рискует выродится в пьянку,
что может и не плохо, только требует совершенно другой подготовки и другого
меню.
Поэтому вынесем на сегодня вопрос о пьянке за рамки данной статьи. С
сожалением вынесем за те же рамки и вопрос о девушках: следует ли их
приглашать? А если следует, то с какой целью? Наливать ли им, и если да, то
что? Допускать ли до готовки? Не все сразу. Обсудим, даст Бог, и это.
А пока приятного аппетита.
Искренне Ваш доктор Малюков
АЛЬБЕРТ МАСЛЯК
ДВЕ КРАЙНОСТИ
-
Первая...
О, как полетно
мимолетное,
Как много в жизни
не воспетого,
Я был бы гением охотно,
Когда бы не был им
без этого...
...и вторая
Я себя всерьез не принимаю
и уже давно, а как поэт -
я так мало места занимаю,
что меня вообще на стуле нет!
Михаил МИШИН
ОН БЫЛ У НАС
-
Неумное дело быть еще одним "вспоминальщиком".
Тысячи знали его дольше.
Сотни - лучше.
Не повториться, говоря о нем, невозможно. Превосходных эпитетов у меня
не больше, чем у других.
Но удержаться трудно. Сколько в конце концов на нормального человека
приходится встреч с гениями?
При личном знакомстве больше всего поразило, что он есть. Оказалось,
Райкин - это не только где-то там, за облаками, в вышине, в телевизоре...
Нет, живой, оказывается. Сидит на стуле, переодевается, кушает ломтик
очищенного яблока, смеется тихонько.
Вообще хохочущим его не помню. Чаще улыбался. Иногда смеялся почти
беззвучно.
Артистизм определить невозможно. Бывают неартистичные артисты. Бывают
артистичные неартисты. Он был августейшим воплощением артистизма. Его
хотелось фотографировать в каждый данный момент времени. Говорят, у японцев
есть такая приправа, которая делает вкус курицы еще "более куриным", вкус
рыбы еще "более рыбным", и тому подобное. Вот в нем самом, казалось, есть
эта приправа. Если он уставал, перед вами был не просто усталый человек,
нет, перед вами была картина "Усталость". Если он сердился - это было
какое-то уж абсолютное негодование. Когда же он был грустен... О, вы видели
саму Грусть, печально грустящую своими невыразимо грустными глазами...
Как-то в начале нашего знакомства он позвонил поздно вечером, что-то
около двенадцати. (Вообще это льстило. "Тут мне вчера Райкин звонил..."
Знакомые немели.)
- Вы ночная птица? - грустно спросил он. - Вы сова или жаворонок?
- Сова, - ориентируясь на его интонацию, соврал я.
- Может быть, вы сейчас ко мне приедете? - еще грустнее сказал он. -
Если вам нетрудно.
"Трудно!" Помчался тут же к нему на Кировский.
Встретил меня грустной улыбкой. Посадил напротив себя за маленький
столик. И так печально вздохнул, что у меня защипало в носу.
- Мишенька, - очень тихо сказал он. - Я думаю, что спектакль, который
мы задумали ("Его величество театр"), будет мой последний...
И совсем уж скорбно замолчал. Я чуть не всхлипывал.
- Да-да, - произнес он с печальнейшим в мире вздохом. - И поэтому мы с
вами должны сделать его так, чтобы было не стыдно...
"Мы с вами"... Он со мной!.. Помочь!.. Господи, да все ему отдать!
Мозг! Душу! Нервы! Сейчас же!..
Да-да, он чувствует, что только я один в целом свете сумею написать
достойное вступительное слово к новому спектаклю... Другие авторы, конечно,
неплохие, но только мое перо...
Домой я летел на крыльях совы и жаворонка одновременно. Я сознавал
свою историческую миссию... "Мы с вами", - сказал он.
Я тогда очень старался. "Только вы!" - сказал он.
Через недели полторы я узнал, что такой же разговор у него состоялся
еще с одним... И еще с другим... Им он тоже сказал грустно-прегрустно:
"Только вы..."
Зато он получил три полновесных вступительных монолога к новому
спектаклю и сам скомпоновал из них один.
Кто имел право делать такие вещи?
Но эти грустные глаза...
Он был влюбчив и внушаем. Он влюблялся в нового автора, в артиста, в
художницу, в критикессу, в режиссера. Еще чаще влюблялся в собственные
идеи. Идея, овладевшая им, становилась в согласии с марксизмом материальной
силой.
Пришли вдруг в театр показываться два молодых артиста. Близнецы. Ну
действительно очень похожие. Райкин в них сейчас же влюбился, его ужасно
радовало, что они так похожи. "Надо же!" - восхищался он. Видимо, в голове
его возникли какие-нибудь "Два веронца" или "Принц и нищий". Немедленно
близнецы были приняты в театр. Первые дни Райкин только о них и говорил.
"Надо что-то такое с ними придумать, они же так похожи". Потом понемногу
престал говорить. Вскоре он уже вообще не знал, что с ними делать. Их
пытались вводить куда-то, это было нелепо и никому не нужно. И вот они его
уже раздражали, безвинные близнецы. К счастью - для него, конечно, - их
вскоре забрали в армию.
больше он о них не вспоминал.
У артистов его жизнь была непростая. С одной стороны, замечательно
работать в театре. который обречен на успех. С другой - сознавать, что ты
лампа, пусть даже и яркая, а рядом постоянно сияет этот прожектор. Впрочем,
были и такие, которые умудрялись не сознавать. Но вообще слабые скисали,
сильные - приспосабливались, самые сильные - уходили.
Поразительно, но он сам был ревнив к чужому успеху. Он ревновал, стоя
за кулисами, когда артисты его собственного театра заставляли смеяться
зрительный зал. Уникальный! Неповторимый! Он, Райкин!..
А вот ревновал - и все. Если бы мог, он бы всегда сам играл все за
всех.
Даже к молодежному спектаклю "Лица" он ревновал. Конечно. ему
хотелось, чтобы все было хорошо, в конце концов это все равно был его
театр, это были его актеры и в главной роли его сын... Но примириться с
тем, что будет спектакль без него? Надо бы придумать, говорил он мне, чтобы
я где-то в середине вышел с монологом. Или, может быть, в конце.
Резко отвергать эту идею и я. и Фокин. который ставил "Лица", и Костя
- мы боялись. Мы говорили: конечно, это было бы замечательно. Но ведь это
будет несоразмерно, говорили мы. Ваш выход уничтожит ребят, льстиво
говорили мы, это же совсем другой масштаб... "Масштаб" - это было нужное
слово. Он нехотя соглашался. Через день его опять накручивал кто-нибудь из
дежурных авторитетов - приятельница-театроведка, или старый друг, или новый
знакомый... И опять начинались муки.
Потом-то он уже гордился. "Лица" - это уже было его детище, это уже он
взрастил смену. Уже радовался.
И все же слегка ревновал.
Режиссеры в его театре не приживались. Начиналось с того, что он с
гордостью объявлял фамилию приглашенного постановщика. "Я его уговорил...
Гениально понимает именно специфику нашего театра!" Через месяц он уже
слушал этого режиссера, поджав губы. Потом ронял в кругу артистов: "Совсем
не понимает специфики нашего театра". Артисты с жаром подхватывали: "Не, не
понимает!.." Режиссер бесследно исчезал. Иногда успевал появиться второй.
"Чувствует наши специфику..." Все повторялось.
Кончалось тем, что начинал режиссировать сам.
С ним можно было не соглашаться. Но доказать ему что-либо было почти
невозможно. Во-первых, он был упрям. А во-вторых, у него был козырной
аргумент. Он не доказывал, а показывал. Как-то я был свидетелем, как на
репетиции он стал показывать каждому из артистов, кто из них как играет и
как надо играть. Я тогда понял буквальный смысл выражения "умереть со
смеху". Я был близок. Ничего подобного я больше никогда не видел. И уже не
увижу, конечно.
Авторов - как бы к кому не относился, а отношения бывали всякие -
считал людьми вспомогательными. Постоянно порывался сам менять текст -
вовсе не всегда к лучшему. Автор большей частью крепился, иногда не
выдерживал. Я тоже как-то пытался принципиальничать.
- Вы не так читаете. как написано, Аркадий Исаакович! Тут же мысль
уходит...
- Куда же она уходит? - ласково отвечал он. - Она не может уйти без
меня, а я же здесь...
Да, он был здесь. Открывался занавес, и на сцену, вздымая овации,
победно входил, вплывал, врывался этот флагман, этот линкор, в кильватере
которого барахтались шаланды авторов, до чьих суетливых страданий публике
не было никакого дела. Иногда мне казалось, что ей, публике, вообще не
важно, ч т о он говорит. Ей важно, что это говорит о н.
Возможно, это было справедливостью высшего порядка.
У меня есть уникальная афиша - предмет гордости, а больше стыда.
Уникальная потому, что моя фамилия на ней красным, а его, Райкина, - синим.
Это было давным-давно в Ленинграде, у меня чуть ли не первый авторский
вечер. И я - молодой, тщеславный осел! - попросил его принять участие,
почитать что-нибудь из будущего спектакля. "Вечер Михаила Мишина с участием
Аркадия Райкина" - так я себе это представлял. Ужасно радовался, что он
согласился.
И вот вечер. Все катилось более или менее нормально, я что-то там
читал, артисты выступали, зал посмеивался, пару раз похлопали. А потом на
сцене появился он. "С участием!.."
Назавтра мне звонили: "Говорят, ты вчера выступал на вечере
Райкина..."
"Райкин" - это открывало двери. Фамилия - пароль. Лицо - пропуск.
Куда только не ходили, о чем только не просили от его имени! "Билеты
на Райкина" - это была твердая валюта, в течение полувека не знавшая
девальвации. Ибо в течение полувека ни на одном спектакле с участием этого
человека не было ни единого пустого стула.
Назовите второй такой театр!
Слава - до анекдотов.
Один ворвался перед спектаклем:
- Товарищ Райкин, умоляю! Я сам с Киева, а билетов нет, я тут уже двое
суток сижу!
Райкин даже испугался:
- Да? Ну, ничего, сейчас я попрошу, вас посадят, может быть, в
оркестровую яму...
Тот кричит:
- Да не, вы не поняли! Мне ж до Киева билет надо!..
Достали ему билет.
Переход от полной любви к полному ее отсутствию у него мог быть
мгновенным и непредсказуемым.
День сдачи "Его величества" то ли главку, то ли министерству. Он -
сплошной нерв. Все плохо, вокруг все - бездельники. Тотальный заговор
халтурщиков и тупиц. Спектакль провальный, жуткий, самый худший из всех его
спектаклей. Это говорится так, что каждому ясно: именно из-за него
спектакль такой вот жуткий и провальный.
За час до начала сижу у него в уборной, делаю последнюю попытку
уговорить его выбросить первую сцену. Она мне никогда не нравилась, к тому
же она очень длинная. а спектакль и так идет больше трех часов. Вроде
убедил! Он как-то даже успокаивается, говорит, хорошо, что ты меня
уговорил, я и сам так думал.
В эту минуту влетает к нему в уборную артистка - очень в жизни милая
женщина! - и закатывает истерику: как можно снимать единственную стоящую
сцену (главное, что она там участвует), все без нее (сцены) рухнет и она
(артистка) тогда не успеет (подумать только!) сменить зеленое платье на
черное... Нормальный актерский бред.
Начинаю с ней спорить, чувствую, что Юпитер сейчас загрохочет громом и
поразит несчастную молнией.
И молния вылетает... Юпитер бледнеет как мел и тихим страшным голосом
объявляет, что сейчас же уезжает домой. Он и так давно на грани, но кое-кто
хочет его совсем добить, и этот "кое-кто" именно я, ибо как я мог даже в
мыслях покуситься на такую важную сцену, и вообще "вам наплевать на наш
театр!"
Артистка умело испаряется, а я потрясен, возмущен и оскорблен. Это
почему же, интересно, мне наплевать? А потому, гениально шипит он, что он,
Райкин, связан с этим театром уже сорок лет, а я...
А я - три. Это несокрушимый аргумент. Трясясь от обиды, выскакиваю из
уборной, сижу где-то в углу зрительного зала...
Ну, потом-то все как положено: цветы, овации. "Браво, Райкин!"
И уже меня по его велению нашли, и уже "Мишенька, ты что, обиделся?"
Ну, обиделся. И дальше что?
Я познакомился с ним, когда он был уже не молод, когда уже не было
прежней феерической энергии, когда он стал уставать. Но к этому времени,
как заметил один из моих умных приятелей, уже сам выход его на сцену стал
событием не столько эстетическим. сколько этическим. В последние годы после
каждого его спектакля зал вставал.
Он исключил однофамильцев. Кто-то сказал о нем "Паганини эстрады".
Никто не спрашивал - какой Паганини. Никто не уточнял - какой Райкин. Я
видел у него дома письма с одной фамилией на конверте. Почта не ошибалась.
Как он прорвался? Как выстоял? Кто вспомнит теперь фамилии тех, кто
что-то запрещал ему, что-то вычеркивал, что-то кромсал...
По Ленинградскому телевидению его в течение многих лет не показывали.
У невских вождей он был в особой немилости. Даже меня выкинули как-то из
невинной телепередачи только за то, что ведущий упомянул про мое
сотрудничество с Райкиным.
Вообще в любимой колыбели окопались тогда крепкие знатоки о
покровители искусств. Впрочем, в столице знатоков тоже хватало.
На вечере в честь его 70-летия важный деятель из Минкульта - то ли
союзного, то ли российского, - зачитывая адрес, очень душевно обратился в
Райкину:
- Дорогой Аркадий Александрович!..
Зал аж ахнул. Хотя чего особенного? Ну спутал управляющий ф.и.о.
одного из управляемых. Ничего страшного.
Другое дело, если б он спутал отчество, допустим, министра.
Назвал бы его, допустим, Петром Исааковичем.
...Кромсали и вычеркивали, запрещали и топали ногами. Рвали струны, в
общем. Но Паганини на то и Паганини, чтобы сыграть что угодно и на одной
струне...
Я-то, повторяю, застал его уже в другие времена. Он уже был народный,
а потом лауреат, а потом Герой... Он теперь был удостоен на высший уровень
управления. Так что прочим управляющим было до него не дотянуться.
Помню обсуждение спектакля "Его величество театр" товарищами из
культурного главка.
Первый сказал:
- То, что мы сейчас увидели, - просто гениально!
Второй его одернул:
- Не гениально, а это, в сущности, новая эпоха.
Долго спорили, кто Райкин больше - правофланговый или впередсмотрящий.
Райкин слушал, не возражая. Он вообще не произнес ни слова - от него
веяло ледяным дыханием Арктики. Лишь в конце он тихо заметил, что они, к
сожалению, не все поняли в его новом спектакле.
Они это съели.
Марксизм, учит "Энциклопедия", исходит из общественно-исторической
обусловленности гения. Райкин подтверждал правоту марксизма, как никто. Он
был нужен именно нашему обществу, нашему же и времени. Он был обусловлен. И
вот он был у нас.
ОН - был! При нем рождались, взрослели, старели, рождались, а он -
был. Как "Последние известия". Как Консерватория. Как аксиома.
Элегантный... нет, не как рояль, - как кларнет. Стройный,
черно-серебряный... Эти невозможные глаза, эта магическая улыбка, эта
чудная хрипотца...
Он ушел. когда все исполнил.
Когда ношу, которая лежала на его плечах, могут спокойно нести другие,
разделив ее соразмерно силам - у кого побольше, у кого поменьше, - нести
этот груз в одиночку уже нет необходимости. Да и кто мог бы вытянуть в
одиночку то, что вытянул этот человек?
Нет, необходимость сегодняшнего дня не обусловливает второго Аркадия
Райкина. Первый работал на то, чтобы этот день приблизить. Уж, конечно,
денек мог бы быть и посветлеее. Но это уже наши проблемы.
А он... Он был у нас.
ЕВГЕНИЙ ШЕСТАКОВ
СМОТРИНЫ
-
Как меня батюшка учил, поклон сотворила, сапожком топнула, платочком
махнула - и лошадкой по горнице! Два круга сделала, гляжу - присмирел
гостюшка. Как сестра советовала, на софу присела, прическу поправила и
вздохнула томно, аж свечи задула. Как по радио слышала, говорю изысканно:
- А по области - дожди! А вы как находите?
Покраснел кавалер, манишку клетчатую поправил, шляпку фетровую помял,
в сапоги смазные глядится.
- Дак, находим... Маманя урагана вот ждет, в огороде за пугалом
окопчик вырыла.
- А рейтузы на мне, - говорю, - шведские! Прямо из Женевы, в порту
куплены, два часа матроса уламывали, ну да это я к слову...
Он говорит:
- А мне батя женатому коня обещал и сбрую казачью, а неженатого порет
по разу на дню, а вчера оглоблей запустил по-отцовски, внука требует, а они
по дороге-то не валяются...
Я говорю:
- Губы мне всей семьей красили, три штуки извели, все разные, да
батюшка-то еще купит, я у него балована!
Он говорит:
- На медведя вот с братом ходили. Он в земле тихо сидел, пока
стреляли. А как матом крыть начали - вылез. Больше не ходили пока.
Я говорю:
- В Москве-то, говорят, ноне редко кто целуется. Чаще за ягодицы
хватают, просто живут. Агроном сказывал: поветрие такое...
Тут он встал, плечи расправил, манишку прищучил и говорит:
- Так что будьте моей женой, Авдотья Ивановна! А я за вас и в огонь, и
в воду, и в медные трубы, и в Бога душу. если надо!
Тут я встала, плечи опустила, рот пошире открыла и говорю:
- И я маме внука обещала! Усатого с гармошкой сразу-то не обещала, а
маленького в какашках посулила. Согласная я, и берите руку мою, какая на
вас глядит!
А за окном два бати и две мамани плачут и обнимаются. А куры в сарае
притихли, молчат, потому что это не их праздник, а наш, а им, курям,
испытание Господне и плаха поголовная. А корова себе мумукнула - и дальше
себе хрустеть. А кем она там хрустит - это уже не наше пьяное разгульное
свадебное дело!
Олег Солод
КАК Я БОЛЕЛ КОРЬЮ
Как-то в прошлом году мне случилось заболеть корью. Первой безупречно
правильный диагноз поставила моя старенькая бабушка, которая на четвертый
день болезни, когда еще все терялись в догадках, проворчала: "Гадостью
какой-то ребенка заразили". И лишь потом, через сутки, после серьезного
научного осмотра солидный профессор уверенно заявил:
- Все абсолютно ясно. Это псевдотуберкулез...
- Или моноклеоз, - добавил он после некоторого раздумья.
Диагноз бабушки показался мне ближе к истине, хотя я, к счастью, и не
был ранее знаком с предложенными мне на выбор безусловно достойными
заболеваниями. Впрочем, научный спор не затянулся надолго. Когда через день
я, богато украшенный красными пятнышками, прибыл в приемный покой больницы,
тот же профессор еще раз осмотрел меня и убедительно заявил:
- Как я и предполагал, это корь.
На всякий случай я не стал напоминать ему о нашей предыдущей встрече,
ибо иначе мне наверняка пришлось бы не воображать о себе и болеть
псевдотуберкулезом.
В общем, мы сошлись на кори, чему я, в принципе, рад. По крайней мере.
за время болезни я узнал массу полезных вещей и теперь умею лечить корь по
научному. Делается это следующим образом.
Первым делом больного следует уложить в постель, тщательно изолировать
от окружающих и предоставить самому себе. После проведения этих целительных
процедур следует не реже трех раз в сутки посещать несчастного и
осведомляться у него о ходе лечения, обязательно заставляя каждый раз
пересказывать заново все основные ощущения. В этом последнем, как мне
показалось, заключена вся соль. По крайней мере, мой лечащий врач и все
другие врачи, принимавшие участие в моем лечении, пользовались этим приемом
необычайно ревностно.
Первый раз я увидел врача на другой день после того, как приступил к
лечению. Очнувшись после тяжелого забытья, я обнаружил его над своей
кроватью.
- Здравствуйте, - произнес он столь фальшиво бодрым голосом, что я
поневоле поискал у него за спиной священника. - Как идет лечение?
Тогда я еще не знал, что лечение уже идет, поэтому в ответ лишь пожал
плечами.
Врач заметно погрустнел, тщательно выслушал меня, постучал согнутым
пальцем по ребрам, к чему-то прислушиваясь, потом сел на край постели,
достал блокнот, авторучку и спросил:
- Ну, как все началось?
К сожалению, в то время я еще не знал, что пересказывание своих
мучений является важнейшей целительной процедурой.
- Температура поднялась, - довольно вяло произнес я.
Врач поспешно записал это. после чего с явным нетерпением спросил:
- А еще?
- Ничего, - я снова пожал плечами.
Было заметно, что он серьезно раздосадован.
- Может быть, кашель? Или резь в глазах?
К сожалению, я не удовлетворил его ожиданий, и он ушел сумрачным.
- Больной очень плох, - послышался его приглушенный голос из-за двери.
Не прошло и десяти минут, как в дверь заглянул новый слуга Эскулапа.
По-видимому, нет нужды говорить, что после того, как я удовлетворил
его любопытство насчет хода лечения, он потребовал разъяснить ему, с чего
все началось.
Услышав эти слова, я заметно занервничал. Как и любому любителю
детективов, мне хорошо известен излюбленный прием следователей - заставить
подозреваемого неоднократно повторять свое алиби с целью уличить его во
лжи. Воображение живо нарисовало мне, как после первой же ошибки
ворвавшиеся по команде врача санитары потащат меня в ванную отмывать ложную
сыпь. Тем не менее, я решил бороться до конца.
- Температура поднялась, - произнес я с заметным напряжением,
тщательно следя за реакцией собеседника.
- Дальше, - произнес он нетерпеливо.
- Голова болела.
Он записал.
- А еще?
Я лихорадочно принялся вспоминать. По-моему, речь шла о кашле.
- К-кашель, - произнес я неуверенно.
Он встрепенулся, как охотничья собака, напавшая на след.
- Глубокий или нет?
- Глубокий, - ответил я решительно и попал в точку.
Он улыбнулся, похлопал меня по плечу и ушел.
От лечения я сильно устал и немедленно уснул. Проснулся я от того. что
кто-то сильно тряс меня за руку.
Их было двое. Один склонился надо мной и что-то говорил. Через минуту
я разобрал: он спрашивал меня, как идет лечение.
Никогда раньше я не встречал докторов с такой необузданной страстью к
выведыванию симптомов вашей болезни. Вероятно, это качество является
отличительной чертой врачей, специализирующихся на кори.
При этом чем тяжелее окажутся ваши мучения, тем больше радости
доставите вы вашему врачу. Столбик термометра, поднявшийся до сорока
градусов, приведет его в такое же возбуждение, как болельщика "Динамо"
победа над "Спартаком" в гостях. Лечащий врач моего соседа по койке пришел
в неописуемый восторг, узнав, что сильнейший зуд две ночи не давал его
больному заснуть. Тайком заглянув в историю болезни, я обнаружил там
крупную подпись "чесотка" и три восклицательных знака рядом с ней.
Втайне я даже думаю, что стоит вам заявить врачу, как прошедшей ночью
от причиненных мук вы в страшных мучениях испустили дух, и мы сможем,
наконец, увидеть желанный облик совершенно счастливого человека.
При всем этом необходимо твердо помнить одно - муки, входящие в
арсенал вашего повествования, должны не менее двух раз упоминаться в
соответствующих учебниках. Стоит вам невзначай пожаловаться на что-то не
предусмотренное теорией, и девять врачей из десяти придут к выводу, что
медицина в вашем случае бессильна.
Однако не следует увлекаться. Необходимо помнить, например, что
температура человеческого тела не может превышать сорока двух градусов.
Один знакомый, выслушав мои инструкции, немедленно вызвал врача и заявил,
что у него на градуснике шестьдесят пять. Это привело к тяжелым
последствиям - из инфекционной палаты его перевели в клинику
душевнобольных, где он, по-моему, до сих пор и находится.
Первый раз я проверил свою теорию на тех двоих. которые меня
разбудили. Я доверчиво поведал им о кашле, насморке, высокой температуре,
сыпи, чесотке, головных болях и головокружениях. Они не успевали
записывать, после чего долго благодарили меня и ушли под глубоким
впечатлением. По-видимому, среди коллектива врачей прошел слух о том, что в
седьмой палате лежит больной с исключительно интересными симптомами - на
следующий день их пришло человек семь. Последнему удалось выведать у меня о
судорогах конечностей, после чего он немедленно прекратил опрос и ушел
хвастаться перед коллегами.
Истинной виртуозности я достиг в день выписки. Накануне пришлось
потрудиться. Слух о моих замечательных страданиях дошел до заведующего
отделением, и мне устроили показательное прослушивание. Собрал
...Закладка в соц.сетях
