Жанр: Юмор
Магазин, юмористический журнал, подборка за 96/97
...З НОЯБРЯ
Год тот был жутко коротким. Ноября и декабря в нем вообще не
было. Год закончился двадцать второго октября. Главное -
объявили-то только за два часа, в десять вечера. Так, мол, и так
- по техническим причинам год заканчивается, завтра - первое
января. Двадцать второго день такой стоял солнечный, градусов
шесть было в плюсе, листья еще не все облетели. То есть за елкой
можно было съездить безо всяких сугробов, да и в магазин без
сугробов удобней идти. И на тебе, не могли предупредить!
Президент по телевидению выступил - дескать, я и сам узнал не
раньше вас, ну, может на час только раньше, но, конечно,
поздравляю вас с Новым годом, желаю всячески и так далее...
А назавтра вместо двадцать третьего - действительно первое
января: сугробы, снег, лыжи, спешно доставаемые, кубинская
революция.
Абонемент в бассейн на ноябрь - тю-тю! Билеты на кошачий
концерт в Филармонии - тю-тю!
— А у меня отпуск с пятнадцатого ноября должен был
начаться, — жаловался сосед. - Отпуск я ведь всегда с пользой
проводил. Врач знакомый мне что-то такое вкалывал, и я на весь
месяц - в летаргический сон. Разве не полезно? Так-то скучно, не
знаешь. чем заняться - а тут хоть выспишься. Компенсация-то хоть
будет? — спрашиваю. А мне отвечают - достойные люди, дескать, в
ноябре в отпуск не ходят, но компенсация все же будет, только.
конечно, денежная. А на что мне эти деньги? У меня месяц сна
украли!
Третьего января объявили: по техническим причинам завтра не
четвертое января, а опять первое. И опять новогодний праздник, и
кубинская революция. А тридцатого апреля говорят: извините,
завтра опять апрель начинается. Трава была уже зеленая, а тут все
снова: мокрые дороги, жалкие почки на деревьях, даже снег
кое-какой кое-где.
— А зарплата? А квартплата? — спрашивает народ.
— Зарплата, — отвечают. - будет вам еще раз выплачена,
конечно. - Но и квартплату придется еще раз внести.
— А вот я. спрашиваю, — двадцать седьмого. в восемь
вечера, шурину морду набил. Так что - синяки исчезнут? И можно
считать, что ничего не было?
— Пожмите вашему шурину руку, попросите его не сердиться,
считать, что синяки исчезли. Но в чисто физическом смысле - они,
конечно, не исчезнут. Что сделано - то сделано. Что сломано - то
сломано. Дано в морду - значит дано. И ничего не вернешь назад.
Явления природы - это явления природы. А поступки людей - это
поступки людей.
Да... В июле было пятьдесят девять дней, зато в июле -
только два: первое и второе. Недели были по восемь дней: между
пятницей и субботой появился еще один день - шестница. Но самих
недель было меньше.
А все-таки, несмотря на два апреля, больше месяца из моей
жизни украдено!
Сейчас 2040 год, недавно мне исполнилось 85, и уже, пожалуй,
пора подводить первые итоги. Я так мало успел в жизни, и поделом
шурин на той неделе набил мне за это морду. Ядерная физика, как
известно, давно запрещена, аномалий времени больше не наблюдается
(все-таки поступки людей и явления природы немножко связаны!) Но
мне до сих пор жаль этого месяца. Сколько бы я сделал, если бы
его у меня не украли!
— Ни черта бы ты все равно не успел! — заявил шурин. -
Месяц! Да у тебя столько раз был год и без мая, и без августа, и
неделя без вторника, и день, скажем, из двадцати часов всего.
Потому что ты это время черт знает на что тратил! У меня, правда,
тоже десяти лет в жизни не было...
(Он отсидел за занятия ядерной физикой).
Считал я, считал - действительно, лет тридцати у меня в
жизни не было. Стало быть. мне только пятьдесят пять? Может быть,
паспорт подделать?
Но эти морщины, эта сгорбленная спина... И, господи, как
трясутся руки...
Андрей ВОРКУНОВ
— Крещендо, товарищ!
— Спасибо, геноссе!
А то я не очень знаком с этим местом.
Мне ваше, мон шер, замечание лестно,
я вижу: вы — дока по этим вопросам.
Напутствие мастера — это немало,
особенно, если оно и по делу,
я чую: по вам заскрижали анналы,
хоть нынче, смотрите, толпа поредела.
Но это — пустое, ведь мы с вами выше,
нам с вами не к спеху, пусть лет через
двести,
пусть лет через триста потомки услышат
и скажут: "Крещендо, товарищ маэстро!"
И мы им ответим достойно и веско:
— Идите в болото, ребята-потомки,
нам вечная вечность — толстуха-невеста,
не надо пред ней лебезить или комкать.
С очами навыкат идти и сморкаться
в прибрежное золото бархатных кресел,
лишь ангелов пенье, да запах акаций,
да вздутые жилы, да крест (или крестик)...
Шумахер кричал, но Молчанер — ни звука,
и это явилось достойным ответом,
Шумахер скулил и кого-то аукал,
Молчанер сопел и плевался при этом.
Шумахер таращил пустые глазницы,
Молчанер прикрыл дальновидные очи,
Шумахер желал поскорее жениться,
Молчанер до этого был неохочим.
Они не сошлись, как вода с керосином,
они уважали друг друга не очень,
один из них был Горлоденера сыном,
другой — современным советским рабочим
Петр шел на петинг,
а Дмитрий на митинг,
был петин путь
веселее, чем митин,
был митин путь
поскучнее, чем петин,
разные песни
по-разному петь им
— а нет ли какой тут коммерческой тайны? --
спросил я намедни из таниной спальни,
и танина мама ответила с кухни
дубинушным голосом: — эх, щас как ухнем!
— так нет ли тогда тут строительной майны?
--
продолжал я взывати из таниной спальни,
и танина мама завыла тягуче:
— ну комо ж ты фьеро-то бесаль ме мучо?
— а нет ли, — спросил я. икая, — рыгтайма,
на свет божий выйдя из таниной спальни,
на что уже таня сказала весомо:
— ты шел бы куда-нибудь, хат мой и соул!
— коль так, то любовь свою выжгу напалмом,
--
сказал. запираясь я в таниной спальне,
и сон задушив в сна возжаждавшем теле,
слегка насвистав из мишеля-мабеля
хоть и не звался николаем,
но был он редкий николай,
и ни двора, и ни кола,
лишь баба толстая и злая,
ведь правда — полный николай? --
лицо, глаза, мускулатура,
не грек какой-нибудь, не турок,
а так природа создала,
и ведь нельзя сказать, чтоб плох,
а как бы с кем-то одурачен,
и вот — ни жигулей, ни дачи,
в горшке цветет чертополох,
посажен, вроде, наудачу,
но неудачно — видит бог,
и даже стих о нем — фигня,
неполноценный, куцый, вялый,
а раньше о других, бывало,
и рифм, и смысла, и огня,
и строф поболее, и чувства,
эх, николай, как это грустно...
Вадим ЖУК
Дом в переулочке. Белым покрашены рамы.
Мимо строения этого любо, отрадно гулять.
В светлом окне силуэт Катерининой мамы,
взгляд различит как порошею тронута прядь.
Катя - жена моя, все, что с ней связано, мило,
что с ее мамою связано - мило вдвойне.
Вижу - Татьяна Андреевна окошко открыла,
радостью светится и улыбается мне.
- Здравствуйте! Здравствуйте! Мир вам, Татьяна
Андреевна!
Взору очей ваших, что в этот час предложить?
В вашем высоком окне вы, как в сказке царевна,
я же, как волк и царевич готов вам служить.
Только скажите! - любые предстанут картины,
только мигните - и вмиг пред окном расцветут,
белые с золотом чудо-дворцы Палестины,
сине-сапфирное море, где Царь-Водокрут.
Или хотите увидеть сюжеты ночного Парижа,
или античных построек державную стать?
- Ты подошел бы, мой милый, к окошку поближе,
что ж я на всю-то на улицу буду орать...
Скромно, ты знаешь, живу я. почти на отшибе,
много ли нужно для тронутых старостью глаз
Что перечислил - я вижу цветное в "Тошибе"...
А покажи мне, что в прошлый показывал раз...
Что уж! Опять расстегну свои синие джинсы,
да оглянусь - из других не следят ли окон?
С Катиной мамой не выйдешь ни в джинны, ни в принцы...
Нате! Смотрите! Желание дамы закон.
Свой бег завершая, итоги
подводит двадцатый наш век...
По рельсам железной дороги
красивый идет человек.
Вглядись. и покажется странным
виденье, но это не сон.
Да! Это Каренина Анна -
прическа и платья фасон,
и очи. как темные грозы,
изящные руки... Постой!
Ее же убил паровозом
безжалостный киллер Толстой!
Не вышло! За годы в привычку
вошло все идти и идти.
И хоть бы одну электричку
она повстречала в пути!
Куда там курьерский, дрезина -
и то не остаться в живых!
Вокруг лишь качанье озимых,
да радостный шум яровых.
То солнце на рельсах, то иней,
шаги героини легки...
Не знает она, что вдоль линий
летят телефонов звонки!
И мудрый, как Тэтчер, диспетчер
тяжелую трубку берет,
путей дальновидный разметчик
пускает составы в обход!
С тобою сразиться готовы,
недобрый писатель Толстой!
"Товарный до Брянска? К Ростову!
Почтовый в Саранск? На шестой!"
Здесь точность нужна без пристрелки,
нельзя и в безделке спороть!
Веселые крутятся стрелки,
грохочет железная плоть.
А вечную Анну беспечно
ведет и ведет колея,
она даже слова - "диспетчер"
не знает. Да, Бог ей судья...
Хозяин железной дороги
бессменно стоит на часах:
"У ней же мальчишка, Серега..."
И прячет улыбку в усах.
ПЕТРОВИЧ ВМЕСТО ПЕТРА
В январе этого года группа видных деятелей культуры
Санкт-Петербурга - Алиса Фрейндлих, Олег Басилашвили, Михаил
Боярский, Вадим Жук, Андрей Петров, Александр Кушнер, Даниил
Гранин и другие, не менее уважаемые имена, обратилась к мэру
Москвы Юрию Лужкову с просьбой о перенесении памятника Петру I
(автор - народный художник России Зураб Церетели) в город на
Неве. Об этой инициативе уже сообщал ряд центральных изданий (см.
"Московские новости" 17.01., "Известия" 19.01., "Литературная
газета" 22.01. и др.) Редакция "Магазина" также считает для себя
необходимым высказаться по данному поводу.
Соображения приводимые в указанном выше письме, на первый
взгляд, весьма убедительны. Да, император, питал, как известно, к
Москве открытую неприязнь. Да, памятник великому преобразователю
России должен находиться в городе, основанном им и носящем его
имя. Казалось бы, все логично. И все же одно небольшое
обстоятельство мешает нам радоваться готовящемуся установлению
исторической справедливости. В который раз нас, как говорится, не
спросили. Решение, по имеющимся у редакции данным, принято за
закрытыми дверями и в середине лета планируется начать демонтаж
памятника, который за короткое время своего существования успел
полюбиться миллионам жителей столицы, стал, не побоимся сказать,
ее визитной карточкой. Причем, 20-метровый постамент этой
операции, в силу конструктивных особенностей, не поддается.
Видимо, по мысли отцов города, одиноко торчащий пьедестал
обладает самостоятельной эстетической ценностью и не нарушает
сложившееся архитектурно-планировочного единства московского
пространства. То обстоятельство, что непродуманное решение о
сносе памятника Дзержинскому обезобразило в свое время Лубянскую
площадь, не явилось уроком для власть предержащих.
В этом случае москвичам ничего не остается. как рассчитывать
на себя.
Спасение утопающих, как известно, дело рук самих утопающих.
Раз уж мы не в силах сохранить бесценное художественное
произведение, может быть нам удасться хотя бы как-то смягчить
последствия этого эстетического геноцида. К счастью, такая
возможность существует. Известный художник Андрей Бильжо
предлагает свой оригинальный вариант решения проблемы. Наш
корреспондент встретился с энтузиастом.
Студия мастера находится в одном из заповедных уголков
старой Москвы. Чисто, светло. Сквозь приоткрытое окно доносится
шум большого города. На столе дымится ароматный чай.
- Любите чаевничать, Андрей Георгиевич?
- Есть грех.
- Если не секрет, вы москвич?
- Можно сказать, коренной. Родился, вырос. Теперь вот живу.
- Мы знаем вас, как выдающегося мастера графики. Многим
читателям полюбился ваш смышленый герой Петрович. Но почему вы
решили обратиться к монументальному жанру?
- Время от времени художник должен обновляться.
- Желая установить Петровича на постамент из-под, так
скажем, Петра, имели ли вы в виду некоторую преемственность?
- Конечно, этот момент существует. Ведь в нашей истории
кроме белых пятен до сих пор еще немало и черных страниц. Одна из
них связана с царевичем Алексеем Петровичем. Их отношения с
отцом, как известно, складывались не всегда гладко. В этом, как я
сейчас понимаю, есть доля и нашей с вами вины. Вообще, конфликт
поколений проходит красной нитью через всю историю нашего
Отечества. Историю сложную. кое в чем даже изломанную. Вот и мой
Петрович по-своему символизирует наше непростое время. Трудности
переходного периода не могли не наложить отпечаток на его облик.
Видимо поэтому, облик этот далек от традиционных классических
форм. Но если уж исторический Петр возвращается на свою
историческую родину, то пусть его, в широком смысле, потомок
займет подобающее место в обновленной столице обновленной России.
- Как вы собираетесь вписать Петровича в сложившийся облик
Москвы?
- Честно говоря, мне пришлось решать весьма сложную задачу.
Следует напомнить, что в отличие от других мировых столиц, Москва
отличается неповторимым соотношением вертикальных составляющих.
Семь холмов, семь высотных зданий, ну и так далее... С
установлением памятника Петровичу мы создаем еще одну уникальную
триаду, мистическим образом подчеркивающую национальный
менталитет. В основании ее Храм Христа Спасителя, как символ
духовности и Петрович - воплощение народности, а венчается она
останкинской башней, олицетворяющей научно-технический прогресс.
Вы чай-то пейте.
- Спасибо. А не могли бы вы рассказать подробнее о самом
памятнике? Судя по его предшественнику, он должен быть достаточно
высоким.
- Да где-то метров шестьдесят-семьдесят.
- Предполагается ли освоение внутреннего пространства
объекта?
объекта?
- На первом уровне постамента будут располагаться
Институт экологии Москва-реки и клуб юных аквалангистов
(1, см.схему). Над ними планируется автостоянка на восемьсот
пятьдесят машин и рыбный ресторан (2). Поднявшись на скоростном
лифте (7), вы попадете в две симметрично расположенные картинные
галереи Марата Гельмана (3). В голове исполина, на уровне глаз,
разместится главный диспетчерский пункт городской пожарной охраны
(4). Венчать же все сооружение будет посадочная площадка для
вертолетов Московского ГАИ (5). И еще один подарок москвичам.
Ровно в 24 часа, с последним ударом курантов, Петрович на всю
столицу, включая новые районы, расположенные за МКАД, будет
объявлять: "В Москве полночь". Уникальную акустическую систему
обещает установить всемирно известная фирма Sony (6).
- Андрей Георгиевич, судя по всему сказанному, реализация
вашего замысла потребует весьма значительных средств. В состоянии
ли выдержать эти затраты городской бюджет?
- Могу твердо пообещать, что ни одного рубля из него на это
строительство выделено не будет. Памятник Петровичу - наш дар
родному городу к 851-й годовщине со дня его основания.
- Вы сказали "наш". Нельзя ли чуть подробнее.
- С удовольствием. Все расходы на сооружение памятника берет
на себя КВАЗИ-БАНК. Его президент Дмитрий Храповицкий - настоящий
русский меценат, родом из старинной купеческой семьи. Так же, как
и я - коренной москвич. КВАЗИ-БАНК давно известен своей
поддержкой отечественной культуры. В минувшем году он спонсировал
традиционный фестиваль органной музыки в Брянске, гастроли
тульского балета на Кипре. С его помощью вернулся на родину архив
Родзянко, выставленный на аукционе Сотби в Лондоне.
- Ну что ж, Андрей Георгиевич, остается вам только
позавидовать. А как вы полагаете, не согласится ли бы КВАЗИ-БАНК
стать и нашим спонсором.
- Что ж, чем. как говорится, черт не шутит.
МОЯ ПОЗИЦИЯ
Жить надо хорошо.
Питаться нужно вовремя.
Зимой надо ходить тепло
одетым.
Всегда нужно быть помытым и
Борис ХУДИМОВ аккуратно причесанным.
Писать рассказы надо
хорошо.
Текст должен быть
содержательным и интересным.
Фамилия у писателя должна
быть - ХУДИМОВ.
ПЕРВАЯ БРАЧНАЯ НОЧЬ
Вечер. Луна заглядывает в окно
и видит меня и мою молодую супругу.
Ночь. Луна заглядывает в окно и
видит меня.
Глубокая ночь. Луна заглядывает
в окно и видит мою молодую супругу.
Очень глубокая ночь. Луна
заглядывает в окно и видит меня.
Утро. Солнце заглядывает в окно
и видит меня и мою молодую супругу.
НЕ СУДЬБА
Я проснулся подтянутым, умытым,
причесанным. Прочитал пару книг,
поглядел на часы и понял, что не
судьба. Лег спать.
На другое утро я проснулся
совершенно другим человеком.
Прочитал пару других книг, поглядел
на другие часы и опять понял - не
судьба. Лег спать.
Утром я проснулся, глядя с
опаской на часы. Опять не судьба.
Лег спать. Больше не просыпался,
потому что - не судьба.
МОИ ВРАГИ
Василий Петрович Курочкин,
Иннокентий Ипполитович Сапожников,
Марья Петровна, Сидоров Савелий
Иванович, Бобриков Игорь Ильич,
Умалов Руслан Уралович, Армен
Рафаилович Миносян, Наполеон, Гачко
Олег, Лесничий Владислав Юрьевич,
Опанасенко Александр Александрович,
Сидоренко Петр Васильевич, Панин
Евгений Самойлович и Адольф Гитлер.
БОЛЬШОЙ ШУТНИК
Жил на белом свете шутник,
каких еще не было. Все он обращал в
шутку и очень умело. Если верить
людям, то такого большого мастера
пошутить еще не было.
Были у этого шутника ученики,
которые знали, что мастер обладает
главным секретом шутки. Но никому не
раскрывал шутник своей тайны.
Однажды пришла пора умирать
шутнику. И решил он передать главный
секрет шутки своему лучшему ученику.
Обрадованный лучший ученик вошел к
умирающему и приблизился ухом к его
устам. Шутник что-то прошептал.
- А? - переспросил лучший
ученик.
- Бэ, - ответил шутник и умер.
ЖИЛИ-БЫЛИ
Жили-были старик со
старухой и жила-была еще одна
старуха. Старик ушел к еще одной
старухе. И теперь жила-была еще
одна старуха со стариком и
жила-была еще старуха без
старика. Ну, таким образом,
дожили до смерти, разумеется. до
своей. Тут и сказке конец.
Кое-кто из нас тоже до
своей смерти доживает. а чтоб
сказку после себя оставить -
тут, брат, просто дожить до
смерти мало: нужно прожить жизнь
рядом со сказочником.
Саша + Марьяна = Дружба
Рядом была надпись:
Саша + Марьяна = Любовь
ПРАВИЛЬНЫЙ ЗАБОР Чуть выше было:
Саша + Марьяна = Плохие
Случилось мне гулять по улице. отношения
Вдруг мое внимание привлекла надпись Чуть ниже:
на одном заборе: Саша + Марьяна =
Неопределенность
Так и должно быть, подумал
я, по-другому нельзя.
Наталья ЛОГИНОВА
МОЙ ЖВАНЕЦКИЙ
Крайне субъективные заметки
ПИТЕРСКИЕ ЭКЗЕРСИСЫ
Ленинград в начале семидесятых был удивительным городом. В концертном
зале у Финляндского вокзала с неизменными переаншлагами выступал Сергей
Юрский, по "Сайгону" бродил неприкаянный, никому, кроме милиции, не
известный Бродский, в Мариинке репетировал "Сотворение мира" еще совсем
юный, пронзительно гениальный Миша Барышников... А сторожем в ВТО работал
Сеня Альтов. И это был самый замечательный сторож в мире, потому что с его
подачи мы, студенты, проникали сквозь все кордоны на самые-самые культурные
мероприятия. С помощью Семена мы попали и на тот вечер. Первый авторский
вечер Жванецкого. Жванецкий тогда совсем не был знаменит, жил в Ульянке -
сорок минут на автобусе от конечной станции метро, на улице Стойкости,
которую он называл улицей Терпимости. Его не знали в лицо, в отличие от
Карцева и Ильченко, и даже его пленки еще не начали свое победное шествие
по стране. Это был самый первый его вечер в Питере.
Зал ВТО содрогался от хохота так, что была дестабилизирована работа
соседствующего с ним ресторана. Народ, побросав выпивку и закуску, ринулся
выяснять, что происходит. И так переполненный зал вобрал в себя еще и
гурманов - тех, которые поместились, остальные, пытаясь приобщиться,
подтащили из холла к дверям зала исторические вэтэовские диваны и влезли на
них. Сеня Альтов, обеспокоенный сохранностью казенных интерьеров,
распорядился включить в фойе трансляцию, чем слегка пригасил ажиотаж.
Официанты, озабоченные исчезновением клиентов, пошли в разведку и не
вернулись. За ними потянулись раздатчицы и повара. И наконец, сдались
гардеробщицы. Заперев все выходы, бдительные бабульки приползли сюда же.
Такого зал ВТО не видел. В Питере появился новый кумир. Правда, кумир, не
признанный властями, что было принципиально важно в то время. И чтобы
повторить успех того вечера, автору потребовался добрый, а точнее, совсем
не добрый десяток лет.
- А как Петя? - спрашивает Жванецкий. Он всегда при встрече со мной
спрашивает: "Как Петя?", хотя прошло уже четверть века с тех пор, как мы -
два очкарика, студенты актерского класса Доната Мечика, два восторженных
поклонника таланта Жванецкого ходили за ним по пятам, надоедали, утомляли
и, может быть, тешу себя этой мыслью, помогали выжить в том полупризнании,
выстоять в полуподполье, куда загонял его тогдашний питерский официоз. С
одной стороны - такой успех в ВТО, и у Райкина в театре идет его программа,
с другой - "отец города" тов. Романов запрещает писать фамилию Жванецкого
на афише авторского вечера Жванецкого в концертном зале у Финляндского
вокзала - вечер был разрешен только при этом условии. И публика, радостно
аплодировавшая участникам - Карцеву-Ильченке и Юрскому, в полном недоумении
взирала на автора - в лицо его все еще не знали, фамилия широкому зрителю
тоже мало что говорила, да и откуда ее узнаешь - фамилию, если нигде не
написано, и говорить запрещено. В антракте публика обсуждала происходящее в
первом отделении:
- Какие молодцы Карцев и Ильченко! Здорово работают! Вот только зачем
они этого лысого взяли к себе в программу? Администратор он у них, что
ли?.. И нахал какой - даже текст не выучил - по бумажке читает!
НОКТЮРН НА ЛЕСТНИЦЕ
Если сегодня Жванецкий назначит вам свидание, а сам на него не явится, не
обижайтесь. И уж во всяком случае, не думайте, что он позволяет себе быть
необязательным в силу телеизвестности и повшенного материального
благосостояния. Он и раньше не отличался пунктуальностью.
Как-то пригласил он нас с Петей в гости. Все в ту же Ульянку, до
которой сорок минут трястись в автобусе, если, конечно, его дождешься. К
тому же этот автобус был ограниченного времени действия, то есть курсировал
только до двадцати двух вечера. А встреча была назначена на двадцать. Но не
отказываться же от приглашения своего кумира из-за какого-то паршивого
автобуса! Взяли бутылку сухого, колбасы, сыру, банку шпрот, батон
прихватили и - в путь. Приехали даже раньше времени. А хозяина-то еще дома
нет. Ну, да и ладно. Сели на лестнице. Ждем. Даже интересно - вот сейчас
двери лифта откроются, выйдет Миша, а мы тут - на лестнице. Сидим. Вот уж и
восемь вечера стукнуло. Ждем. Цитируем по памяти его произведения. И
почему-то не "Авас", от которого с ума сходит публика, и не "Города", очень
популярные тогда... Вспоминается почему-то совсем не смешное:
Я прошу мои белые ночи отпустить меня на Юг.
Я прошу мои черные ночи отпустить меня на Север.
Я хочу жить всюду. Мне нужно мое Черное море, мой Невский и мой город
Москва...
Не знаю, о чем думает коренной питерец Петя, когда цитирует, а я-то,
родившаяся в Ростове на Дону, выросшая на Камчатке, стремившаяся в Москву,
но оказавшаяся в Питере, и уже успевшая впитать в себя Невский и Исаакий, и
закоулки Кирочной улицы - да, именно Кирочной, а вовсе не
Салтыкова-Щедрина, как написано на табличке, и холодную вертикаль
Александрийского шпиля, эти строки произношу лично от себя и с полным
пониманием смысла. Я скучаю по моим камчатским вулканам, по холодной
Авачинской бухте, где можно купаться четыре дня в году, да и то, если
родители не узнают, тоскую по ростовским бульварам и нашему дворику с
остатками фонтана на Пушкинской улице, я обожаю Москву - еще чужую, но уже
любимую, и поэтому с особым восторгом:
... А когда мне наскучит тишина, я рухну в Москву, еще тихий и
вежливый. И мне здесь покажут! Меня здесь заставят быстро двигаться и
брать, не торгуясь, и не торгуясь отдавать... Потому что желающих столько,
что желаний значительно меньше...
Экспрессия, непонятным образом заложенная в тексте, рождает энергию,
мы декламируем хором, увлеченно, не обращая внимание на людей, которые идут
мимо нас по лестнице в свои скучные квартиры, не останавливаясь, чтобы
послушать наш восторженный дуэт. Впрочем, и не мешая. И мы продолжаем:
... Мы создаем давку от своего количества, и получаем синяки от
кошелок - своих и чужих, на бедрах - своих и чужих, вашей жены и не вашей.
Особенно в час пик! Когда полуголые курицы расплющиваются...
Полуголые курицы напоминают о скучающей в сумке колбасе. Мы смотрим на
часы - половина одиннадцатого. Последний автобус был в десять.
- Ничего, - оптимистично констатирует Петя. - Он на такси приедет.
О том, как мы будем возвращаться из гостей, даже если в эти гости
попадем, думать не хочется. А есть, наоборот, хочется. Но как-то неловко -
сожрем все сами... А Мише, значит, одинокую бутылку... Петя предлагает и
бутылку употребить, чтобы не создавать неловкости.
Ну, хорошо, только еще немного подождем. И вспомним еще несколько
строчек. Меня особенно будоражат:
... А вот встречаются молодые, серые, в серых глазах, серых
костюмах...
Я знаю этих "серых". Петя не знает, что я знаю. И Миша не знает. И не
нужно никому знать. Но мне-то не забыть этот допрос в камчатском горкоме
комсомола: "Вас не устраивает политика партии? Кто думает так же? Кого вы
знаете в Москве?". И судороги от страха, что сделают обыск, найдут записную
книжку с московскими телефонами и потащат, потащат вереницы людей и у всех
будут спрашивать: "Так вы считаете, что правительство неправильно ввело
войска в Чехословакию? Вы, значит, несогласны с генеральной линией?" Боже,
кошмар какой. Нет, я согласна, согласна, я очень люблю генеральную линию.
Только стрелять в живых людей - нельзя. "А кто еще так думает?" И они
совсем ненамного старше меня, эти молодые, серые мальчики, но у них есть
какая-то особая власть задавать мне вопросы, на которые я не знаю как
ответить, и исключать меня из комсом
...Закладка в соц.сетях
